Глава 1: Новая глава

У дней рождения очень мало логики и смысла.

Особенно сейчас, на середине его подросткового возраста, дни рождения значат всё и не значат ничего. Каждый год порождает нелепый обряд посвящения — как Мальсибер, трахающий барменшу в хогсмидский уикенд своего шестнадцатилетия в прошлом семестре, или Эйвери, с энтузиазмом планирующий поставку запрещённого вещества из восточного блока к своему грядущему апрельскому дню рождения. Единственный день рождения, который волнует Северуса, — семнадцатилетие, когда он официально станет совершеннолетним, но и его, скорее всего, отметят без особых торжеств.

Он ненавидит надуманную поверхностность всего этого — сухой торт и сентиментальные открытки, до которых никому на самом деле нет дела. Не то чтобы он когда-либо получал открытки от кого-то до знакомства с Лили Эванс, а ближе всего к праздничному торту он подошёл с кремовым яйцом «Кэдбери» на своё десятилетие.

И в отличие от подарков его друзей, которые, казалось, становились только экстравагантнее и интереснее, подарки Северуса с каждым годом становились всё хуже.

В доме Снейпов, впрочем, каким бы дерьмовым ни был подарок, чувствовать что-то меньшее, чем безмерную благодарность, — не лучше военного преступления. Именно по этой причине его мать, Эйлин, шипит его имя, когда он тупо таращится на зажигалку, которую протягивает ему отец, Тобиас.

— Вот! Что я тебе говорил? — ворчит Тобиас, зажимая сигарету между тонкими, сухими губами. Хотя ему лишь за тридцать, у Тобиаса лицо потрёпанного мужчины вдвое старше. — Неблагодарный хмырь, вот он кто.

Северус недоверчиво смотрит на отца.

— Она наполовину пустая. Она… она твоя. Я видел, как ты пользовался ею вчера.

— А ты чего ждал?

Тобиас делает неглубокую затяжку, вытряхивая пепел в грязную пепельницу «Ман Сити».

— Ёбаную… как её? Метлу? Наворочанную тачку?

— Для этого пришлось бы пошарить по карманам чуть дальше, чем…

Тобиас отвешивает ему звонкий подзатыльник.

— Ёбаный умник, вот ты кто, — бормочет Тобиас. Он встаёт, включает телик и снова устраивается на потрёпанном диване. Мутный стакан с янтарной жидкостью — на расстоянии вытянутой руки.

Эйлин стягивает свои тёмные волосы в узел резинкой, бросает Северусу смутно сочувственный взгляд, закуривает свою сигарету и ускользает на кухню. Северус продолжает сидеть, сжимая зажигалку и тупо глядя на ужасное телешоу, которое смотрит отец на Би-би-си. Ровно в тот момент, когда закипает чайник, а Тобиас обзывает одного из участников «конченым ёбаным идиотом», Северус поднимается к себе в комнату и хлопает дверью.

Остаток загубленного вечера он проводит лёжа на кровати. К половине десятого он дочитал школьные учебники вперёд и совершил мучимый виной онанизм в пыльный носок, найденный под кроватью.

Он не новичок в пошлом воображении, и он старается не думать о ней, но недавно размытые лица анонимных особ преобразились. Это она — но никогда не она целиком. Вместо этого он видит её в вульгарных вспышках кроваво-красного и бледно-персикового. Он знает её губы, и глаза, и то, как загибаются её пальцы, и форму её бёдер летом, когда они обнажены и тронуты солнцем. Он знает, что это она, и этого достаточно. Когда дело сделано, нет похотливого послесвечения — только вечно знакомое, ползучее чувство ужаса, бегущее по венам, как вирус.

Он уверен, что эндорфины не должны работать именно так.

Он пытается очистить мозг, но мысль застряла, как упрямый заусенец. По мере того как мрачнеет настроение, он смотрит в потолок, хмурый, измождённый, и чересчур долго изображает из себя труп.

Труп с носком на члене.

И тут — стук. Три удара подряд, полные целеустремлённости, которой лишена его мать, и деликатности, которой его отцу было бы не достать.

— Сев? Сев, это я. Можно войти?

Приглушённый голос ввергает Северуса в панический режим.

— Нет! Э… — говорит Северус, ругаясь сквозь зубы и стягивая с себя обвисший носок. Он выпрыгивает из кровати так резко, что голова кружится, поправляет трусы и натягивает коричневые брюки. Стакан воды комнатной температуры с тумбочки стремительно выливается на руки в жалкой попытке гигиены. Найдя наименее вонючий джемпер, запустив испачканный носок в неуклонно растущую кучу одежды в углу и ударившись рукой о шаткий шкаф, Северус открывает дверь — краснолицый и слегка потный.

Странно видеть Лили, стоящую в его дверях; она не переступала порог его дома с лета перед третьим курсом. Она прекрасна — как обычно — в любимом верблюжье-коричневом пальто с белым мехом, доставшемся ей от бабушки. Полы её синих расклешённых брюк зависают над лодыжками, чуть выше любимых фиолетовых платформ. Её розовые губы потрескались от зимнего холода; она их смачивает и ухмыляется, уверенная как никогда.

— Приве-е-ет!

— Как ты вошла?

Улыбка Лили сходит на нет.

— «Рада тебя видеть», между прочим, тоже.

— Ты знаешь, что я не люблю, когда ты приходишь, — бормочет Северус, глаза мечутся по тусклому, кисло пахнущему коридору для убедительности. — Мы договорились встретиться в парке в половине седьмого. Я прождал там больше часа…

— Сев…

— И… и какой-то выскочка-мелкий засранец швырнул в меня грязью, — говорит Северус, чувствуя, как с каждым словом его тенор становится всё более жалким. — Ему было не больше семи, ради всего святого…

— Послушай, я никак не могла вырваться, ясно? — огрызается Лили, нервно оглядываясь через плечо. Она понижает голос. — Прости! Папа сказал, что моя комната — свалка, пришлось убирать. А твоя мама меня впустила. Она выглядит немного неважно.

— Или твой папа всё ещё меня ненавидит и хотел не пускать тебя ко мне, — говорит Северус, начисто игнорируя упоминание матери. — Не то чтобы твоя комната вообще когда-нибудь была особенно чистой.

— Всё-всё-всё для тебя кровавый заговор, да?

Лили прислоняется к дверному косяку, шея вытянута к небу, словно в поисках божественного руководства.

— К тому же он, строго говоря, не знает, что я здесь.

— Ты сбежала из дома?

— Туни меня прикрывает.

Северус фыркает, скептически глядя на Лили из-за тёмных занавесей длинных жирных волос. Он оглядывается через плечо, убеждаясь, что никаких компрометирующих предметов не лежит на виду, и отходит в сторону.

— И как ты её уговорила?

— Она мне должна, — говорит Лили с пожатием плеч, проскальзывая мимо Северуса с лукавым изгибом губ. Затем она прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и говорит нарочито-пафосным тоном: — О, Северус, неужто наша дружба в таком упадке, что ты не ждал, что я пожелаю тебе счастливого дня рождения?

— Не знаю, — говорит Северус, отказываясь подыгрывать. Он прикрывает за собой дверь, его желтоватая фигура резко контрастирует с облупившейся светло-зелёной краской двери. — Ты мне скажи.

— Не будь мудаком, — говорит Лили, разглядывая его с настороженной улыбкой. Она вручает ему коробку прямоугольной формы и усаживается на его кровать. Тут же она замечает старую стеклянную банку, гордо стоящую на тумбочке; вздутый ком погружён в раствор-chartreuseного оттенка. — Это что?

— Кишечный тракт каппы.

— Ты знаешь, как их достают?

— Разумеется.

— Их вырывают, пока каппа ещё жива! — восклицает Лили. Она поднимает банку и разглядывает ближе, нос прижимается к стеклу, сплющиваясь на кончике так, что она становится похожа на свинью.

— И что? Это не тёмная магия.

Когда он садится рядом с ней, тот факт, что он только что отчаянно дрочил на этой кровати, не ускользает от него. Он не совсем уверен, что чувствует — смущение, смутное возбуждение или тревогу, что он не смущается так сильно, как, по его мнению, следовало бы.

— Это жестоко, — говорит Лили, одаривая банку долгим гневным взглядом, прежде чем вернуть её на тумбочку. — То, как их достают, — жестоко.

— Уже неважно, правда? — раздражённо говорит Северус. — Она мертва. И я копил на неё всё лето, так что заткнись уже об этом…

Он уверен, что она бормочет «отвратительно», но это тонет в звуках рвущейся обёрточной бумаги. Она осталась с праздников — с оленями, рождественскими ёлками и звёздами — и завёрнута из рук вон плохо. Длинные полосы Скотча покрывают изнанку, скрывая очевидные разрывы; упаковка подарков никогда не была сильной стороной Лили. Он швыряет обёртки на пол, открывая толстую серую книгу.

— «347 зельеварных диковинок Советского Союза», — читает Северус. Он листает страницы — хрустящие, новые, чистые — и поворачивается к Лили с печальной улыбкой. — Спасибо.

Словно не видя банки с каппой, Лили сияет и подвигается к нему. Он застывает, когда её волосы касаются его плеча тяжёлой волной каштанового. Он чувствует её запах; он не может выделить, что именно за аромат, но он приятный, девчоночий и чересчур отвлекающий. Он уже не совсем уверен, какие слова в книге.

— Я решила, что тебе это понравится, — со знанием дела говорит Лили. — Смотри, тут целая глава про мутные зелья из деревень Чехословакии, которые применяют во время беременности. И тут глоссарий редких трав, ты должен посмотреть на те, что встречаются только в высокогорье Украины. И там объясняется, как лучше всего выжимать их соки. И…

— Ладно, ладно, дай я сам почитаю, — говорит Северус, отодвигая книгу от Лили.

Она хихикает — мягко, приятно. Тепло её дыхания вдоль его шеи скручивает его желудок в узлы.

Его внезапно накрывает волной благодарности, мимолётным чувством умиротворения, будто он выпил флакон эликсира эйфории. Обычно он гостит у неё, пока тяжёлые вздохи и подрагивающие усы её отца не выгоняют его. Дом Эвансов тёплый и гостеприимный, скромный и знакомый, пахнущий жарким, новым лаком для ногтей и лаком для волос Петуньи. В чудовищно розовой спальне Лили — среди плакатов мужчин в обтягивающих брюках и порванных обложек пластинок — он чувствует себя больше дома, чем в собственной гостиной.

Так что это непривычный комфорт — иметь её здесь, не замечающую его истертых одеял, его убогого шкафа и облезлых обоев. Вместо этого она занята чтением вслух названий подержанных книг, сваленных на его тумбочке, изредка цокая языком от неодобрения. Его лампа подсвечивает красноту её волос неземного рода сиянием, а приятный напев её голоса дарит ему прилив оптимизма. Будто ночь теперь полна неразличимого рода потенциала.

Если существует универсальный сценарий для такой волны эмоций, Северус не знает своих реплик. Поэтому он импровизирует, заполняя тишину первым, что приходит в голову.

— Мама купила мне новые ботинки, а папа подарил ёбаную бэушную зажигалку.

Лили замечает зажигалку рядом с кучей книг, берёт её и начинает вертеть в руках. Она смеётся — легко, с ноткой жалости — и он знает, что не за его счёт.

— Твой папа такой странный.

•••

Час и пять карточных партий спустя Лили смотрит на часы.

— Пол-одиннадцатого! Время для второй части твоего дня рождения! — говорит Лили, собирая карты обратно в потрёпанную колоду.

Северус хмурится.

— Чего?

— Ну, как говорят, ночь молода, — объясняет Лили. — И я уверена, что ты не хочешь играть в карты всю ночь.

Северус смотрит на колоду и пожимает плечами.

— Я не против.

— Ерунда. У меня кое-что запланировано.

Лили спрыгивает с кровати и встаёт перед ним, и мозг Северуса немедленно прыгает к самому непристойному, что может вообразить.

— Так вот, знаешь то место на Норвуд-роуд? «Чёрный лис»? Сегодня у них поп-вечер. Танцы и всё такое!

— «Чёрный лис»? Ты несовершеннолетняя.

— Я знаю, но…

— Я несовершеннолетний.

— Да, я знаю! — отрезает Лили. — Но вчера я была на хай-стрит в том магазине пластинок, который ты ненавидишь, и наткнулась на одного парня, Джонни. Уверена, я тебе о нём рассказывала. Его мама с моей мамой дружат, так что он, можно сказать, был рядом в моём детстве, понимаешь? Век его не видела, но мы поболтали, и он сказал, что может провести меня через чёрный ход, без проблем.

Северус прищуривается.

— Ты ожидаешь, что я увяжусь на свидание с незнакомцем в качестве подарка на день рождения.

— Это не свидание! — восклицает Лили, мотая головой. — Боже, нет. Я сказала ему, что мы с другом хотели бы попасть внутрь, и он сказал, что поможет. У него там кореш работает.

— Ты не видишь тут скрытого умысла?

— Чего?

— Какой-то мудак, которого ты едва знаешь, говорит, что может провести тебя в задрипанный бар, и это не кажется тебе хоть капли подозрительным?

— Капли подозрительным, но давай! — говорит Лили, с трудом сдерживая возбуждение и тряся Северуса за плечи. — Будет весело! Живи немножко! Я знаю, ты не любишь танцевать, но… но… подумай только о всех этих людях там, которые будут позориться на полную! Должно быть забавно смотреть, как думаешь?

Северус поджимает губы, чешет внутреннюю сторону запястья.

— Может быть.

— Это «да»! — визжит Лили, улыбка широкая и неприкрытая. — Отлично, теперь только переоденься из этого джемпера.

Северус небрежно потягивается, поднимая руки над головой, и успевает быстро принюхаться под мышкой тонкого серого джемпера. Пахнет нормально.

— Зачем?

Лили поднимает брови и хихикает.

— Сев, надеюсь, ты не пытался быть незаметным.

— Просто скажи, — умоляет Северус, всё ещё изучая джемпер на предмет дыр или пятен, которые мог не заметить.

— Тебе нужно что-нибудь поинтереснее, вот и всё, — объясняет Лили, глаза гуляют по крошечной комнате, будто она завалена потенциальными костюмными заменами. — И ты перегреешься в этом.

— Ну а ты что наденешь? — спрашивает Северус.

С размаху Лили наконец снимает пальто, открывая нечто новенькое: золотой топ-бандо, полы которого зависают в дюйме над пупком. С усилием Северус не даёт челюсти отвиснуть, но его глаза шире галлеонов.

— Наконец-то! Я умирала от пота! — говорит Лили, руки на бёдрах. — Ну, как тебе?

Северус уставился на её весьма обнажённое, слегка веснушчатое плечо.

— Неудивительно, что твой папа не знает, что ты вышла. Он бы убил тебя раньше, чем ты дошла до двери.

— Будь серьёзен, — говорит Лили, рассеянно взбивая волосы.

Северус прочищает горло, голос слегка фальшивит.

— А куда делась остальная часть твоей рубашки?

— Ладно, ладно, это немного чересчур, я знаю, — признаёт Лили, оттягивая край так, чтобы он прикрыл половину пупка. — Но я хотела надеть что-то красивое.

— Красивое?

Он смотрит на неё тем, что может лишь надеяться критическим взглядом, но это трудно поддерживать, когда его глаза мелькают к её совершенно лишённой лифчика груди.

— Это не совсем вечерний наряд.

— Он и не должен им быть, — говорит Лили, звуча довольно уязвлённо. В её глазах — обвинение, холодное и пронизывающее. Северус почти вздрагивает. — Ты думаешь, я выгляжу как шлюха, да?

— Н-нет… то есть… может быть, нет, — говорит Северус, балансируя на грани бессвязности, пока брови Лили поднимаются с каждым словесным спотыканием. Он вздыхает, голос натянут, отводит взгляд и говорит с её левым бедром. — Но ты не можешь ждать от мужиков какого-то ёбаного уважения, одевшись так. Выглядит как банный купальник.

— Это несправедливо! — кричит Лили, открывая его сломанный ящик комода, заполненный ничем, кроме пергамента и пары носков. — Ты мужик — ты меньше меня уважаешь из-за этого?

— Ёбаные ведьмы, Лили. Это другое — прекрати копаться в моих вещах! — говорит Северус, с грохотом захлопывая ящик.

— Что-то прячешь, значит? — дразнит Лили, тыча его в живот. — Грязные журнальчики?

— Нет, — говорит Северус, краснея.

Лили скрещивает руки и снова плюхается на кровать. Её глаза метаются от куч грязной одежды в углу к шкафу.

— О! У тебя всё ещё есть рубашка, которую мне подарила моя мама, да?

Северус хмурится.

— Увы.

— Эй!

— Что? Ты знаешь, что мне никогда не нравилось, как твоя мама обходится со мной как с ёбаным ящиком для благотворительности.

— Она желает добра. Ты же знаешь.

— И ты уверена, что она не прикалывалась? Учитывая, насколько уродлив этот… этот пейслийный кошмар.

— Ты драматизируешь.

Северус открывает свой скрипучий шкаф и вытаскивает одинокий лоскут цвета из скудной коллекции тусклых чёрных, серых и тёмно-зелёных вещей. Рубашка в вопросе действительно является пейслийно-цветочной комбинацией жёлтого, зелёного, розового, синего и коричневого. Он швыряет её Лили на колени с гримасой.

— Блин! — смеётся Лили, поднимая рубашку и трепеща ею, как плащом тореадора. — Я, кстати, забыла, как она выглядит.

— Что ты имеешь в виду, так это… — начинает Северус, выхватывая рубашку из рук Лили. — Что ты забыла, что рубашка, измазанная в собачьем дерьме, выглядит лучше этой.

— Она…

— Дерьмо.

— Ну да. Но придётся ужиться.

— Я лучше сделаю себе обрезание.

— Сев!

— Ладно! Ёбаное… ладно. Надену.

Он поворачивается к ней спиной, стягивает рубашку и натягивает жуткую рубашку на пуговицах. Он чувствует, как кожа разогревается, покалывая верными симптомами очень некрасивого багрового румянца. Он не может не представлять это грустной сценой из порнографического фильма с низким бюджетом.

Он заправляет рубашку в брюки и оборачивается — Лили подправляет макияж в его треснувшем зеркале в полный рост. С тяжёлым вздохом он ждёт, садится на край кровати и смотрит в зеркало — ну, на её отражение в зеркале. Точнее, его глаза на мгновение фиксируются на её заднице, а потом на отражении. Её веки — фиолетовые, блестящие и отвлекающие — отяжелели от концентрации, пока она наносит помаду на своё наливающееся надутые губки. Для такого безобидного действия в этом есть нечто раздражающе вампирически-соблазнительное. Приписывать ли это своему воображению — вопрос спорный, особенно когда Лили тянется руками к потолку, открывая ещё больше живота. Гормоны легко берут верх над каким-либо остатком интеллекта в его мозгу, потому что теперь регистрируются только бёдра, и задница, и сиськи, и кожа — столько ёбаной кожи.

Всё кажется чересчур интимным. Комната вдруг слишком мала, она вдруг слишком близко, и он вдруг сожалеет о немилосердной природе своих брюк. Он сидит на кровати, скрестив ноги, развернувшись от неё, но его глаза всё ещё прикованы к её глазам через зеркало.

— …Понимаешь, о чём я?

Северус моргает.

— Прости?

— Я сказала, что то, что я ношу, не должно затмевать то, что действительно важно: мой мозг! — Лили защёлкивает тюбик помады резким щелчком. — Если они думают, что я выгляжу как шлюха — ну и пусть. Но я отказываюсь, чтобы со мной плохо обращались за мой выбор гардероба сексистские мудилы.

Северус закатывает глаза. Вместо спора с тем, что он видит лишь как феминистическую чушь, он кивает.

— Так! — Лили хлопает в ладоши, хватает пальто и почти skipping к двери. Она оглядывается через голое плечо, маня его улыбкой и возбуждённой искрой в ярко-зелёных глазах. — Пошли!

Он следует за ней из комнаты, воображая, что должен чувствовать возбуждение в воздухе, тот же полный надежды маленький сентимент, что он чувствовал раньше. Но радость Лили не может утихомирить ужас, нарастающий на дне его желудка.

•••

Не так холодно, как обычно бывает январским вечером в Коукворте, но прохлады достаточно, чтобы Северус сунул левую руку в карман и обхаживал обвисшую сигарету в правой. Они идут через его задрипанный район в чуть менее задрипанный, а потом в прилично приличный, как у Лили. Уверенный, извилистый, в гору марш наполнен нервами перед СОВ и праздной болтовней — подростковой ерундой — пока они не добираются до хай-стрит. По пути труба фабрики нависает над ними, отбрасывая тени на их продрогшие фигуры, как фантом. Её обветшалые останки — неприятное напоминание: ему не сбежать оттуда, откуда он родом, если честно. Он всегда будет из этого серого маггловского фабричного городка, с северным говором и северными костями.

— …И папин кореш с работы наводит на меня жуть, — говорит Лили, её платформы так громко цокают по асфальту, что Северус её с трудом разбирает. — Честно, он сам напросился на жаркое в прошлое воскресенье. По-моему, он из Национального фронта. У него такой вид, знаешь? Глазки слегка сумасшедшие. Он всё ныл, как ненавидит пакистанцев. Он ужасен, просто кошмар.

— Это не значит, что он из Национального фронта, — нетерпеливо говорит Северус, ссутулившись и прикуривая от своей новой зажигалки. Наполовину пустая, она работала. — Об иммигрантах папа только и воет с тех пор, как закрылась фабрика.

— Да, но так или иначе он мудак. Я сказала ему, что он несёт чушь, и он посмотрел на меня, будто у него сейчас случится ёбаный инсульт, — говорит Лили, звуча весьма гордой собой. — Тогда он велел мне следить за языком. Папа цыкнул на меня прямо за столом, это было так унизительно. И Туни улыбнулась самой ужасной улыбкой. Это было не смешно!

Северус фыркает. Он не уверен, чего Лили ожидала, и не вполне сочувствует. Но он бывал на противоположном конце вспышек Лили праведного негодования обо всём — от прав женщин до прав магглорождённых и всего промежуточного. Хорошим это никогда не кончается.

Он чувствует взгляд Лили в углу глаза, ждущий хоть проблеска признания. Он делает затяжку.

— Твоя сестра — сука.

— Это уже перебор!

— Это правда.

— Мне плевать! Ужасное слово.

— Забавно. Не слышу, чтобы ты это отрицала.

Лили прикусывает нижнюю губу, внезапно крайне заинтересованнная застёжкой своей зелёной кожаной сумочки.

Несколько минут спустя они сходят с хай-стрит и идут по Норвуд-роуд. Очередь снаружи полна ярко одетых молодых людей — курящих, роящихся в поисках налички и документов. Две легкомысленно одетые девицы в конце очереди устраивают скандал из-за ожидания, дрожа и громко напоминая вышибалам, что на улице «холоднее королевской пизды».

Сердце Северуса подпрыгивает, когда Лили дёргает его за рукав рубашки и кивает в сторону узкого переулка. Старый мусор хрустит под их ботинками — обёртки от рыбы с картошкой и битое стекло, — пока они заворачивают за угол и замечают высокого мужчину, привалившегося к двери чёрного хода заведения. Приближаясь, Северус замечает узкие брюки, стоптанные ботинки и потрёпанный пиджак с кучей разноцветных значков и нашивок. Но только когда мутные желтоватые фонари на задней стене здания вспыхивают, он может разглядеть черты незнакомца подробнее.

Он выглядит не намного старше Северуса или Лили, но у него отчётливый налёт крутости и взрослости — прямоспинная уверенность, которой Северусу катастрофически не хватает.

— Э-эй! — окликает мужчина, делая глоток из банки пива. Он разглядывает Лили с кривой ухмылкой и тяжёлыми веками. Светлая щетина пятнами покрывает его челюсть, рассыпаясь вокруг острого подбородка и под острым носом, а прядь тёмно-русых волос падает на глаза, делая его ещё элегантнее растрёпанным. — Уже думал, не придёшь.

— Говорила же, что будем, вот! — торжествует Лили, улыбка до ушей, когда она почти волочит Северуса рядом с собой. — Это мой друг Северус. Сев — Джонни. Джонни — Северус.

Джонни кивает.

— Норм?

Достаточно вежливо, но в скользящем взгляде Джонни лежит слой равнодушия.

— Да, — отвечает Северус, выбрасывая догорающую сигарету на землю. Он уверен, что Джонни сделал бы то же самое куда более крутым способом. Он также уверен, что должен быть психом, чтобы вообще париться из-за такой ерунды.

— У Сева сегодня день рождения! — щебечет Лили, мягко сжимая предплечье Северуса. Северус натягивает беглую улыбку, но она выглядит скорее как гримаса.

— А, с праздником, чувак, — говорит Джонни. — Сколько стукнуло?

— Шестнадцать, — говорит Северус.

— Мне самому только что исполнилось восемнадцать, — говорит Джонни, а затем переключает внимание на Лили, издавая низкий присвист, разглядывая её открытый живот. — Бля, ну ты выглядишь как настоящая диско-деваха.

Лили хихикает, напоминая Северусу краснеющих, влюблённых девчонок из хогвартских коридоров; его слегка тошнит.

— Ну да, это немного чересчур, но… — добавляет Лили, голос замирает с непривычной неуверенностью.

— Думаю, ты могла бы пройти и через парадный, — говорит Джонни. — На шестнадцать ты не тянешь. Выглядишь старше, знаешь?

Северус морщит нос.

— Пятнадцать.

Джонни хмурит брови.

— Чего?

— Ты хотел сказать «пятнадцать», — кисло говорит Северус. — Ей пятнадцать.

— До тридцатого! — говорит Лили, метая в Северуса выразительный взгляд. — Почти шестнадцать.

— Одна блядь разница, — говорит Джонни, явно не интересуясь трёхнедельными разницами. Он вытаскивает тонкую палочку из-за левого уха. — Не хочешь косяк перед этой дырой?

— А что с ней не так? — требует Северус, разглядывая кирпичное здание так, будто оно его оскорбило.

— Ёбаным-ничего, — говорит Джонни, голос вдруг становится заносчивым. — То есть если ты любишь безмозглую диско-пенку и всю эту муть.

— Только не очередная лекция о музыке, — стонет Лили, отрывая взгляд от пальцев Джонни, которые ловко крутят косяк. — У них же не всегда бывают концерты, которые тебе нравятся, знаешь ли.

— Дело не в этом, — говорит Джонни с кривой, снисходительной улыбкой. — Это надуманно — есть настоящая музыка, и ты её знаешь. Здесь, в Манчестере, есть сцена, но большинство долбоёбов, которые сегодня придут, не потрудятся, даже когда она у них прямо под ёбаны носом. Мы с друзьями основали группу, знаешь. Стоит заглянуть на пару концертов, когда будешь в городе.

— Ага, да, когда буду в городе. Ловко.

Кроме приглашения, Северус не имеет ни малейшего понятия, о чём говорит Джонни. Видимо, он сделал своё непонимание предельно ясным, потому что, поймав взгляд Лили, он видит, как она кусает губу, чтобы не рассмеяться. Для Северуса абсолютно ясно одно: он ненавидит Джонни.

После того как Джонни объясняет, как они попадут в «Чёрного лиса» (чёрная дверь подперта деревяшкой, лестница внутри выведет в коридор, первая дверь ведёт в нишу для пальто рядом с баром танцпола), он садится, привалившись к кирпичной стене. Джонни достаёт складной спичечный коробок, чиркает и поджигает кончик косяка. Тонкая бумага разгорается, и он быстро раздувает угли перед ровной затяжкой. Это становится представлением: Джонни запрокидывает голову — бледная шея в лёгких веснушках и порезах от бритья — и медленно выдыхает, смакуя момент с довольной улыбкой. Он передаёт косяк Лили, которая бросает взгляд на Северуса, прежде чем зажать его губами.

Скажем прямо, Северус смотрит на неё с некоторым интересом. Он знает, что она никогда не курила ничего крепче его паршивых сигарет, и хотя оба они бывали в обществе травы, никто не употреблял — до сегодняшнего вечера. Северус никогда не представлял, что его первый раз случится в подозрительном переулке со случайным магглом, на котором значок с лицом королевы, перечёркнутым красным крестом. Но любые раздумья о плохих решениях теряют смысл, когда он видит, как раскрываются губы Лили.

Лили затягивается — чуть слишком глубоко, чуть слишком резко — и немедленно кашляет. Джонни смеётся. Несмотря на покрасневшие щёки, Лили выдавливает виноватую улыбку и торопливо добавляет «блин».

Она пробует ещё раз, на этот раз правильно, и выдыхает ровной струёй дыма. Так она делает обычно, когда таскает его сигареты, — медленно и скромно, как актриса в чёрно-белом фильме. В этом всегда есть что-то манящее, даже под тусклым жёлтым светом, откидывающим её наполовину в тень; в этом всегда есть что-то, от чего он чувствует себя слегка одурманенным и слегка влюблённым.

Она бросает Северусу игривый, подзадоривающий взгляд, передавая косяк ему. Он смотрит на него несколько секунд, выжидая, чувствуя оба взгляда на себе, прежде чем протянуть руку. Помада Лили, смелая и яркая как всегда, отмечает кончик — как часто бывает, когда они делят сигареты. Именно это знакомое в незнакомом и ободряет его. Его затяжка долга, и он держит дым в впалых щеках несколько секунд, прежде чем выдохнуть очень медленно. Маленький шарик дыма кружится и вьётся, зависнув на мгновение, прежде чем Северус быстро втягивает его обратно в рот. Он выдерживает паузу для эффекта и выдыхает, как обычно.

Лили смотрит на фокус с изумлением и тычет его в бок.

— Ты позер! Где ты этому научился?

— Пара пустяков, — пожимает плечами Северус, но едва ли чувствует себя скромно, как звучит.

— Ну так научи и меня.

Северус не уверен, то ли это дым уже ударил в голову, то ли тёплое дыхание Лили на коже, то ли ревнивый огонёк в глазах Джонни, когда тот забирает косяк обратно, но прилив оптимизма вернулся.

•••

— Трагедия.

— Знаю.

— Как она умудрилась зацепиться волосами за его брекеты?

— По-моему, я вижу яйца того парня через брюки. Видишь? В белом, с прыщами.

— Ради всего святого, я не хочу его видеть. Зачем ты вообще туда смотришь?

— Это ты заметила женщину, у которой сиськи вот-вот выпадут из топа.

— Это было в моём поле зрения.

— Ага, конечно.

«Чёрный лис» набит до отказа молодыми людьми и полиэстером — они бродят с напитками или рисуются как главные оболтусы на танцполе. Будто все жители Коукворта от семнадцати до двадцати пяти здесь — Северус даже нескольких узнаёт. Слишком громко, слишком много ярких огней мелькает вокруг для его вкуса, но ему нравится то, что он мысленно классифицирует как мизантропическое приключение.

— Она похожа на Элоизу Логан, — говорит Северус, указывая на девушку с длинными чёрными волосами, которая, за исключением своего весьма просвечивающего белого комбинезона, разительно напоминает зазнайку-пуффендуйку с их курса. — Страшненькая мордашка и всё такое.

Лили не очень-то умеет выглядеть оскорблённой после косяка и стакана. Она пытается держать рот в тонкую твёрдую линию, но дрожащие губы её выдают, и она начинает смеяться. Это не как в переулке — застенчиво, с густыми трепещущими ресницами. Это обычный её смех, дерзкий и безжалостный, освещающий всё её лицо.

— Какой ужас. Ты кошмар.

Ободрённый смехом Лили, Северус готов выдать очередное оскорбительное наблюдение, пока не замечает, что её внимание привлечено чем-то за его спиной. Северус оглядывается и видит Джонни, болтающего с группой мужчин, которых Северус может счесть лишь его корешами.

Северус шмыгает носом и возвращается к своему стакану.

— Он мудак.

— Он…

— Мудак.

Лили улыбается в свою пинту, позволяя ей зависнуть у губ.

— Я собиралась сказать, что он напыщенный болван. Но если тебе больше нравится «мудак»…

Брови Северуса ползут вверх посреди глотка. Он ставит стакан, вытирает рот рукавом и медленно затягивается сигаретой.

— Годится. «Напыщенный болван» определённо годится.

Он заглядывает в свою пинту, замечая, что она почти пуста. Это ужасный лагер, напоминающий подслащённый пот, но он пьёт, не обращая внимания на вкус так сильно, как полагал бы. Он не уверен, впечатлён или встревожен тем, как быстро осушил её. Ему вспоминается начало четвёртого курса — распивание дорогущей русской водки Мальсибера по спальне, притворение мужчинами со своим пушком и новыми голосами; тогда он едва поморщился от едкого вкуса. Он напился последним тогда — и, судя по краснеющим щекам Лили, может напоследок оказаться последним и сейчас.

— Но он неплохой, — говорит Лили, выдергивая Северуса из мыслей ровно в тот миг, когда его мозг грозит застрять на отце. Она таскает его сигарету, затягивается и вытряхивает пепел в пепельницу. — Правда ничего. Он симпатичный, наверное. Его политика не беспокоит. И весёлый. И, если ты не заметил, ты тоже напыщенный болван, а я всё равно тебя люблю.

Северус чувствует, как кожа становится теплее. Он возвращает свою сигарету.

— По важным вопросам. А не о том, какие у тебя пластинки. С чего он вообще тобой так интересуется?

— О, не знаю, Сев, — говорит Лили, маша рукой в воздухе, будто его вопросы — плодовые мушки.

— Он тебе нравится?

Северус делает последнюю затяжку и тушит сигарету. Он смотрит на пепельницу, не смея поднять на неё глаза.

— Понятия не имею, кто он такой, — говорит Лили. Он слышит, как она теряет терпение. — Но даже если бы и нравился, из этого ничего бы не вышло. Мы возвращаемся в Хогвартс.

— Хорошо.

— Вот как?

— Я не в этом смысле.

Но Лили едва слышит ответ Северуса.

— О! — взвизгивает Лили, с такой силой ставя стакан, что тот опасно плещется. Она вскакивает и тянет Северуса за руку. — О, я обожаю эту песню!

— Ладно, — говорит Северус, пытаясь выдернуть руку.

— Ну давай, Сев, — дуется Лили. — Один танец, один дурацкий танец. Я правда люблю эту песню, надо потанцевать.

— Нет.

— Попробуй, хоть раз, пожалуйста?

Хватка Лили тугая, её улыбка растёт с каждой секундой. И только когда она кусает губу, его угрюмая решимость слабеет.

— Ладно. Это так глупо. Это глу…

Лили не даёт ему закончить фразу, мгновенно утаскивая его к менее запруженному краю танцпола. Он чувствует себя неловко, пробираясь сквозь облака одеколона, тесных брюк и пролитых напитков, делающихся липкими под всё новыми ногами. Он не узнаёт песню, но она быстрая и громкая, и Лили, и все вокруг танцуют под неё. Северус же стоит деревянно перед Лили, лицо выражает некое недовольство, больше похожее на страх, чем на презрение.

— Тебе правда стоит научиться расслабляться, Сев! — кричит Лили сквозь музыку. Она берёт Северуса за руку, вытягивая его руку так, чтобы изящно провернуться под ней. Когда она отпускает, рука безжизненно плюхается к его боку, будто привязанная к бедру резинками. — Ты выглядишь как напуганный до смерти! Просто подвигай ногами!

Он не понимает, что, чёрт возьми, делает, но то малое движение, что у него выходит, роботично, а вид дополнен испуганными глазами и опущенными губами.

— Я выгляжу как болван!

— Не парься! — говорит Лили.

Она продолжает танцевать перед ним, подпевая песне. В дымке огней и дыма Северус видит мужика, двигающего руками, как бегун. Это менее стыдно, чем его деревянная ноготряска, так что он делает это под amused одобрение Лили.

— Вот, вот так!

Лили говорит что-то ещё, и хотя он не понимает слов, её ровную улыбку он читает как ободрение. Она вертится, волосы подпрыгивают, будто танцевать — самое естественное занятие на свете, хотя это совершенно не так. Она смеётся, и его губы подрагивают, когда он осознаёт, что она выглядит нелепо по-своему.

Он покачивается, перенося вес с ноги на ногу, и продолжает махать руками — теперь быстрее. И вот, когда Лили наклоняется к нему, на грани речи, кулак Северуса втыкается в левую грудь Лили.

— Ай! — визжит Лили, автоматически прижимая ладонь к груди.

Северус застывает, и его глаза неуклонно расширяются от нарастающего mortификации. Он проводит рукой по волосам, сбирая их в клоки. Его глаза метаются по залу, прочь от танцпола, и упираются в табличку «Туалеты».

— Я… Извини. Мне надо отлить.

Он протискивается сквозь извивающиеся тела, мимо бара и засаленных диванчиков, и добирается до мужского туалета. Он отдал бы что угодно, чтобы умереть на месте.

---

Туалеты пахнут искусственным лимоном, будто один свежий аромат дезинфицирует графитти, рассыпанные по стенам, кабинкам и писсуарам.

Он этого не делает, и нет ничего особенно утешительного в том, чтобы мочиться у писсуара, глядя на нарисованные на уровне глаз hairy мошонку с смайликом. С оскалом Северус застёгивает брюки и бьёт по дозатору мыла, выдавливающему скорее мыльный пузырь, чем что-либо ещё.

Он смотрит на своё отражение в заляпанном зеркале: безжизненные волосы падают на лицо, пот собирается вокруг большого носа. Кожа слегка красная и блестящая от жара танцпола, на подбородке притаились два прыща. В эти редкие минуты тщеславия он с дискомфортом осознаёт, какими странными они с Лили должны выглядеть вместе. Она прелестна с косметикой и без, с прыщами и без, со своей дурацкой дважды в неделю выщипкой бровей.

Даже когда она перестаралась с правой бровью прошлой весной, она всё равно оставалась самой красивой на их курсе.

Между тем Северус вряд ли помнит, когда в последний раз как следует умывался, не говоря уж о том, чтобы замечать свои брови.

Он смотрит на свои брови и решает, что с ними всё нормально.

Кроме внешности, у неё есть личность, притягивающая людей. (Слишком легко, по мнению Северуса.) И всё же, несмотря на её популярность и на их постоянные ссоры, именно он — с Лили Эванс субботним вечером. Он. Не Поттер, не кто-то из её хогвартских воздыхателей и не Джонни, потому что Северус постановил, что тот не считается. Он.

И именно ему пришлось двинуть её в сиську.

Стыд не утихает. Сколько бы он ни говорил себе, что это была просто сиська, просто случайность, он прокручивает сцену в голове снова и снова, каждый раз с острым чувством ужаса. Когда, спрашивается, этот вечер решил превратиться в ёбаный повтор «Шоу Бенни Хилла»?

Он выключил кран и смотрит, как вода кружится в сливе, будто всерьёз раздумывая последовать за ней, когда одна из кабинок распахивается. Северус вздрагивает, но тревога быстро сменяется раздражением: из кабинки выплывает Джонни, шмыгая и сильно прижимая левую ноздрю. Кажется, он разыгрывает из этого ещё большее представление, заметив Северуса у раковины.

— Норм? — говорит Джонни.

— Да так, — бормочет Северус, вытирая мокрые руки о брюки.

Джонни прячет что-то в карман пиджака.

— Где Лили, значит?

Северус моргает.

— Я обычно не зову её смотреть, как я мочусь.

Он бы хотел, чтобы Джонни ушёл и дал ему подумать о бровях и об отступлении через слив в покое, но Джонни вместо этого фыркает и закуривает.

— И ты не там не наслаждаешься этим дерьмом, которое они называют музыкой? Подкинули немного Queen и немного Bowie, но, блядь, это всё равно дерьмо.

Северус ничего не говорит.

— Но дай угадаю. Ты фанатеешь от Black Sabbath или типа того.

— Я не слушаю музыку.

Джонни какое-то время смотрит на Северуса, потом хохочет — чересчур громко для такой маленькой комнаты. Он приваливается к раковине, глаза широко распахнуты, навыкате, вопрошающие.

— Ты прикалываешься?

— Нет.

— Ну а почему, блядь, нет?

— Есть чем заняться получше со своим временем.

— И чем же ты занимаешь своё драгоценное время? — спрашивает Джонни со скривленной усмешкой.

Зелья. Дрочка. Чтение. Создание заклинаний. Написание четырёхфутовых эссе. Дрочка.

— Ага, — говорит Джонни с масляной улыбкой. — Ну ты, блядь, да.

Северус сжимает кулаки и направляется к выходу, заставляя себя не говорить ни слова. Но Джонни его останавливает.

— Э, полегче. Есть к тебе вопрос, — говорит Джонни, сигарета подпрыгивает между губ. Его движения дёрганые, уж точно не такие плавные, как в переулке; глаза тоже слегка остекленели. — Ты и Лили — просто кореша, да?

Желудок Северуса сжимается.

— Тебе-то что?

— Не обдристайся, просто любопытно. Она ёбаная красотка.

— Это тупой вопрос. Она уезжает в воскресенье. Мы уезжаем в воскресенье, в школу.

— За двадцать четыре часа двое успеют многое.

Северус прищуривается.

— Она не шлюха.

Джонни отвечает не сразу, смакуя сигарету. Слова выходят клубами дыма:

— Я такого не говорил.

С этим Джонни бросает Северусу ту же гнусную ухмылку и боком выскальзывает из туалета, оставив после себя внезапный рёв музыки, когда дверь открывается и захлопывается за ним.

Северус пинает мусорное ведро.

•••

Пошатываясь после пары спотыканий посреди обжимания, направляясь в кабинку, Северус ретируется из туалета. Недолго искать Лили, сидящую у бара. С волной облегчения он видит, что она одна. Она встречает его лёгкой улыбкой, когда он садится рядом.

— Прости, это было случайно, и я…

— Расслабься, я знаю, что ты не нарочно, — говорит Лили. — Хочешь ещё пинту? С меня.

— Я заплачу.

— Но это же твой день рождения.

— Я могу сам за себя заплатить, знаешь ли, — говорит Северус, засовывая руки в карманы брюк. — У меня есть немного денег, Лили.

Умиротворённая, Лили убирает кошелёк.

— Я не хотела тебя смутить.

Вина снова накрывает его, но он идёт к бару, тревожась, что опять что-нибудь запорет. Вскоре он понимает, что у него хватает ровно на одну пинту. С тяжёлым чувством стыда он бредёт к столику с единственным стаканом, надеясь, что ничего не прольётся. В нескольких шагах от столика он на секунду отводит взгляд от стакана и замечает Джонни, клеящегося к Лили.

Лили поднимает брови, когда Северус ставит одинокую пинту перед ней.

— О, ты не wanted одну?

— Я… — Северус медлит, замечая острый оскал Джонни; он отражает его. — Я решил, мы могли бы разделить.

— А, спасибо! — говорит Лили, делая глоток.

— Ну давай, Лили, — говорит Джонни, продолжая их разговор, будто Северус и не приходил.

— Ты точно в порядке? — с усмешкой спрашивает Лили, польщённая его напором. — Я думала, ты против всего этого.

Она машет в сторону танцпола.

— Музыки долбоёбов, верно?

— Ты выглядишь скучающей. Обиженной, прямо-таки обиженной, — говорит Джонни. Негодование Северуса растёт. — Я потанцую с тобой. Я заставлю их поставить что-нибудь, что тебе нравится.

Лили размышляет, нахмурившись на мгновение, потом поворачивается к Северусу.

— Ты не против?

— С чего бы? — спрашивает Северус, звуча кем угодно, только не безразличным.

— Ну ладно, вернусь через минуточку, — говорит Лили, всё ещё неуверенно глядя на Северуса, пока Джонни берёт её за руку.

Северус делает глоток пинты, мысли мрачны как всегда. Ещё два часа назад они таскались со старой колодой самоперетасовывающихся карт. Теперь он смотрит, как Лили запрокидывает голову и смеётся над топтанием Джонни. Это издевательство, явное подсовывание, и она, кажется, ведётся, становясь пластилином в его тупых, засаленных руках.

Северус уже на середине пинты, когда песня заканчивается. Лили мчится в его сторону, зазывая его на танцпол с началом следующей, но Северус мотает головой, поднимая их пинту как жалкое оправдание. Он удивлён, что Лили вообще доверяет ему стоять рядом с собой после недавнего инцидента — не говоря уж о том, чтобы звать его снова попробовать танцевать.

Ещё одна песня вниз, Северус едва успевает следить за этими двумя, пока толпа не скрывает их своими развевающимися платьями и широкими брюками. Его нищета почти затмевается раздражением, когда три молодые женщины начинают околачиваться у его столика. Они болтают, взглядывая на него каждые несколько секунд, явно желая, чтобы он убрался, дабы они сели. Ему удаётся игнорировать их холодные взгляды томления, пока одна не касается его плеча.

— Прости, сорри, мы с подружками думали, может, ты бы, ну знаешь, может…

С хрюканьем «блядь-прости» Северус вскакивает из-за стола и штурмует прочь, слыша их хихиканье за спиной, и перебазируется к стене, к другим цветочкам у стены, чтобы смолить пинту и шпионить без помех. Справа от него субтильный юноша кивает в такт музыке; слева — две девушки, одна с чересчур длинной чёлкой, другая с огромным афро — смотрят на танцующих с тоской. Вскоре он понимает, что его переселение даёт ему вид на Лили лучше, чем место у бара. Он чувствует себя слегка сталкером, таясь в тени и sour наблюдая на Лили поверх стакана. Он говорит себе, что это ради высшего блага.

Заканчивается ещё одна песня, и Лили наконец вырывается от Джонни — движения тяжёлые, отягощённые финальностью. Джонни быстро говорит и дёргает её за талию, прижимая к себе вплотную, ртом у её уха; они почти не двигаются. Внезапно Джонни начинает теребить узел топа Лили. Лили застывает и отковыривает его руки лёгким толчком.

Всякое чувство приличия вон из окна — Северус продирается сквозь толпу. У него кружится голова, радужные стробоскопы штурмуют глаза с каждым безапелляционным шагом по танцевальным туфлям. Он не знает, что именно планирует сказать или сделать в этом лагерном порыве храбрости, но мгновенно выясняется, что какая бы короткоживущая фантазия ни заваривалась у него в голове, она не понадобится: ровно когда Джонни пытается просунуть руки под перед топа Лили, она с размаху бьёт его по щеке.

— Какого хрена это было?! — рычит Джонни, осторожно трогая уже краснеющую кожу. — Я думал, у нас налаживается.

— Сев! — говорит Лили, облегчение вспыхивает в её глазах, когда Северус появляется подле. Она дёргает его за рукав. — Уйдём отсюда.

Северус кивает, голова плывёт.

— Я же говорил, что он…

Джонни ловит Лили за запястье.

— Ты дразнилка, ты знаешь?

— А ты ёбаная свинья! — огрызается Лили, вырывая руку и привлекая внимание небольшой толпы. — Как ты смеешь!

Довольный внезапным поворотом событий, smirk непринуждённо располагается на губах Северуса.

— Чё лыбишься? — лает Джонни.

— На то, как ты делаешь из себя болвана, очевидно, — говорит Северус.

— Съебись, — выплёвывает Джонни. Его кореша стекаются к нему один за другим. — Бери её себе. Но лучше смотри в оба. Она сунет тебе сиськи в лицо, а потом обидится, когда ты попробуешь потрогать.

Вспышка жара, гнущийся курок, простреливающий остаток разума. Он отрезан от собственного тела, собственного языка…

— Твоя мамаша сама ёбаная обиженка…

Боль он чувствует мгновенно, расцветая в левой ноздре. Кровь сочится из носа, стекая не изящными струйками по губам на ту ужасную рубашку. И только когда Джонни швыряет его на землю и бьёт в глаз, Северус даёт сдачи — руки и ноги молотят во все стороны. Шум вокруг них возрастает вдесятеро. Он слышит голос Лили над всеми — визжащую на Джонни, чтобы тот прекратил. Секундами позже Джонни с него стаскивают, и он чувствует руки Лили, поднимающие его в вертикальное положение. Он не знает, подбадривают ли зеваки и подначивают их или они в ужасе. Тем не менее все вдруг толкаются и тычутся, и кто-то пролил пиво ему на спину рубашки.

Пока кореша Джонни его удерживают, Лили пользуется его беспомощностью и бьёт Джонни коленом в пах. Вспышка смеха и выкриков — некоторые даже начинают хлопать. Джонни бешено вырывается, теряет равновесие и врезается в мужика за собой, заставив того пролить пиво на весь свой нежно-голубой спортивный пиджак. Северус едва успевает вытереть кровь из носа, прежде чем толпа снова приходит в движение. Мгновенно — две, потом три стороны драки: кореша Джонни против нежно-голубых, и идиоты, пытающиеся примазаться.

Лили взвизгивает, когда дюжего мужчину толкают в неё, и она тянется схватить окровавленную руку Снейпа.

— Пошли!

Она тащит его сквозь толпу, уворачиваясь от пивных бутылок и чуть не поскальзываясь на пролитом джине с тоником. Они мчатся к нише для пальто, и Лили вырывает своё пальто с вешалки, прежде чем присоединиться к Северусу в холодном, сыром коридоре. Они немедленно укрыты от заварухи — от одичалых криков и битого стекла.

К моменту, когда они добираются до низа лестницы, адреналиновый всплеск заканчивается так же быстро, как начался, оседая неприятным осадком в желудке Северуса.

— Сев, ты в порядке? — спрашивает Лили, голос подкрашен тревогой.

Северус держится одной рукой за перила, тяжело дыша, а потом сгибается пополам и блюёт.

•••

Снейп подсовывает ногу под задницу и прикуривает сигарету; пот на спине встречает холодную кирпичную стену за ним резким ознобом. Он зажимает нос кусочком салфетки из сумочки Лили.

— Она насквозь промокла, — говорит Лили, забирая окровавленную салфетку из руки Северуса и выбрасывая её на гравий рядом с собой. Она роется в сумочке и разворачивает нечто похожее на конфету. — Салфеток больше нет, но это должно сработать. Не дёргайся.

Северус быстро понимает, что это не конфета.

— Это… это что… — восклицает Северус, отдёргивая голову от Лили.

— Да, это тампон — не вертись! Запрокинь голову, — говорит Лили, беря Северуса за подбородок. В мгновение ока Лили заталкивает тампон ему в левую ноздрю.

— Блядь, — бормочет Северус, делая ещё затяжку. Он уверен, что выглядит ещё та картина: угрюмый взгляд устремлён прямо перед собой, половина тампона торчит из ноздри, шнурок вяло свисает перед сигаретой, свисающей с губ. — Никто никогда не должен об этом узнать.

Минута тяжёлого молчания — и он чувствует, как Лили трясётся рядом. Он поворачивается к ней и видит, как она сжимает губы. Она пытается подавить хихиканье.

— Что тут, блядь, смешного?

— Прости! — выдавливает Лили, выглядя несколько виноватой, пока судороги продолжают трясти её тело. — Это просто… сегодняшний вечер. Всё это было нелепо, правда? Не могу поверить.

— Нелепо? — повторяет Северус. — Всё, что ты можешь сказать об этом? Нелепо? Это был ёбаный разгром. Я знал, что не стоило идти. Я знал.

— Я, между прочим, не покатываюсь со смеху от того, что с меня чуть не сорвали топ и тебя отмудохали! — очень быстро защищается Лили. — Это было просто так абсурдно — как что-то из фильма. Я никогда не думала, что влеплю кому-то пощёчину или увижу тебя с торчащим из носа тампоном.

— Если ты не видишь, как я смеюсь, то это не потому, что я какая-то… какая-то жалкая тварь, не умеющая веселиться, — говорит Северус. — Это потому, что тут не над чем смеяться!

Лили молчит, складывая пальто с потупленным взором.

— Не могу дождаться, когда вернусь в Хогвартс, — бормочет Северус, делая неглубокую затяжку. — Не выношу магглов в этом задрипанном городе.

— Эй! — говорит Лили, глаза сужаются. — Не наезжай на магглов из-за этого.

— Я могу наезжать на кого хочу! И ничего этого бы не случилось, если бы не этот Джонни со своей влюблённостью в тебя.

— Ненавижу, когда ты так делаешь! Джонни оказался мудаком, но ты возненавидел его в момент, когда я о нём заговорила. Не думай, что я не заметила: ты ненавидишь любого, кто проявляет ко мне хоть каплю интереса!

— Это потому, что я знаю, какие они, — говорит Северус очень категорично.

В тусклом свете он видит, как кожа Лили краснеет.

— Ты почти никого из них совсем не знаешь! Но это не мешает тебе оскорблять их или проклинать — не смотри на меня так, я знаю, что ты сделал с Иэном Хеммингсом в последний день семестра. Мэри видела!

— Тебе же лучше, — говорит Северус, словно это самое очевидное на свете. — Он ёбаный идиот. Я удивлюсь, если он сдаст хоть одну СОВ.

— И что?! — восклицает Лили. — Это конец света, да? Хороший парень хочет узнать меня поближе? Ну так я, между прочим, прекрасно обошлась бы в «Чёрном лисе» без твоей так называемой помощи, знаешь ли. Так что, полагаю, я как-нибудь переживу когтевранца.

Северус фыркает.

— Сомневаюсь. Если бы я не присматривал…

— Говорит парень с расквашенным носом и подбитым глазом, — холодно говорит Лили.

— О, да иди ты! — кричит Северус, явно пугая Лили. — Ты знаешь, как ты выглядишь. Они тебя не знают и знать не хотят. Ты думаешь, эти парни дружелюбны, потому что они хорошие люди?

— Ты думаешь, что разгадал весь мир, да? — кричит Лили, сжимая пальто так крепко, что костяшки белеют. Он никогда не видел её в такой ярости. — Ёбаное всё. Если… если это не про какого-то мужика, то про войну, или…

— Да, разгадал, потому что я не расхаживаю с головой в ёбаных облаках! — огрызается Северус. — Все джонни и ианы этого мира… им было бы приятнее, если бы ты вообще молчала — если бы это означало, что ты быстрее встанешь на колени. То, что ты прочитала пару своих тупых книжонок про «женскую силу и волосатые подмышки», не означает, что ты… — Ты куда собралась?

Лили вскочила и накидывает пальто, отказываясь смотреть на Северуса.

— Домой!

Северус слишком резко отрывается от стены, и его накрывает волна головокружения.

— Я тебя провожу.

— Отъебись. Не надо, — огрызается Лили, выходя из переулка на Норвуд-роуд.

— Не будь дурой, — говорит Северус, следуя за ней.

— Прекрати называть меня так!

— Когда я…

— Ты обращался со мной как с дурой последние пять минут! Как с какой-то глупенькой маленькой девочкой!

— Я тебя провожу.

Они идут в молчании, а глаза Лили переполняются слезами. Неловкость ситуации не рассеивается — особенно когда Лили трёт глаз рукавом пальто. Он крадёт взгляды и в тусклых уличных фонарях замечает её потёкшую косметику для глаз и покрасневший нос.

Плачущие девчонки — это плохо, но плачущая Лили — худшее, особенно когда он виноват. Нищца царапает его с каждым шагом, каждый приглушённый всхлип ощущается как удар в его совсем пустой живот.

Северус замедляется, когда замечает, что Лили идёт слегка в сторону — к их старому прибежищу: парку. И только когда она доходит до качелей, он колеблется.

— Что ты делаешь?

Лили со вздохом садится на качели и снимает туфли.

— Они убивают мне ноги.

Северус садится на качели рядом. Сиденье теперь куда меньше, и его длинные ноги смешно вытянуты под ним. Он прикладывает пульсирующий глаз к холодной цепи качели и достаёт ещё две сигареты. Он быстро прикуривает свою, затягивается и подталкивает её локтем, с сигаретой в руке, пока та flexирует пальцы на ногах. Она смотрит на сигарету мгновение, потом на него, потом снова на сигарету — и берёт. Он передаёт ей зажигалку, и после нескольких промахов сигарета зажжена.

Это глупый мирный договор, понимает Северус. Но оба делают затяжки, и молчание мутирует из напряжённого в неохотное перемирие.

— У меня во рту вкус пепельницы, — говорит Лили, вытряхивая пепел.

— Прости.

— Это не твоя вина, мне, честно говоря, нельзя больше двух сигарет за вечер.

— Нет, не то, — морщится Северус. — За, э… за то, что заставил тебя плакать?

Лили полуулыбается.

— Ты немного паршиво извиняешься.

— Я не говорил, что умею, — говорит Северус, глядя на неё очень пристально. — Я серьёзно. Я просто не хочу, чтобы тобой воспользовались.

— Я большая девочка, — говорит Лили, слегка запыхавшись, держа с ним зрительный контакт. — Я могу о себе позаботиться в делах сердечных.

Северус не чувствует ни капли утешения, но больше спорить не хочет. Он твёрдо намерен знать о любовной жизни Лили в следующем семесте не меньше, чем в прошлом, — просто придётся действовать поосторожнее.

— Слушай, я тоже прошу прощения, — говорит Лили. — Я не хотела… что ты пострадал — это не смешно. Я не это имела в виду.

Она мягко касается носа Северуса пальцами свободной от сигареты руки, узелок тревоги собирается между её бровями. Больно, но его желудок приятно сжимается. Её пальцы пахнут дракой — дешёвым лагером, дымом, засохшей кровью, — но они кажутся мягкими и перьевыми, скользя по его коже.

— И твой бедный нос. Как думаешь, он сломан?

— Не думаю, — говорит Северус, слегка одурманенный и стараясь не дать векам закрыться под её прикосновением. Он раздуваает ноздри и морщится. Он определённо кажется больше. — В школе всегда можно поправить, если что.

— Я знаю, это не было твоим представлением о хорошем дне рождения, — говорит Лили, отдёргивая руку и звуча пристыженной. — Я просто думала, что что-то новенькое пойдёт тебе на пользу. Честно, я рассчитывала напоить тебя до состояния, когда тебе, наконец, будет плевать и ты просто потанцуешь. Ужасно, конечно, но…

— Это было не так уж плохо, — признаёт Северус, и это было так, если вычеркнуть Джонни из уравнения. — Но, полагаю, моё тело не создано для дискотек.

— Нет, наверное, никакой лагер мира не смог бы это устроить, — смеётся Лили, раскачиваясь вперёд-назад на качелях, которые протестующе скрипят. — И спасибо, что попытался меня защитить. Хоть ты и проиграл.

— Я не проиграл, — с достоинством говорит Северус. — Победителей не было.

— Извини, но эту ты определённо проиграл, Сев, — добродушно говорит Лили. — Всё ещё не могу поверить, что ты наехал на его маму.

Северус морщится вокруг сигареты.

— Это было первое, что пришло в голову.

— И ты был под градусом.

— Это было дерьмо.

— Это было дерьмо, да, — соглашается Лили. — Джонни, наверное, ещё хуже после того, как тот мужик в синем пиджаке закончит с ним. Не говоря уж о льде, который понадобится на его хер после того, как моё колено поработало переговорщиком, а?

Лили театрально вонзает колено в небо, воссоздавая славный момент. Её сигарета вяло свисает между пальцами, когда она закидывает голову со смехом.

Губы Северуса подрагивают вокруг сигареты, изгибаясь в маленькую улыбку при этом зрелище.

Они говорят о парке, вспоминая годы, когда у них были сбитые колени и травяные пятна, когда брюки Северуса были странными и не по размеру, а сарафаны Лили — прелестными и пахнущими свежевыстиранным. Она напоминает ему, как он чуть не обоссался, когда на него прыгнул и облизал английский бульдог; он парирует историей о том, как убедил её съесть дождевого червя за пятёрку, найденную на дороге. Когда Лили выталкивает себя с качелей после нескольких скрипучих оборотов и влезает обратно в те вопиющие фиолетовые туфли, он дивится, как они дошли от игр в догонялки в парке до курения в нём.

Лили тушит сигарету, и, после последней, тягучей затяжки, Северус делает то же. Она берёт его за руки и помогает встать. Они стоят очень близко, и ни один ещё не отпускает другого. Он смотрит в её глаза, и Лили смотрит в ответ, застенчиво улыбаясь ему снизу вверх. От обоих пахнет потом и дымом — резкий контраст с запахом летней травы и вишнёвого мороженого их детства, запахом невинности против подросткового распутства. Он гадает, есть ли ещё одна стадия. Станет ли это моментом, на который он оглянется через несколько лет с горько-сладким уколом постподростковой ностальгии, вспоминая, как её дешёвые, блестящие тени мерцали с каждым малейшим взмахом её век.

Это ощущается как момент — несмотря на засохшую кровь под носом и ноющий глаз. Это чересчур сентиментальная мысль, слащавая, и как только момент приходит, он пытается его прогнать, будто смутившись. Но прежде чем он успевает, Лили наклоняется к нему. Время движется слишком быстро и слишком медленно одновременно. Каждая мышца напрягается, предвкушение прокатывается по телу леденящими волнами. Прежде чем он успевает подготовиться — подумать или вдохнуть — Лили быстро и мягко целует его в уголок рта.

Это совсем не похоже на страстные обжимания его грёз, но ему плевать. Как бы он ни пытался взять себя в руки после целомудренного чмока, он не может изгнать своё ошеломлённую сомкнутогубую улыбку.

— Больше без ссор, значит… ой.

Лили вытирает большим пальцем немного помады с его щеки.

— Христос, я только ещё сильнее размазала.

— Ничего, — говорит Северус, очень стараясь звучать раздражённо. — Красный, вообще-то, не мой цвет.

— М-м, нет. Ты скорее коралловый, если честно, — размышляет Лили. Её губы расползаются в усталую улыбку, когда она продевает руку сквозь его локоть. — Ну пошли, именинник. Проводи меня домой.

Пока Лили щебечет о вероятности того, что Петунья её сдаст, Северус рассеянно водит пальцами по месту, где Лили его поцеловала. Огни города излучают унылое сияние, и фабричная труба зловеща как всегда, но в тот момент, глядя на невпечатляющий горизонт Коукворта, он не хотел бы быть нигде больше.