Глава 3: Глава 3. а потом любовь сгорает дотла

Мародёрские каникулы никогда не заканчиваются хорошо. Джеймс усвоил это методом проб, ошибок и разнообразных тревог — не говоря уже о том разе, когда они заблудились в тумане где-то под Ньюкаслом и случайно разбили лагерь на кладбище.

Жутко.

Но сейчас всё иначе. Во-первых, это, в общем-то, не каникулы. Во-вторых, Эванс спит у него на груди. В-третьих, её родители занимают комнату прямо по соседству.

Что, по большому счёту, является изрядной занозой в заднице.

Он не мог не приехать. Не после того, как она объявилась на его пороге в платье подружки невесты — белая, трясущаяся: «ты должен меня остановить, я убью её, правда убью». Он однажды посмеялся над ней, когда она сказала, что Петунья губит всё, к чему прикасается, — но больше никогда. Это распространяется даже на собственную свадьбу этой девицы.

Он до сих пор не до конца понимает, что именно произошло. Он не уверен, что кто-либо понимает, кроме самих сестёр Эванс. Была ссора — разумеется — и Петунья швырнула в Лили чем-то — на её плече синяк, — и, зная Эванс, зная её реакции и рефлексы так, как он их знает (дрался с ней, дрался рядом с ней, учился у неё и учил её), она, вероятно, была в волоске от того, чтобы зашвырнуть Петунью проклятием прямиком в Святой Мунго и насквозь — на кладбище; и вот тогда, подозревает он, она аппарировала к нему.

Другое, чего Джеймс Поттер не до конца понимает, — как они прошли путь от «давай никогда больше не выходить из этой комнаты» до, ну, этой комнаты, в которой они находятся сейчас, вместо той, из которой не собирались выходить. Вот вам и свадьбы: они заставляют людей делать нелепые вещи.

(Мысль о том, что однажды он и Лили…)

Она шевелится и вздыхает ему в плечо.

— Не спишь?

— М-м, — стонет она. — Заче-е-е-ем?

Как плечо, ты голодная, тебе что-нибудь принести?

Проблема в том, чтобы… встречаться с Эванс — он раньше особо не вдумывался в детали, не дальше «она gorgeous и я её люблю», — а теперь у него есть её сумасшедшая сестра, и её папа, не особо впечатлённый тем, как он дразнит её на публике, и то, что она никогда не носит пижаму, потому что предпочитает спать в его рубашках, и тот факт, что она ест на завтрак овсянку — до того невыносимо скучно, что слов нет, — и все эти инстинкты, велящие ему обращаться с ней как с фарфоровой куклой, когда он прекрасно знает, как она это ненавидит. Да и не пришло бы ему такое в голову до того, как они… до. Какого, чёрт возьми, чёрта с ним не так? Она не его мама, которую нужно холить и лелеять, держать перед ней двери и прикладывать лёд к её ноющей голове, когда она возвращается домой вечером.

Джеймс прямо сейчас занят перекалибровкой всего своего представления об отношениях «на долгосрочную перспективу». Ради неё. (Жалкое зрелище. С другой стороны, он всегда ненавидел, когда его посылали за теми ледяными компрессами для мамы.)

— Ты слишком много выпила, — говорит он вместо этого.

— Это ты открыл огневиски.

— Ты выглядела так, будто тебе нужно. Только не настолько.

Она смеётся.

— Спасибо за это.

— За что?

— Что поехал со мной сюда.

— Эванс, — говорит он с размахом, — я бы последовал за тобой на край земли. Только, понимаешь, романтическим образом, а не странным.

Лили снова смеётся — свободно, с дымком.

— Три года назад ты бы этого уточнения не добавил.

— Насколько я понимаю, именно поэтому ты встречаешься со мной сейчас, а не три года назад.

Она хлопает его по груди.

— Твоё понимание не так уж бедно, как я когда-то полагала.

— Милосердный Мерлин, комплимент. Замри, моё бьющееся сердце — одно доброе слово от тебя, и я вижу звёзды, Лили, честно. Фейерверки взрываются у меня перед глазами.

Она прячет лицо у него в плече; её плечи трясутся от хихиканья. Большой и указательный пальцы, натёртые палочкой, скользят по его рёбрам, забираются под рубашку, и он вздрагивает от её холодных ловких пальцев на коже.

— Спасибо, — говорит она снова. — О, Джеймс. Спасибо.

Он перекатывается, укладывает её в изгиб своего тела, перекидывает ногу через её бёдра.

— Только представь, если бы ты встречалась с гигантским кальмаром. Его бы здесь сейчас не было.

Новый взрыв хихиканья, тёплого, разбегающегося по его шее, по ключице.

— Завтра, — говорит она, — поможешь мне кое с чем?

— Конечно.

Ухмылка. Он её чувствует — ощущает пальцами в темноте.

— Я хочу перекрасить каждое платье подружки невесты в этом доме, и все вещи Петуньи, и каждую скатерть и полотенце, и ёбаный розовый флажковый декор в банкетном зале — в чёрный.

Джеймс делает паузу.

— Не-е, — говорит он. — В зелёный. Под твои глаза. Я возьму флажки и скатерти, если ты возьмёшь платья.

— Под мои глаза?

— У тебя потрясающие глаза, Эванс.

— Хм, — снова говорит она. — Слушай, когда мы поженимся, я не приглашу Туню, и у меня не будет шестиярусного свадебного торта, похожего на трибуны местного крикетного поля, только криво и в глазури.

(Однажды — он и Лили.)

— Не мне это говори, — говорит он. — Говори Сириусу. Он шафер.

— Чего?

— Шафер организует свадьбу. Мой папа организовал свадьбу дяди Чарли и тёти Дореи — это был сущий бедлам. Я в какой-то момент упал в утиный пруд. Мне было года три, это был лучший день в жизни.

— Нет! Правда? А невеста?

Джеймс честно озадачен.

— Ты хочешь сказать, маггловские девушки должны организовывать свои свадьбы сами?

— Это считается правилом хорошего тона, да.

Лили теперь подпирает локтем, ухмыляясь ему сверху.

— Блин. Ну а в чём тогда смысл шафера? Он затем и нужен, чтобы снимать с тебя всю эту мороку.

— По-моему, магглы считают, что шафер нужен, чтобы не дать жениху сбежать.

— О, — говорит Джеймс. — Ну. Тут Сириус нам точно не понадобится.

Её волосы рассыпаются по плечам; он ловит красно-каштановую горсть и пропускает густые тёплые пряди сквозь пальцы.

— Когда будем покупать кольца, — говорит она, — можно нам будет серебряные?

— Серебро тускнеет, — говорит Джеймс. (Серебро — это Слизерин.)

Лили вспыхивает — совсем чуть-чуть.

— Да, — говорит она. — Но оно напоминает мне о тебе… о тебе в Лесу, знаешь, на Хэллоуин, о том, какими были твои глаза, и… вообще всё.

Всё: её губы на его, то, как она вздрагивала и цеплялась за него на ветру, и то, как она позволила донести себя на руках под Мантией целый пролёт лестницы, пока оба не рухнули наверху, дёргаясь и захлёбываясь глупым, радостным, восторженным смехом.

— Ладно, — говорит он. — Серебро. И позволишь ты мне, наконец, купить тебе украшения? Браслет, или серьги, или цепочку — вот сюда.

Он прикладывает кончики пальцев к впадинке между её ключицами, под горлом. Она склоняет голову и целует тыльную сторону его ладони, волосы падают ему на лицо.

— Может быть.