Глава 1: Новая глава

Потому что мы все виноваты;
Мы зашли слишком далеко,
От гордости до позора.
Мы так стараемся,
И напрасно умираем.
Мы хотим всего.
Разве не все мы этого хотим?

— Sum 41, «Мы все виноваты»

Даже маглы в своих легендах знают о сверхъестественной силе — и скорости — оборотней.

Размытая фигура: шерсть и слишком уязвимая человеческая кожа. Вспышка движения — два мальчика одновременно прыгают.

Сколько ещё… Скольких удалось спасти, когда Судьба чуть приподняла палец?

Крики — резкий треск деревянной палочки — кровь хлещет, и наконец всё замирает.

О случившемся узнали ранним утром, поэтому запереть учеников по факультетам оказалось проще, чем могло бы быть в другое время. Все четверо лежали в больничном крыле. Тот, кто пострадал меньше остальных, был сильно избит и получил сотрясение мозга. Другой лежал без сознания под действием снотворного зелья; несколько глубоких, но неопасных порезов были перевязаны. А вокруг третьего собралась почти половина преподавателей. Переносить его в больницу Святого Мунго было слишком опасно.

Четвёртый лежал в полном одиночестве, весь накрытый простынёй.

Ученикам ничего не объяснили. На это просто не было времени. Для подобных случаев существовали особые защитные чары, не позволявшие даже войти в замок через окна или выбраться наружу. Каждый факультет собрался в своей гостиной: ученики строили догадки и спрашивали, что произошло. Они выглядывали в окна, словно надеялись увидеть ответ, начертанный на школьной территории.

Разумеется, больше всего подсказок было у Гриффиндора.

Лили сидела рядом с Роуз и машинально вертела перо. Если бы руки не были заняты, они дрожали бы. Она не отрывала глаз от лестницы в мужское крыло и в сотый раз беззвучно ругала Сириуса за его трусость.

Спускайся и посмотри нам в глаза. Скажи, где они, что произошло прошлой ночью…

Перо хрустнуло у неё в руке. Она безучастно уставилась на сломанные обломки. Обычно ей было бы жаль, что пришлось испортить хорошую вещь. Но сейчас всё было не как обычно, и сознание даже не отметило, что она сломала письменную принадлежность.

Рядом Роуз сидела, погрузившись в странную апатию. Мэри тоже поднялась к себе в спальню, пробормотав, что в гостиной слишком людно и пусть её позовут, если вернётся Макгонагалл. Питер пошёл наверх за Сириусом, и Лили ненавидела его за это.

Никто не играл в шахматы или карты, не делал уроки. Ученики сбились в группы, разговаривая вполголоса. Старшекурсники сидели в креслах и на диванах, младшим пришлось искать место на полу. Они то и дело поглядывали на Лили и Роуз, но лишь немногие решались подойти и спросить, что им известно. Лили качала головой, уставившись на ковёр у ног.

Теперь она гнула и скручивала обломки пера; чёрные чернила пятнами пачкали ей руки, пальцы почти подрагивали. Они были такими глупыми. Как она вообще могла позволить им это сделать? Так опасно.

Около полудня в гостиной появились шестеро домовиков с целыми стопками тарелок. Почти все поднялись и окружили их, но домовики виновато качали головами, снуя по комнате. Лили и Роуз не сдвинулись с дивана и наблюдали, как домовики раздают тарелки и появившиеся на них сэндвичи.

Многие, в том числе старосты, пытались расспросить домовиков:

— Что случилось? Почему нас не выпускают? Профессор Макгонагалл не придёт? Послушайте, мне всего лишь нужно отправить сову…

Но было очевидно, что домовики связаны клятвой молчания. Они и сами, похоже, сожалели об этом: качали головами, беспомощно кланялись или приседали в реверансе, разнося тарелки. Наконец они один за другим исчезли с хлопком.

Лили и Роуз оставили еду нетронутой. Одна из соседок Мэри по спальне поднялась к ней, но спустилась обратно одна.

Несколько часов спустя пришла профессор Макгонагалл.

Все гриффиндорцы вздрогнули; большинство встали, но, что странно, теперь никто не выкрикивал вопросов. Лили и Роуз выпрямились на краю дивана и уставились на преподавательницу. Роуз положила руку на руку Лили, и они крепко сжали пальцы друг друга.

Профессор Макгонагалл казалась намного старше, чем на вчерашнем уроке. Кожа на её лице обтянулась; она выглядела уже не столько строгой, сколько измученной и усталой. Она оглядела комнату, словно кого-то искала.

— Где Сириус Блэк?

Вопрос, да ещё и произнесённое полностью имя Сириуса, только усилили всеобщий страх. Ногти Лили и Роуз впились в ладони друг друга. Повисла пауза, и наконец один из старост-пятикурсников бросился вверх по лестнице.

До тех пор пока на мужской лестнице не раздались шаги, никто не произнёс ни слова. Вся гостиная повернулась к Сириусу. Их любимец, весельчак и проказник, спускался вниз.

При виде его лица по телу Лили пробежал холод. Она никогда не видела Сириуса таким — от его обычной уверенности и высокомерия не осталось и следа. Он был бледен, как Макгонагалл, но, в отличие от неё, выглядел намного моложе, чем обычно. Любой, кто собирался защищать Сириуса и доказывать его невиновность, уже не смог бы этого сделать: стоило увидеть его лицо — и становилось ясно, что он виноват.

Профессор Макгонагалл следила за ним без малейшего выражения на лице. Первокурсники и второкурсники, сидевшие на полу, расступились. Сириус остановился посреди гостиной, лицом к ней, свободно опустив руки вдоль тела. Но Макгонагалл отвела взгляд и посмотрела на Лили с Роуз.

— Вы обе тоже. И ваша сестра, и мистер Петтигрю.

Питер внезапно показался на лестнице. В отличие от Сириуса, на его лице не было вины, хотя сам он тоже был бледен. Девушка-староста едва не споткнулась, торопливо сбегая по лестнице к спальням. Через несколько мгновений она вернулась с Мэри.

Сириус не обернулся к ней. Мэри секунду смотрела на него, потом — на Макгонагалл, а затем пересекла гостиную и встала рядом с Роуз.

— Прошу вас всех пятерых, — сказала профессор Макгонагалл и вышла из гостиной.

Сириус, Питер, Лили, Роуз и Мэри последовали за ней.

Макгонагалл ничего не объяснила и просто пошла вперёд. Лили взглянула на Сириуса и Питера. Судя по всему, Питер знал не больше неё. Во всяком случае, связь между мародёрами — особенно когда они попадали в беду — исчезла. Сириус ни на кого не поднимал глаз.

Лили всё яснее понимала, куда они идут: в больничное крыло. Она была не единственной, кто догадался: дыхание Питера участилось почти до гипервентиляции.

Макгонагалл не обернулась к ним, пока они не дошли до дверей больничного крыла. Там она повернулась, посмотрела прямо на Сириуса и сказала:

— Ты останешься снаружи.

Казалось, он побледнел ещё сильнее, но ничего не ответил. Профессор снова повернулась, открыла дверь, впустила внутрь Лили, Мэри, Роуз и Питера и закрыла её за ними. Роуз так сильно сжимала руку Лили, что по её бледному лицу было видно: она вот-вот упадёт в обморок.

Кровать в дальнем конце палаты была закрыта ширмой. Ещё две кровати, ближе ко входу, явно были заняты. Лили сразу поняла, кто лежит на них, хотя стояла далеко: Джеймс и Римус.

Мадам Помфри и профессор Слизнорт стояли по другую сторону кровати Римуса и тихо разговаривали. Макгонагалл подошла к ним, ни разу не оглянувшись. Лили, Роуз, Мэри и Питер замешкались, а затем вместе направились к занятым кроватям.

Издали казалось, что оба мальчика спят. Подойдя ближе, они увидели, что глаза Римуса закрыты и он, похоже, погружён в глубокий сон. А Джеймс лежал неподвижно, с открытыми глазами, уставившись в потолок.

Питер подошёл ближе всех.

— Джеймс?

Джеймс моргнул и чуть повернул голову, чтобы посмотреть на них.

Как Лили прежде никогда не видела Сириуса таким, каким он предстал в гостиной, так и Джеймса она никогда не видела таким, как сейчас, лежащим на больничной кровати: в его лице не было ни одной эмоции, оно было совершенно пустым.

Первой двинулась Лили. Она опустилась на колени у кровати, нашла его руку под простынёй и сжала её.

— Джеймс.

Он высвободил руку из её пальцев — осторожно, без спешки, но всё-таки сделал это. Ошеломлённая и напуганная сильнее прежнего, Лили не стала тянуться к нему снова.

— Мистер Поттер. — Лили никогда прежде не слышала, чтобы профессор Макгонагалл произносила его имя так мягко. Она повернула голову и увидела её у изножья кровати. — Если вы достаточно хорошо себя чувствуете… ваши друзья хотели бы узнать, что произошло.

Он посмотрел на неё, и впервые на его лице появилось чувство — гнев. Лили на миг решила, что он заговорит, но Джеймс промолчал.

— Если вы достаточно хорошо себя чувствуете, — повторила Макгонагалл.

Медленно он упёрся руками в кровать и поднялся, чтобы сесть. Его лицо заметно исказилось от боли. Лили увидела белую марлю, обмотанную вокруг верхней части его левой руки. Роуз поспешно взяла лежавшую рядом подушку и подсунула ему за спину; Джеймс слегка наклонился вперёд, чтобы ей было удобнее.

Макгонагалл вернулась к мадам Помфри. Джеймс подтянул колени к груди и обхватил их руками. Роуз села на стул рядом с кроватью. Лили нерешительно присела на её край, а Питер перешёл на другую сторону и сел рядом с ней. Мэри осталась стоять.

Джеймс долго молчал. Он смотрел на свои колени и не двигался. Никто не пытался заговорить с ним, чтобы заставить его рассказать.

Внимание Лили переключилось с него на Римуса, лежавшего на соседней кровати. Лицо его сильно побледнело, но она различала, как очень медленно и едва заметно поднимается и опускается его грудь.

Наконец профессор Макгонагалл, профессор Слизнорт и мадам Помфри замолчали и ушли через кабинет мадам Помфри. Теперь рядом с кроватью Джеймса остались только друзья, но и они ещё несколько минут не произносили ни слова. Наконец Джеймс пошевелился и поднял глаза.

— Где Сириус? — Голос его был слегка хриплым.

— Макгонагалл велела ему ждать снаружи, — тихо ответил Питер.

Джеймс уставился на него.

— Снаружи — здесь?

Питер кивнул с лёгкой тревогой.

Джеймс повернул голову к двери, будто мог увидеть сквозь неё Сириуса, но через мгновение снова опустил взгляд. Ещё несколько минут прошли в молчании; никто не двигался. Потом Джеймс откинул голову на подушку и уставился в потолок.

— Это никак не объяснить, — прошептал он, скорее себе, чем остальным. Лили почти инстинктивно задержала дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Джеймс выдохнул и продолжил бесцветным голосом: — Вчера вечером… Сириус рассказал Снейпу, как пробраться под Гремучую иву. В качестве… шутки. Потом рассказал нам с Дэвидом. Мы пошли за Снейпом. — Он закрыл глаза. — Снейп мёртв. Дэвида несколько часов назад перевезли в больницу Святого Мунго.

Сердце Лили колотилось о рёбра. Она с болезненной отчётливостью осознавала всё вокруг, но… это невозможно. Это не может быть правдой. Это слишком ужасно, чтобы быть правдой. Нет, нет…

Она посмотрела на Роуз. Глаза той были широко распахнуты, губы разомкнуты и белы. Она не мигая смотрела на Джеймса.

Лили почти в панике оглянулась на остальных. Питер ничуть не изменился в лице — похоже, он, как и она, не мог поверить услышанному. Рот Мэри приоткрылся ещё шире, чем у Роуз; она выглядела так, словно её сильно ударили по лицу, и крепко держалась за спинку кровати. Лили снова посмотрела на Джеймса: он всё так же сидел, откинув голову и закрыв глаза.

Снейп. Снейп мёртв. В груди у Лили что-то болезненно сжалось. Если Северус мёртв… она одна. Никто не разделит её горя, она одна. Снейп мёртв.

Сбивчиво дыша, Лили поднялась с кровати и споткнулась, пытаясь отойти. Мэри словно очнулась и потянулась к её руке — Лили резко отдёрнулась.

— Нет! — Голос Лили сорвался на истерическую ноту. — Не трогай меня… никто из вас, не трогайте меня… — Она прижала ладони ко лбу, судорожно хватая воздух, почти всхлипывая. — О боже. — Развернувшись, она вслепую направилась к выходу и за дверью столкнулась лицом к лицу с Сириусом.

— Ты… — Лили захотелось рассмеяться. Какая-то крохотная часть её сознания задалась вопросом: не так ли сходят с ума? В любое другое время выражение лица Сириуса потрясло бы её: теперь он был совершенно испуган. Но сейчас всё было иначе.

Лили толкнула его к стене, всё ещё едва удерживаясь от смеха.

— Ты получил, что хотел, Сириус.

— Лили…

— Твоя шутка удалась! — Она придвинулась ближе, почти вплотную к его лицу. Голос её дрожал. — Северус мёртв, Сириус! Он мёртв! — Схватив его за мантию на груди, она дёрнула его на себя, а затем снова ударила спиной о стену.

— Лили… — Сириус отчаянно мотал головой. — Прости… я не хотел…

— Заткнись. — Она выхватила палочку и упёрла ему в изгиб шеи. Она понятия не имела, что делает, но хотела заставить его понять, что он натворил, как ей теперь больно и как больно будет всем.

Серые глаза Сириуса смотрели прямо в её глаза — такими беззащитными и открытыми она ещё никогда их не видела. Прошло несколько секунд. Лили тяжело дышала, крепко сжимая палочку, а Сириус не пытался ни защититься, ни отстраниться.

— Сделай это, — хрипло прошептал он.

После этих слов всё, что закружилось бешеным вихрем с того мгновения, как заговорил Джеймс, начало замедляться. Лили вгляделась в лицо Сириуса.

— Нет, — тихо сказала она и опустила палочку. — Джеймс сделает это за меня. — Она отпустила его мантию и отступила. — Но если я ещё раз тебя увижу, я тебя убью.

Она развернулась и, всё ещё держа палочку в руке, пошла туда, где профессор Макгонагалл могла увести её прочь.

Едва за Лили захлопнулась дверь, колени Мэри подогнулись. Она упала бы на пол, но Питер подхватил её за руку, и она тяжело опустилась на кровать.

Роуз крепко закрыла лицо ладонями. Джеймс снова открыл глаза, но продолжал смотреть в потолок.

Питер поднялся с растерянным видом. Запустил руку в волосы.

— Сириус… — Он произнёс это имя с изумлением, почти с недоверчивым смешком, и покачал головой. — Ох, Сириус. — Он подошёл к кровати Римуса и посмотрел на него сверху вниз.

— Он покойник. — Мэри положила ладони на колени, словно пытаясь удержаться. В её голосе не было никаких чувств.

Питер коснулся руки Римуса.

— Он всегда был на такое способен… С Римусом всё хорошо, Джеймс?

Прошло несколько секунд, прежде чем Джеймс ответил:

— Физически… у него сотрясение мозга. — Повисла страшная пауза: никто не спросил, откуда у него сотрясение. Джеймс сглотнул. — Он очнётся.

— А когда очнётся? — сдавленно прошептала Мэри.

Никто не ответил. Тишину нарушил сдавленный всхлип Роуз, всё ещё не отнимавшей рук от лица. Питер сжал край простыни Римуса; по его лицу было видно, как он старается тоже не разрыдаться. Джеймс безучастно смотрел вверх, крепко сцепив руки.

Профессор Макгонагалл отвела Лили в тихую комнату. Та сидела на диване, почти ничего не отвечая преподавательнице, и после ухода декана не шевельнулась. Она смотрела в пустоту, как Джеймс в больничном крыле, прижимая к груди подушку так крепко, что становилось больно.

Роуз и Мэри отвели в другую комнату. Питера оставили с Джеймсом.

Никто не знал, где Сириус.

В школе сделали какое-то объявление. Никто из них его не слышал. Но учеников выпустили из факультетских гостиных, хотя в больничное крыло по-прежнему никого не пускали. Дамблдор объявил о страшном несчастном случае. Имен он не назвал, но подтвердил, что одного ученика перевезли в больницу Святого Мунго, а другие пока не готовы вернуться к одноклассникам. Впрочем, достаточно было оглядеться и заметить пустые места.

Римус очнулся следующей ночью.

Первым ощущением, которое он осознал, было нечто большее, чем головная боль: тяжесть в голове, отзывавшаяся во всём теле. Свет был приглушён. Он не пытался двигаться — только переводил взгляд. Глаза ещё не до конца открылись, но он смотрел то влево, то вправо, различая очертания предметов и мерцание свечей.

Римус немного подождал, привыкая к тому, что видел, а затем попытался чуть повернуть голову. И сразу заметил кое-что новое: рядом с его кроватью сидела Лили, подтянув ноги и свободно обхватив их руками. Она смотрела на него. Выражение её лица было страшным — словно у неё умер отец.

— Лили… — Это заставило его попытаться заговорить. Её имя прозвучало невнятно, но достаточно разборчиво. Он попробовал ещё пошевелиться, приподняться, хоть как-нибудь устроиться так, чтобы лучше её видеть.

— Не двигайся, — тихо сказала она, и он заметил, как блестят её глаза. Она вот-вот заплачет, хотя по голосу он бы ни за что этого не понял. — У тебя сотрясение.

Он замер, но скорее потому, что пытался вспомнить, откуда у него сотрясение. Однако в памяти было пусто. Он даже не мог вспомнить, что помнил последним.

— Что слу…

— Не надо, — снова сказала Лили, и теперь появились слёзы: две капли скатились по щекам. Она придвинулась к кровати, взяла его за руку и стала поглаживать большим пальцем, всматриваясь в его лицо так, словно хотела запомнить его напоследок, прежде чем он умрёт. Это пугало — вдобавок к ужасному, холодному ощущению, что произошло нечто страшное, а он не знает что. Римус снова попытался приподняться, на этот раз настойчивее.

— Лили, скажи, что…

— Нет. Пожалуйста, не надо. Не спрашивай. — Она плакала так странно: слёзы одна за другой текли по лицу, но голос совсем не дрожал, и сама она не двигалась. — Не спрашивай, Римус. Не надо.

И он не мог. Не после того, как она так попросила, выглядя такой сломленной — нет, разбитой вдребезги. Глядя на него так, словно он был чем-то прекрасным, что вот-вот уничтожат. Ему стало страшно — страшнее, чем он мог вынести, так, что он словно заледенел, — но снова спросить он не мог. Не мог попросить её рассказать. Поэтому позволил ей держать его за руку и поглаживать её. Лили едва заметно качала головой.

— Не спрашивай.

Они сидели вместе, казалось, целую вечность, и Римус постепенно понял, почему она так на него смотрит. Что-то заканчивалось. Что-то в его жизни подходило к концу, и прежним уже ничто не будет. Он не знал, что произошло, а Лили не собиралась рассказывать, потому что хотела как можно дольше уберечь, сохранить его таким, каким он был. Он ощущал это с пугающей ясностью — как и то, что его жизнь вот-вот закончится. Если не физически, то во всех остальных смыслах, а потом, вероятно, и физически тоже. Всё это было таким нереальным: осознавать происходящее, лежать неподвижно и понимать, что сейчас случится, как всё изменится навсегда.

На следующее утро профессор Дамблдор пришёл поговорить с Римусом наедине. Считалось, что Дамблдор знает, что сказать почти в любой ситуации, но эта потребовала всей его мудрости. Он говорил с Римусом, стараясь проявить всю доступную ему чуткость, привести все разумные доводы; говорил так искренне, что почувствовал, как его самого захлёстывают чувства, и вынужден был остановиться, чтобы снова овладеть собой: он знал, что показать их было бы ошибкой.

Этого оказалось недостаточно. Два дня спустя, незадолго до рассвета, Римуса Джона Люпина не стало.

После его смерти всё стремительно покатилось под откос.

Сириуса больше не было в Хогвартсе. Об этом сообщили только Джеймсу, Питеру, Роуз, Лили и Мэри. Они поняли, что Дамблдор нашёл его, где бы он ни скрывался, поговорил с ним и отправил домой. Было неясно, исключили его или нет, но никто не сомневался, что так лучше. Джеймс вернулся в свою спальню, однако по-прежнему почти не разговаривал и всё свободное время проводил у окна, глядя на школьные земли. Он один раз навестил Дэвида в больнице и больше не ездил. Уроки возобновились уже на следующий день, но Лили, Роуз, Мэри, Питера и Джеймса от них освободили. Вместо этого каждый из них ежедневно на час приходил к Дамблдору на разговор с глазу на глаз.

В субботу на территории Хогвартса состоялась прощальная церемония в память о Северусе Снейпе и Римусе Люпине, хотя обоих похоронили в их родных городах. Джеймс, Питер и Мэри плакали. Лили за всю церемонию не произнесла ни слова и не проронила ни слезинки, а Роуз, сама в слезах, всё время стояла рядом и сжимала её руку так, словно боялась потерять сестру, если отпустит.

На следующий день Лили покинула Хогвартс. Она ускользнула так тихо, что о её отъезде знали только сёстры, да и те не могли сказать, в какой именно час она уехала. Однако каждое утро за завтраком им прилетала сова. Затем за Джеймсом приехали родители. Они объяснили Дамблдору, что забирают его только до конца учебного года, но сейчас, когда всё и все вокруг в таком неустойчивом состоянии, он должен быть дома. Дамблдор, разумеется, полностью согласился, что так будет лучше.

Когда учебный год официально закончился, Роуз и Мэри каждый день навещали Лили в маленькой, слегка обшарпанной квартире, которую она сняла. Она нашла две работы, где могла применять свои способности к чарам и зельеварению, и, казалось, жила неплохо — или настолько неплохо, насколько сама того хотела. Родители беспокоились, после всей череды ужасных событий тревожась ещё сильнее, но Лили была совершеннолетней и имела право жить одна. Сёстры иногда уговаривали её приходить домой на ужин, хотя проходили эти ужины в непривычном молчании, пусть Лили и оставалась неизменно вежливой.

В августе Дэвид вернулся домой. Целители сказали, что меньше чем через год он сможет ходить самостоятельно, а со временем полностью поправится — если не считать шрамов и осознания того, что его лучший друг покончил с собой отчасти из-за него.

В сентябре снова начались занятия, и Роуз, Мэри и Питер вернулись в школу: какой смысл было не возвращаться? Джеймс всё-таки остался дома — по собственному желанию, чтобы быть рядом с братом. Впрочем, когда Дамблдор их навестил, он сказал, что они с Дэвидом будут учиться вместе.

На той неделе, когда исполнился год со дня трагедии, Лили открыла дверь своей квартиры и увидела Джеймса. Он почти не изменился с их последней встречи на Рождество. Он приподнял ящик вина, и Лили отступила, пропуская его внутрь.

Принеся из кухни два бокала, она жестом указала на диван. Джеймс сел и поставил ящик на пол перед собой. Лили устроилась на другом конце дивана, подобрав ноги, и протянула бокал, пока Джеймс довольно умелым движением открывал первую бутылку.

Сама Лили за минувший год почти не пила: не видела в этом смысла, не хотела забывать Северуса, Римуса и случившееся. Но сейчас она, конечно, составит Джеймсу компанию — как человек, знающий, насколько страшной и одинокой бывает боль и как много может значить даже небольшое облегчение.

Первые полчаса прошли в молчании. Лили рассеянно разглядывала Джеймса краем глаза. Нет, с Рождества он не изменился, но теперь словно перестал защищаться — уже не так старался ради остальных. Не пытался изображать того, кем был год назад. И Лили задумалась, как вообще можно было обмануться, когда от прежнего Джеймса Поттера явно ничего не осталось. Интересно, узнал бы его сейчас кто-нибудь, кто встретил его год назад, если бы не телосложение и растрёпанные волосы? Его лицо было таким беззаботным, полным этого наивного высокомерия. Теперь ни следа, ни следа… Она подумала, не принимают ли его незнакомые люди за какого-нибудь малолетнего преступника. А может, алкоголь просто всё преувеличивал.

Она сделала ещё глоток и спросила, тщательно следя, чтобы слова звучали разборчиво:

— Как Дэвид?

Джеймс замер, обхватив пальцами горлышко бутылки, которую держал в руке.

— Уже может немного ходить. Думает скоро попробовать полетать. В основном всё зависит от того, хватит ли сил в руках, чтобы удержаться на метле…

Лили сглотнула, не поднимая глаз, почти боясь услышать продолжение. С тех пор как Дэвид пришёл в сознание, все тревожились о его душевном состоянии ещё сильнее, чем о физическом. Лили не слышала ни о каких срывах — полагала, что, если они случались, об этом знал только Джеймс. Когда она сама видела Дэвида, он был очень тихим, улыбался ей и казался спокойным. Травмы давали ему повод мало разговаривать. Лили знала, что Роуз писала ему из Хогвартса как минимум по письму в день, а дома проводила с ним не меньше времени, чем Джеймс.

Довольно неожиданно Джеймс заговорил снова:

— Иногда… мне кажется, Дэвид сильнее нас всех.

Лили тихо выдохнула, перехватывая бокал.

— Ещё у него есть… вы с Роуз. Вы всё время рядом. — В случае Роуз это было не совсем так: она ведь училась в школе. Но Лили казалось, что Джеймс понимает, о чём она. — Это, наверное, тоже ему помогает.

После паузы Джеймс спросил:

— А ты как?

Она чувствовала на себе его взгляд.

— Через год получу звание мастера зельеварения. Слизнорт нашёл человека, который согласился взять меня в ученицы, хотя я не сдавала ЖАБА… — Работать приходилось много, очень много. Это, конечно, помогало, хотя порой ей казалось, что она ненавидит эту работу чаще, чем нет. Она слишком напоминала о том, как они с Северусом вместе варили зелья, и всякий раз, когда что-то не получалось, Лили отчаянно хотелось его помощи — и его самого, просто его. Но теперь она не бросит: когда получит звание мастера, её положение станет гораздо надёжнее.

Джеймс не стал расспрашивать. Он дал ей возможность поговорить, и она могла ею воспользоваться, если хотела. Он снова оглядел квартиру и впервые заметил, что здесь нет фотографий.

Лили опять протянула бокал. Наливая вино, Джеймс заметил, какими костлявыми стали её пальцы и запястье: они казались ему одновременно острыми и изящными. Быстрым движением она опрокинула в себя всё, что он только что налил, и он задумался: неужели ей всё ещё семнадцать?

Прошло ещё несколько минут. Джеймс смотрел на Лили, склонившуюся над бокалом; короткие волосы — до подбородка, как и на Рождество, — скрывали лицо. Теперь она казалась напряжённой. Потом подняла голову и посмотрела на него; волосы скользнули назад, и впервые за минувший год она спросила:

— Ты… что-нибудь слышал о… Сириусе?

Джеймс опустил глаза в бокал, словно в нём хранились вся история, все воспоминания и чувства, которые когда-либо связывали его с Сириусом Блэком. Если их не было там, значит, они были где-то ещё, потому что добраться до них он больше не мог.

— Регул сказал Мэри, что он так и не вернулся домой. Они не знают.

Прошёл ещё час, а потом три. В тишине Лили потеряла ощущение времени и места. На стене не тикали часы; слышались только звон бутылок и бокалов и их дыхание. Постепенно она переставала чувствовать и собственное тело. Хорошо, что откинулась на спинку дивана: иначе наверняка рисковала бы упасть, потому что нижняя половина тела словно исчезла. Руки тоже потерялись, но кисти ещё оставались: одна обхватывала щиколотку, которая никак не могла принадлежать ей, другая держала бокал.

Она впала в оцепенение с открытыми глазами, глядя в потолок и на двигавшиеся по нему и внутри него фигуры. Чувствовала, как входит и выходит воздух, слушала дыхание Джеймса. Потом воздух вокруг прорезал другой звук — резкий, всё нараставший: Джеймс смеялся.

— Мы были… мы были мародёрами. Помнишь, Лили? Ты помнишь? Мы были мародёрами, мы… мы заколдовывали доски и помогали Пивзу, и занимались всякой такой хренью, и это была шутка, мы же этим и занимались, это была просто ещё одна шутка…

— Это была шутка.