Глава 1: 1.

—Туна.

Петунья знает, кто к ней обращается, и не считает нужным поднимать на него глаза.

—Что? — шипит она в ответ.

Весь класс — пусть и совсем маленький — молчит, слушая, как Биннс, их жалкое подобие учителя, монотонно бубнит о русской революции. Петунья записывает и пытается разобраться в скачках его мысли. Надо сказать, у неё неплохо получается — до тех пор, пока её не прерывают.

—Тебе бы причёску поправить.

Рука Петуньи, запущенная в волосы, замирает. Когда она сосредоточена, то теребит волосы — вот и сейчас теребила, пока её снова не перебили.

—Спасибо за совет, — холодно отвечает она и решает больше не трогать волосы хотя бы до конца урока.

—Не за что, — говорит Сириус Блэк и продолжает вертеть ручку, даже не притворяясь, будто работает. Петунья могла бы многое сказать и о его причёске в стиле Дэвида Кэссиди, но сдерживается.

—Просто… ну, у тебя вид такой, будто волосы пережили бурную ночь, — добавляет Сириус ей на ухо. Хорошо, что больше никто в классе этого не слышит. Плохо, что это звучит откровенно кокетливо.

—С чего ты вообще знаешь, как выглядят мои волосы после секса? — шипит она, специально артикулируя слово «секс».

Сразу же произнеся его, Петунья начинает молиться, чтобы он не ответил чем-нибудь про свои фантазии.

Молитвы услышаны: ничего такого он не говорит. Но ухмыляется и замечает:

—Я уже видел подобный вид.

Возможно, это даже хуже.

Петунья решает его игнорировать и возвращается к конспекту. Но за последние несколько минут она потеряла нить лекции Биннса и теперь уже не надеется понять, о чём он говорит. А в голове крутится только одно: правда ли её волосы похожи на причёску после секса — и какого чёрта Сириус решил сказать ей об этом именно такими словами.

Она вздыхает и до конца урока решительно на него не смотрит.

В жизни Петуньи есть три неизменные вещи.

Во-первых, большинству людей её сестра-близнец Лили нравится больше, чем она. Петунья их не винит. Лили умная, добрая, обаятельная и красивая, а Петунья, если уж на то пошло, просто умная. И явно производит впечатление язвительной и недовольной всем на свете. Петунья понимает, почему люди предпочитают Лили: отчасти сама виновата, что такая зажатая. Да и ей самой иногда Лили нравится больше, чем она сама.

Во-вторых, вся её жизнь — все семнадцать лет — складывалась в точности так, как она представляла и планировала. И она предполагает, что дальше будет так же. В следующем году она поступит на социологию в какой-нибудь приличный университет. Скорее всего, закончит с хорошей оценкой — почти отличной, — потом пойдёт работать в маркетинг. Останется в городе, где училась, выйдет замуж, оставит работу после рождения детей и будет навещать родителей и Лили раза четыре-пять в год. Если уж совсем предаваться мрачным мыслям — что обычно с ней не случается, — то, вероятно, она умрёт лет в восемьдесят с лишним, прожив вполне удовлетворительную жизнь. Самым значительным её наследием станут двое детей — какими бы они ни выросли.

Петунья не знает, стоит ли ей от этого грустить или, наоборот, чувствовать себя спокойнее. Но с тех пор как Трелони провела общее собрание на тему «откройтесь случайностям, которые подбрасывает жизнь», Петунья всё чаще думает: в её жизни пока не случилось ни одной такой случайности. Может, пора?

В-третьих, Сириус Блэк с первого дня седьмого класса действует ей на нервы, и Петунья не понимает, почему он выбрал именно её мишенью для своих выходок. Сначала это была обычная детская неприязнь, но с десятого класса и по сей день между ними появилась какая-то сексуальная напряжённость, от которой неуютно и которой не сбежать.

На истории они сидят вместе, потому что в первый урок Сириус опоздал, а свободное место осталось только рядом с ней. Втайне Петунья считает, что он сделал это нарочно: ему нравится её провоцировать. Он не позволяет ей высказать ни одной мысли, не оспорив её, — и она, разумеется, отвечает ему тем же. В итоге они обмениваются колкостями до самого звонка. У Биннса почти нет контроля над классом, так что никто их не останавливает. Никто никогда не выигрывает, и от этого всё только раздражает и не приносит никакого удовлетворения.

Они с Сириусом состоят в одной компании друзей — так уж вышло после того, как Лили начала встречаться с Джеймсом. Это терпимо: обычно за обедом Петунья разговаривает с Лили, Римусом или Алисой, а с Сириусом общается только на истории, которая бывает дважды в неделю. Но время от времени они остаются наедине без остальных друзей — и начинают препираться.

Если подумать, Петунья, пожалуй, его не ненавидит. Он скорее раздражает её, чем вызывает настоящее отвращение. Хотя иногда ей так хочется оторвать ему голову, что она решает: любое настолько сильное чувство непременно должно быть ненавистью. В основном же она старается об этом не думать.

При этом ей порой приходят в голову мысли о нём, о которых она скорее умерла бы, чем рассказала ему. Ему совершенно не обязательно знать, что история — её любимый предмет; что, когда он с невыносимой ухмылкой вставляет в конец фразы «Туна», у неё всё переворачивается внутри; что в десятом классе она страшно ревновала Конни Броклхёрст, увидев, как та целуется с Сириусом в коридоре на вечеринке у Джеймса.

Сириус Блэк торчит в её жизни как заноза, и Петунья не знает, куда его деть. Поэтому она осаживает его, огрызается, говорит, что его волосы ужасны, хотя они выглядят прямо противоположным образом, и изо всех сил старается удержать их отношения в рамках детской неприязни, с которой всё началось.

На его флирт она отвечает ханжеством и делает вид, что выше этого, хотя на самом деле ненавидит эту свою скучную, безрадостную сторону. А значит, злится и на него за то, что он вынуждает её такой быть.

Разумеется, ей приходит в голову, что, возможно, она сама выбирает скуку и уныние, потому что другие варианты её пугают.

Петунья качает головой и думает о чём-нибудь другом.

—Можно Джеймс сегодня зайдёт? — спрашивает Лили за завтраком.

Сегодня воскресенье, так что Лили осталось не видеть его всего один день. Но, похоже, даже такое ожидание для неё слишком долго.

Родители обожают Джеймса. Он обаятельный, умный, собирается изучать философию и теологию просто потому, что может, и любит Лили, по меньшей мере, с того самого момента, как впервые с ней заговорил. Петунья дружит с Джеймсом, поэтому не против их отношений. Но иногда ей хотелось бы, чтобы он был не таким слащавым.

—Конечно, дорогая, — говорит мама. — Флимонт с Юфимией куда-то уходят вечером?

—В театр, — отвечает Лили. — Бросили его беднягу одного.

—Как хорошо, что у него есть ты, — саркастически замечает Петунья.

Лили только смеётся — стоило Петунье этого ожидать. Лили из тех людей, которым, когда они счастливы, ничто не может испортить настроение.

—Мрачность никого не украшает, милая, — весело замечает мама. — Он приведёт кого-нибудь из друзей?

—Не думаю, — отвечает Лили.

Петунья пытается метнуть в неё убийственный взгляд, но поздно.

—А почему ты спрашиваешь?

Петунья знает почему. Мама считает, что Петунья грустит из-за того, что у Лили всё так хорошо в личной жизни, и решить проблему можно, если устроить её на свидание с одним из друзей Джеймса. Она права, что Петунья вечно чем-то недовольна, но дело вовсе не в зависти к отношениям Лили и Джеймса. Петунья такой родилась.

—Мам, не надо, — начинает она.

—Я просто спросила! — возражает миссис Эванс.

—Но я знаю, о чём ты на самом деле спрашиваешь, и ответ — нет.

Лили переводит взгляд с одной на другую.

—Я что-то пропустила?

—Мама считает, что я одинока, потому что у тебя есть Джеймс, и мне надо замутить с одним из его друзей. Кстати, кто там вообще у нас в друзьях?

—Я уже давно с Джеймсом, — с весельем замечает Лили. — Ты всё это время по нему сохла?

—Да. У тебя он уже как минимум семь лет, — отвечает Петунья. — И, мама, только сейчас ты решила заметить моё одиночество?

—Я бы никогда не стала выражаться так вульгарно, — говорит миссис Эванс, пропуская мимо ушей последние реплики дочерей. — Но суть именно в этом.

Лили улыбается своей прекрасной, непринуждённой улыбкой, и Петунье хочется умереть.

—Ну, есть Римус…

—Слишком близко дружим.

—Питер.

—Слишком низкий.

Он всего на семь с половиной сантиметров выше неё. А если она наденет каблуки, такой рост никуда не годится.

—Фрэнк.

—Он влюблён в Алису.

Остаётся только один человек.

—Сириус, — драматично произносит Лили.

Миссис Эванс явно ждала, когда прозвучит это имя: она оживляется.

—О, милая, он тебе не нравится?

—Он горячий, — говорит Лили, совершенно без зазрения совести подливая масла в огонь. — Вроде Джеймса Дина: «Мне на всё плевать».

—Ах, любовь противоположностей, — говорит миссис Эванс. — Нет ничего проще. Мы с вашим отцом были такими же, знаете ли.

—Кто из вас был Джеймсом Дином? — ласково спрашивает Лили.

Наконец все перестают поддразнивать Петунью и переключаются на маму. Петунья с облегчением вздыхает.

—Ты же идёшь сегодня после уроков на «Последних джедаев»? — спрашивает Римус, пока они идут на французский.

Римус, пожалуй, лучший друг Петуньи после Лили. Они сблизились в десятом классе, когда оказались единственными, кто работал над общим проектом по географии. Римус умеет сказать ей, чтобы она расслабилась, так, что она не обижается. А Петунья в ответ подталкивает его чаще добиваться того, чего он хочет. У них всё хорошо получается.

—Наверное, — отвечает Петунья. Она уже смотрела фильм, но он ей так понравился, что она не против ещё раз потратить десять фунтов. — Кто ещё будет?

Римус виновато улыбается.

—Ну… я, Питер, Мэри и Сириус.

—Ты позвал ещё троих, чтобы не оставаться наедине со мной и Сириусом?

—Это самозащита, — сухо говорит он.

Петунья не хочет проводить с Сириусом больше времени, чем необходимо, но трусости не любит ещё сильнее. Она ни за что не откажется смотреть «Последних джедаев» второй раз только потому, что там будет Блэк.

—Иду, — говорит она, пока они пробираются сквозь толпу восьмиклассников в коридоре. — Мне плевать на Блэка.

—Отлично, — отвечает Римус, и, похоже, действительно так думает.

Питер заранее купил билеты, так что, когда Петунья, Римус и Алиса приходят в кинотеатр, Питер и Сириус уже сидят на своих местах.

—Я хочу с краю, — сразу говорит Алиса, увидев оставленные для них билеты.

Петунья великодушно уступает Римусу место между ней и Алисой. Когда они заходят в зал, оказывается, что её место прямо за Сириусом. Она старается смотреть на это с хорошей стороны: раз он не сидит рядом, то не будет отвлекать её от фильма.

И всё же Петунья не может не заметить, что у Сириуса отвратительные манеры в кинотеатре. Впрочем, ждать от него чего-то другого не стоило. Он открывает пакетик M&M’s в самые напряжённые моменты, постоянно болтает и такой высокий, что, если она сползает в кресле, ей трудно видеть экран. Последнее, наверное, не его вина, но всё равно раздражает.

—Всё ещё отлично, — выдыхает Петунья, когда идут титры.

Сириус тут же фыркает. Петунья сразу готовится к спору: пока шёл фильм, она мысленно составила все аргументы.

—Блэк, что такое?

—Ничего, Туна, — говорит Сириус, явно имея в виду обратное.

Он называет её Туной с седьмого класса — якобы потому, что тогда неправильно расслышал, как она представилась. И шесть лет спустя всё ещё обожает раздражать её при каждом удобном случае.

—Нет, пожалуйста, не молчи из-за меня, — произносит она нарочито вежливо.

Сириус вздыхает и поднимается, чтобы повернуться к ней. Между ними — спинки рядов кресел.

—Это было полное дерьмо.

Петунья закатывает глаза и встаёт, резко натягивая пальто, пока остальные собираются уходить.

—Даже не буду пытаться тебя переубедить.

Сириус поднимает бровь.

—Правда? Ты отступаешь от спора?

—С тобой — да, — сухо отвечает она.

Она поворачивается к Римусу, который беседует с Питером и Алисой.

—Вы готовы?

—Петунья Эванс — интеллектуальная трусиха, — бросает Сириус. И вот, ну, он же не собирается…

—Для разговоров с тобой много ума не требуется, — огрызается она.

Это откровенная ложь. Разговоры с Сириусом — самые интеллектуальные из всех её бесед. Он раздражающе умён, хотя почти не прикладывает усилий. Петунья его терпеть не может, и одновременно хотела бы быть больше похожей на него, и одновременно жалеет, что вообще встретила человека, словно специально созданного, чтобы сводить её с ума.

—Мне было бы обидно, если бы ты правда так считала, — говорит Сириус, когда они выходят из кинотеатра.

Он идёт рядом с ней. Почему он идёт рядом с ней? Где Римус, Питер и Алиса? Петунья оглядывается — они впереди. Значит, Римус оставил её страдать.

Ноги у Сириуса такие длинные, что каждый его шаг, наверное, вдвое длиннее её. Он выше её на целую голову — это было бы проблемой, если бы Петунья собиралась смотреть ему в глаза, пока они разговаривают. Но она не собирается.

—Ну же, Туна. Назови хоть одну вещь, которая тебе понравилась в фильме.

—Развитие персонажей, — коротко отвечает она.

Она украдкой взглядывает на Сириуса. Тот выглядит так, будто у него одновременно Рождество и день рождения.

—Давай, выкладывай. Почему я неправ?

Его не нужно просить. Он начинает сам:

—Это не развитие персонажа, если из него стирают всё, что было раньше. — Сириус указывает на кинотеатр, словно Петунья забыла, где они смотрели фильм. — Это был не Люк Скайуокер. Это Люк Скайуокер, превращённый в сюжетный инструмент. Они взяли главных героев трилогии: одного убили, другого отодвинули на второй план, а третьего просто искалечили.

Петунья с разочарованием, но без удивления признаёт, что в его словах есть смысл.

—Прошло больше сорока…

—Тридцать.

—Что?

—Между «Возвращением джедая» и «Пробуждением силы» прошло тридцать лет.

Петунья слегка удивлена, но полагает, что ничего странного нет в том, что он догадался, какую цифру она собиралась назвать.

—Ладно. Прошло тридцать лет. За это время любой человек может измениться, даже твой драгоценный Люк Скайуокер.

Сириус только усмехается.

—Я вообще-то больше фанат Хана Соло.

—Ну конечно! Этот нелепый образ разбойника, в котором каждый подросток воображает себя…

Римус появляется рядом с ней, вероятно, услышав, как у неё повышается голос.

—Бродяга, тебе ведь фильм не понравился, да?

—Даже больше, чем «Пробуждение силы», — радостно отвечает Сириус. — Хотя бы там не было этой чёртовой романтики.

—Вот это смешно, — говорит Петунья. — Не говори мне, что обмен репликами Хана и Леи в «Империи» — не тот самый крутой образ, которому ты стремишься подражать…

—Сириус, мы опоздаем на поезд, — настойчиво напоминает Римус.

Петунья не может понять, врёт ли он, но позволяет ему отвертеться.

—Ладно, увидимся на следующей неделе!

—Увидимся! — говорит Римус и слегка ускоряет шаг.

Значит, всё-таки врёт.

—Хороших выходных, Туна, — приветливо говорит Сириус и идёт следом за Римусом.

Петунья удерживается от того, чтобы крикнуть ему что-нибудь вслед, и догоняет Питера с Алисой.

Ещё один день, ещё один урок истории, ещё один спор с Сириусом, в котором Петунья подозревает, что он просто играет адвоката дьявола.

—Выражение «красный царь» противоречит само себе, — говорит он, откинувшись на стуле с видом человека, которому вообще плевать. На самом деле спор очень интеллектуальный, и оба они начеку, ожидая, когда другой оступится. — Цари верили в иерархию. Коммунисты — нет. По сути между ними нет ничего общего.

—Их суть не имеет значения, — отвечает Петунья. — Идеология ничего не значит, если ты голодный крестьянин, а правительство забирает у тебя зерно. Именно так поступали и цари, и коммунисты. И те и другие бросали несогласных в тюрьмы. И те и другие были непреклонны в своей политической идеологии…

Она тут же понимает, что ошиблась.

—Ты только что сказала, что идеология ничего не значит, — улыбается Сириус, ухватившись за поверхностное противоречие в её аргументе.

Петунья сверлит его взглядом.

—Идеология ничего не значит, если ты голодный крестьянин, — язвительно говорит она. — Но она значит всё, если ты у власти и у тебя есть время подумать, что с ней делать. Николай позволил создать Думу, но наложил столько ограничений, что ясно: конституционная монархия для него была хуже смерти. Новая экономическая политика была экономической уступкой, чтобы не пришлось идти на политические…

—Ты просто связываешь между собой действия, которые отдалённо похожи. Но это ничего не доказывает.

—Они все правили Россией, уникальной страной. Думаю, схожие методы управления что-то да значат.

В конце концов Биннсу надоедает молчать и позволять ученикам обсуждать тему, поэтому он прерывает их спор и снова начинает читать лекцию. Сириус ухмыляется Петунье и закатывает глаза на Биннса. Петунья смотрит на него в ответ. Она не станет разделять с Сириусом Блэком чувство товарищеской солидарности: он разговаривает с ней только затем, чтобы спорить, и при этом ожидает, что это её расположит.

Зато Петунья приветливо улыбается Амосу, чтобы Сириус понял: она вполне способна выражать недовольство учителем. Проблема у неё именно с ним.

—Где мой учебник по истории России? — требовательно спрашивает Петунья, врываясь в оранжерею старших классов, которая служит пристанищем их компании. — Следующим уроком история, а учебника нет ни в шкафчике, ни в сумке.

В комнате только Питер, Алиса и — к несчастью — Сириус. Остальные, вероятно, в столовой или на собрании старост.

—Наверное, ты просто оставила его дома, — осторожно предполагает Питер.

—Я не оставляла его дома, — настаивает Петунья.

Она замечает Сириуса и делает логичный вывод.

—Сириус, он у тебя?

Сириус поднимает голову, будто до сих пор вообще не замечал переполоха.

—Что у меня?

—Мой учебник истории. По России. Она у нас следующим уроком, — сквозь зубы говорит Петунья.

Он пожимает плечами.

—Не-а, не думаю.

Петунью такой ответ не устраивает.

—Ты уверен?

—Да, чёрт возьми, уверен, — отвечает Сириус. — Что у тебя так всё перекрутило?

—Я потеряла учебник, вот что, — резко отвечает Петунья. — Ты уверен…

Тут Алиса решает вмешаться:

—Петунья, у Сириуса нет твоего учебника. Сириус, не будь придурком.

—Это всё, что мне нужно было знать, — бормочет Петунья и уходит.

Позже она находит учебник под кроватью.

Обычно Лили и Петунья сидят в автобусе вместе — всё-таки они лучшие подруги друг другу. Сегодня Лили плюхается рядом с Петуньей и вместо того, чтобы заговорить, начинает писать ей сообщения.

Кому: Петунья
От: Лили

Мне нужно тебе кое-что рассказать, но не сейчас. Напомни, когда выйдем.

Петунья смотрит на сестру. Иногда ей кажется, что та не в себе, но всё же коротко кивает.

По дороге они обсуждают благотворительную неделю, которую Лили, как староста школы, должна организовать. Планировать Лили совершенно не умеет, зато Петунья куда лучше помнит детали и продумывает практические вопросы.

Когда они выходят из автобуса, Лили возбуждённо поворачивается к сестре.

—Полагаю, это и есть важная новость, — без энтузиазма говорит Петунья, ещё даже не услышав её.

Лили улыбается.

—Не то чтобы очень важная. И немного напоминает девятый класс. Помнишь, сегодня мы играли в хоккей смешанными командами?

Петунья, разумеется, помнит: она сама играла.

—Да, я там была.

Сарказм отскакивает от Лили, как мячик от стены.

—Ну и кто был капитаном команды противников?

—Сириус, — медленно произносит Петунья, словно имя причиняет ей боль и она может выговорить его только по частям. — Лили, к чему ты ведёшь?

—Ага! Значит, тебе интересно.

—Только потому, что ты тянешь эту историю, как сюжет сериала «Жители Ист-Энда».

Лили пожимает плечами и оглядывается, будто кто-то может подслушивать их секретный разговор.

—Да, драматизма там хватает, как и здесь. Туни, мне кажется, ты нравишься Сириусу.

Петунья почти никогда ничему не удивляется. Но это не тот случай. Она резко, почти истерично смеётся. Когда успокаивается, говорит:

—Лили, ты, должно быть, с ума сошла.

—Нет, — настаивает Лили. — Разве это не объясняет многое? Постоянные придирки, странно долгие взгляды…

—Ты начинаешь с вывода и заканчиваешь наблюдением, — язвительно замечает Петунья. — Уж очень ненаучно.

—Медицина — это искусство, — легкомысленно отвечает Лили. — В общем, я вспомнила про хоккей, потому что это ещё одно доказательство. Он на тебя смотрел, Туни. Когда ты забила, он выглядел таким впечатлённым.

—Да-да, ведь только ради этого я и живу: чтобы впечатлить Сириуса Блэка.

Лили закатывает глаза.

—Я просто рассказываю, что видела. И что видел Джеймс, Мэри и Пит.

—А им зачем было смотреть? Им следовало сосредоточиться на игре.

Лили ласково улыбается.

—Даже если бы Джеймс сосредоточился, ему бы это вряд ли помогло.

Они продолжают обсуждать, насколько Джеймс неожиданно плохо играет в хоккей, пока не добираются до дома. Петунья смотрит две серии «Чёрного зеркала», а потом её начинает мучить совесть, и она садится за уроки и набрасывает половину плана эссе.

Она совершенно точно не думает о том, что Сириус якобы был впечатлён её игрой и как ей хочется увидеть, чтобы он смотрел на неё так же. Не по этой причине, конечно. Просто было бы интересно.

Обычно в десять вечера она выключает все электронные устройства и лежит в кровати около пятнадцати минут, прежде чем заснуть. Сегодня проходит по меньшей мере двадцать: слова Лили — «Он был так тобой впечатлён» — снова и снова звучат у неё в голове.

Петунья думает, что Сириуса, должно быть, трудно по-настоящему впечатлить. Он будто всегда скучает и лениво ухмыляется. Петунья размышляет, не будет ли глупо спросить Алису, заметила ли она то же самое.

Алису она не спрашивает, но на следующем уроке физкультуры внимательно наблюдает за Сириусом. И оказывается, Лили, как обычно, была права.

Это, конечно, приятно. Петунья и правда бегает дважды в неделю и объективно находится в хорошей форме. При этом он не смотрит на неё так, будто она просто кусок мяса. Иногда мельком бросает взгляд — словно ему хочется смотреть на неё, задержать на ней взгляд, но его всё время что-то отвлекает.

Когда она впервые это замечает, то на несколько секунд буквально замирает на месте. Но после нескольких таких взглядов привыкает. И ничего страшного в том, что он смотрит. Это ведь не значит, что она ему нравится. Господи, конечно же, нет. Она может смириться с мыслью, что он считает её привлекательной, а во всём остальном она его настолько отталкивает, что это почти доводит его до безумия.

Но ничто не заседает в голове сильнее, чем знание, что кто-то считает тебя привлекательной. И тело Петуньи решает ответить ему взаимностью. Теперь она тоже поглядывает на него. И уже не просто знает умом, что Сириус Блэк чертовски хорош собой, — она чувствует это всякий раз, когда смотрит на него.

Она не влюблена. Но её пугает мысль, что человек, который ей нравится внешне, скорее всего, чувствует то же самое.

Петунья не знает, что делать. Нельзя сказать, что у неё совсем нет романтического опыта: однажды она сходила на свидание с Верноном Дурслем, потому что он пообещал и действительно сводил её в до смешного дорогой ресторан. Она даже поцеловала его. Но это было довольно противно, и по возвращении домой Петунья расплакалась. Лили пришлось убеждать её, что поцелуи вовсе не должны быть такими.

Но это недостаточно серьёзная перемена, чтобы на неё реагировать. Петунья продолжит вести себя как обычно, как и Сириус. Может, если внешне всё останется по-прежнему, то и внутри — то есть её чувства — тоже вернутся в норму.

Разумеется, всё идёт наперекосяк, когда им приходится вместе работать над планом эссе. По алфавиту Петунья оказывается в паре с Сириусом. После уроков они сидят в пустом классе и пытаются составить план.

Петунья должна позвонить Лили, когда они закончат, чтобы вместе поехать домой. Лили сейчас в городе с Мэри. Петунья уже собирается позвонить, но телефон лежит в сумке, сумка — под столом, и тянуться за ней слишком хлопотно.

—Как же жарко, — жалобно говорит Петунья. — Почему так жарко? Ведь только апрель.

—Может, потому что ты сидишь рядом со мной, — отвечает Сириус.

Петунья отвешивает ему подзатыльник.

Вопрос эссе — городская экономика России, пожалуй, самая скучная тема во всём курсе. Петунья зачитывает статистику, словно это поможет им выучить материал.

—Производство хлопчатобумажной ткани с 1890-го по 1900 год увеличилось на две трети.

Она украдкой поглядывает на Сириуса, пока записывает.

—Значит, Эванс сказала, что ты мной увлечена.

Петунья только что отпила воды и едва не выплёвывает её. Момент вполне мог бы стать унизительным.

—Не увлечена, — задыхается она. — Господи. Лили… Она сумасшедшая.

Сириус кивает.

—Вот поэтому Сохатый её и любит, — мудро замечает он.

—Неправда, — отвечает Петунья и швыряет ручку на стол. — Лили не… — Она замолкает, поняв, что попалась. — Не намного безумнее остальных, — поправляется она. — Что Ленин сделал для городской экономики?

—Да ни хрена, вот что, — говорит Сириус.

Ему это нравится, думает Петунья. Его послали на землю, чтобы сводить меня с ума. Наверное, он сам вызвался.

—Вернёмся к тому, что сказала Эванс.

—Я тоже Эванс, — сердито говорит Петунья. — И я ничего не говорю.

—Туна, такого не бывает ни в каком контексте.

—В этом — бывает.

Она перелистывает учебник, выписывает буквально всё, что хоть отдалённо кажется полезным, и делает вид, что сейчас не переживает один из самых пугающих моментов в жизни.

Сириус заглядывает в её записи.

—Этот факт касается сельской экономики, а не городской, — говорит он и указывает на строку, чтобы уж наверняка вывести её из себя.

—Спасибо.

—Всегда пожалуйста.

Какой же он тупой.

—Значит, ты считаешь меня непривлекательным?

Петунье хочется закричать, правда хочется, но тогда Сириус окажется прав: «Я и не знал, что любовь ко мне так сильно отвлекает тебя, Туна». Она глубоко вдыхает и поворачивается к нему.

—Нет. На самом деле в тебе нет ничего, что мне нравилось бы.

—Совсем ничего? — В голосе Сириуса звучит вызов, который Петунье отчаянно хочется принять. — Думаю, тебе нравятся наши разговоры, — продолжает он с куда более весёлым видом, чем подобает в такой ситуации. — Думаю, они тебя занимают.

—Ты отвратителен, — говорит Петунья, фыркая.

Сириус смеётся.

—Тебе нравится со мной разговаривать, потому что я никогда с тобой не соглашаюсь. Все остальные перед тобой пасуют. Ты словно сила природы: упрямая и сложная…

Петунья перебивает его — не потому, что ей неловко от направления, в котором движется разговор, а потому, что она прилежная ученица и не хочет получить лишнее домашнее задание.

—Можем уже закончить работу?

Сириус из тех, кому, наверное, кажется оскорбительным, если его увидят за домашней работой, но дома он, должно быть, усердно вкалывает, потому что оценки у него отличные. По крайней мере, Петунья предпочитает так думать. Было бы просто несправедливо, если бы Сириус был красивым и настолько умным, что ему даже не нужно заниматься.

—Доделаю дома, — говорит он, совершенно не понимая, что это совместный план эссе и работать над ним они должны вместе.

В этот момент Петунью что-то захватывает. Спустя годы она всерьёз решит, что это было демоническое одержание.

—Ладно, ты горячий. А теперь будешь работать?

Стоило Петунье посмотреть на него, как она тут же пожалела о сказанном. Сириус выглядит в полном восторге. Человек с такой самодовольной ухмылкой точно не собирается составлять план эссе.

—Правда? — говорит Сириус. — А я бы и не догадался. После всего, что ты говорила…

Похоже, демон всё ещё не покинул Петунью, потому что она добавляет:

—Не думай, будто я не замечала, как ты на меня пялишься.

Наступает тишина. Петунья всерьёз подумывает переехать в другую страну и никогда больше не связываться ни с кем из своей прежней жизни.

—Глупышка, — говорит Сириус. — Ты должна была заметить.

—Что?

—Ты должна была заметить, — повторяет он очень медленно, будто считает её совсем уж тупой. Возможно, так и есть.

Она не может ясно мыслить.

—А, — говорит Петунья. — Ну, заметила.

—Это очевидно, — с весельем отвечает Сириус.

—Перестанешь на меня так смотреть?

—Как именно? — В его голосе вызов, и Петунье кажется, что всё происходящее нереально. Сириус Блэк не может бросать ей вызов. Сириус Блэк не может выглядеть так, будто вот-вот её поцелует.

Петунья думает о себе и о том, чего хочет.

И она хочет Сириуса.
—Как будто ты хочешь меня поцеловать, — говорит она и сглатывает.

В комнате тихо, влажный воздух нависает над ними, словно шатёр. Кажется, этому дню не будет конца: такая жара, что всё вокруг, даже время, замирает. Между её словами и тем мгновением, когда Сириус едва заметно даёт понять, что она права, проходит целая вечность. Потом он облизывает губы — и Петунья бросается к нему.

Она понятия не имеет, что делать, поэтому просто делает вид, что знает, и надеется на лучшее. Петунья всё ещё сидит на стуле, но наклоняется вперёд и хватает его за воротник. Их губы соприкасаются — словно между ними проскакивает разряд тока. От неожиданности она отшатывается и замирает, глядя на него.

Сириус выглядит слегка ошеломлённым.

—Туна, я…

Они оба тяжело дышат.

—Я хочу тебя, — говорит он. Что ж, теперь всё ясно.

Петунья снова целует его. Его губы скользят по её губам. Он пахнет и на вкус такой, как всё, что она до сих пор ощущала лишь мимолётно: виски «Джек Дэниелс», сигареты — едва заметно, — а потом, вполне отчётливо, жвачка. Теперь Петунья почти целиком сидит на его стуле — одном из этих отвратительных школьных пластиковых стульев. Сидеть на нём немного больно, но ей как-то всё равно.

Волосы у неё собраны, поэтому Сириусу не нужно отводить их ей за плечо, прежде чем он начинает целовать её в волосы. Петунья ахает — и почему-то именно то, что он отрывается от её губ, приводит её мысли в порядок.

—Так ты не считаешь, что у меня слишком длинная шея? — задыхаясь, спрашивает она.

Она сама не знает, зачем это спрашивает. Голова совсем не соображает.

Сириус рычит и отрывается губами от изгиба её шеи.

—Нет, я не считаю, что у тебя слишком длинная шея, — говорит он.

Петунья испытывает облегчение, когда он снова начинает целовать её шею.

И тут она слышит тихое жужжание. Не сразу понимает, что это. Телефон. Наверное, Лили интересуется, где она, и может в любой момент зайти в класс. Они в школе, жалюзи не опущены, а окна выходят на здание для преподавателей… Макгонагалл оставит её после уроков, родители обо всём узнают, Лили обо всём узнает…

Петунья отстраняется от Сириуса, достаёт телефон и нажимает «ответить».

—Петунья? Ты где?

Петунья откашливается.

—Привет, Лили. Эм, я в… Э… Извини, собиралась позвонить, но потеряла счёт времени. План эссе оказался сложнее, чем я думала.

Сириус фыркает, и Петунья сердито смотрит на него.

—Ясно, — говорит Лили. — Что ж, Мэри пришлось уйти. Я сижу в «Косте» и пытаюсь выглядеть занятой, но дочитала книгу ещё пятнадцать минут назад, а играть в «Солитер» на телефоне уже не то. Как думаешь, когда закончите?

Петунья смотрит на свои скудные записи.

—Ну… Думаю…

Сириус снова целует её в шею. Соображать становится трудно — да что там, невозможно.

—Наверное, минут через пять?

—Ладно, отлично, — отвечает Лили.

Петунья шипит:

—Отстань.

К его чести, Сириус отстраняется. Но его самодовольная ухмылка не помогает Петунье успокоиться.

У Лили слух, как у летучей мыши, а любопытства — как у кошки.

—О боже, — сразу говорит она. — Кто к тебе пристаёт?

—Никто, — небрежно отвечает Петунья. — Увидимся через пять минут!

—Туни! Ну ладно. Пока!

Петунья завершает звонок и пытается убедить себя, что неловкая тишина не так ужасна, как кажется.

Первым её нарушает Сириус:

—Так ты уходишь?

—Лили ждёт меня, — отвечает Петунья. — Эм, не беспокойся насчёт работы. Я закончу дома.

Сириус поднимает бровь, но не возражает.

—Если ты этого хочешь.

—Хочу, — твёрдо говорит Петунья.

Она встаёт и начинает запихивать вещи в сумку — непривычно небрежно, но ей нужно уйти прямо сейчас.

—Пока! — бросает она и почти выбегает из класса.

Всю дорогу до «Косты» Петунья прокручивает в голове последние десять минут. Сначала он назвал её дурочкой, потом сказал, что она «должна была заметить», а затем она произнесла слова, которые наверняка позаимствовала из какого-нибудь фильма Disney Channel: «Как будто ты хочешь меня поцеловать». А потом, как в фильме Disney Channel, он действительно её поцеловал. Это были самые захватывающие мгновения её скучной жизни.

—Быстро ты, — говорит Лили, спрыгивая с высокого стула, когда видит Петунью. — План эссе закончила?

—Вроде того, — врёт Петунья, когда они выходят из кафе. — Как прошёл день?

—Нормально. Я обошла Римуса на пробном экзамене по химии, а потом он разгромил меня в статистике.

—В жизни то выигрываешь, то проигрываешь.

В автобусе Лили откидывается на спинку сиденья и смотрит на Петунью.

—Сириус наконец решился?

—Ради всего святого, Лили.

Лили вздыхает.

—Да ладно. Я ведь права, правда? Туни, я твоя сестра-близнец. Ты должна мне всё рассказывать.

—Не должна, — отвечает Петунья. — Но вот что я тебе скажу: я говорила «отстань» мухе.

Лили прищуривается и смотрит на Петунью пристально и сурово. Но семнадцать лет общения с Лили научили Петунью не пасовать под её взглядом. Она отлично смотрит в ответ, изображая скуку и лёгкое раздражение. Петунья не уверена, поверила ли Лили, но та хотя бы не задаёт больше вопросов.

—Ну что, удалось уговорить Джеймса покрасить волосы? — спрашивает Петунья.

Лили позволяет сменить тему.

В тот вечер Петунья заканчивает план эссе. Трижды она всерьёз собирается позвонить Сириусу, сославшись на то, что ей нужна помощь, но каждый раз заставляет себя этого не делать.

История у них только в следующий вторник, а значит, впереди целых три дня, когда ей не придётся с ним разговаривать. За три дня она разберётся в своих чувствах, верно? А потом поговорит с ним. Нет смысла начинать разговор, даже не зная, что сказать.

В субботу она занимается социологией и смотрит «Друзей», решительно стараясь о нём не думать. В воскресенье пробегает пять километров в парке, а потом включает в душе громкую музыку, чтобы мысли о нём не лезли в голову. Понедельник проходит нормально: у них нет совместных уроков, и большую часть дня Петунья проводит в библиотеке и спортзале.

Римус дважды спрашивает, всё ли у неё в порядке, но Петунья считает, что будет странно втягивать его в эту историю, ведь Сириус — один из его лучших друзей. Поэтому она просто говорит: если понадобится поговорить, она даст знать. Римуса это, кажется, устраивает, и Петунья возвращается к притворству, будто в её жизни не произошло ничего странного.

Во вторник у них история, и весь понедельник Петунья волнуется из-за предстоящего урока. Она не думала об этом, потому что боялась, а теперь понятия не имеет, что делать.

Но, кажется, высшие силы сжалились над ней: в половине шестого в почте появляется письмо. Биннс отменил урок, велел им почитать дополнительный материал в библиотеке, но туда никто не собирается идти. Значит, до пятницы Петунье не придётся видеть Сириуса.

А ещё через десять минут высшие силы бросают её на произвол судьбы — звонит Сириус. Петунья отвечает, потому что не трусиха.

—Привет! — слишком бодро говорит она.

—Привет, — отвечает он. — Удачное письмо, да?

—Очень, — соглашается Петунья, старательно игнорируя подтекст. — Приятно будет получить завтра ещё один свободный час.

Он какое-то время молчит, и Петунья начинает волноваться.

—Слушай, Туна. Если ты хочешь сделать вид, что ничего не произошло, и вернуться к тому, как мы общались раньше, я так и сделаю.

Он всегда такой прямой и бесстрашный. Это выбивает Петунью из равновесия.

—Наверное, так будет лучше, — тихо говорит она.

Сириус — волнующий, пугающий, сложный. Петунья не из тех, кто бросается во что бы то ни было, тем более в нечто настолько серьёзное.

—Просто… тогда я была сама не своя, понимаешь? На улице было так жарко. Я как будто… сошла с ума.

—Сошла с ума, — повторяет Сириус. — Ясно.

Снова повисает тишина. Петунья могла бы протянуть руку и ухватиться за этот разговор, если бы захотела. Но он ускользает. И прежде чем она решает его удержать, исчезает совсем.

—Я рада, что мы поговорили, — говорит она.

—Я тоже.

—Ну и хорошо.

Она не выдерживает ещё одной паузы.

—Увидимся в четверг?

—Ага.

—Тогда пока!

Она завершает звонок.

Петунья очень долго сидит неподвижно. Потом кладёт телефон на стол и с удивлением чувствует, как по щекам текут слёзы.

—Глупо, — бормочет она и принимается за домашнее задание.

По средам вечером у Лили репетиции танцев. А ещё в среду выдержка Петуньи наконец даёт трещину, и ей отчаянно хочется с кем-нибудь поговорить обо всём. Римусу она рассказать не может: он точно передаст Сириусу. Да и вообще, это было бы странно. Алиса — вариант, но, хоть они и хорошие подруги, Петунья не знает, готова ли выложить ей всё начистоту.

Остаётся Лили.

Петунья поцеловала Сириуса — или он её поцеловал, — а потом он сказал: «Я хочу тебя». Возможно, это самое двусмысленное признание в желании на английском языке. Какую именно её он хочет? Только в тот момент? Он хочет с ней отношений или просто целоваться в пустых классах, когда подвернётся настроение?

А вчера вечером она сказала ему, что всё это ничего не значило. Но значило. И значит до сих пор. Петунья отчаянно жалеет обо всём, что сказала.

Лили возвращается в девять, и Петунья утаскивает её в свою комнату.

—Могла бы и написать, — замечает Лили, но послушно садится на кровать Петуньи. — Что я пропустила?

—Мой нервный срыв, — невозмутимо отвечает Петунья, тоже садясь. — Короче, я соврала. В пятницу я говорила «отстань» не мухе.

Лили торжествующе улыбается.

—Я так и знала!

—Ну да. — Петунья замолкает. Она заранее продумала разговор, пока Лили не было дома, но теперь понимает, как трудно придерживаться плана, когда речь идёт о чувствах. Всё это ужасно неловко.

—И насколько я была права? — мягко спрашивает Лили.

Петунья накрывает волна нежности к сестре: та так хорошо её знает и без труда говорит именно то, что ей нужно услышать.

—Совершенно права, — несчастно отвечает Петунья. — Мы поцеловались. Ну, это ты виновата. Он сказал, что ты говорила ему, будто я им увлечена.

Лили открывает рот, потом закрывает, а затем всё же отвечает:

—Кажется, я вскользь сказала Джеймсу, что мне так показалось. Но, господи, Туни, прости меня.

—Да всё нормально, — говорит Петунья. — Потом мы начали огрызаться друг на друга, только сексуального напряжения было больше обычного…

—Правда? — спрашивает Лили. — А обычно его и так хватает.

—…Потом я сказала, что замечала, как он на меня смотрит. А он ответил: «Глупышка, ты должна была заметить». Потом всё, что мы говорили, звучало как вызов, пока я просто… не набросилась на него. Не поцеловала.

Лили вздыхает.

—Не знала, что Сириус такой романтичный. Продолжай.

—Потом мы целовались, пока ты не позвонила.

Лили тихонько пискнула, но, к её чести, ничего не сказала.

Петунья продолжает:

—И, эм… я шипела «отстань», потому что он всё не переставал целовать меня в шею.

Лили очень достойно сдерживает смешок.

—А потом мы не разговаривали до вчерашнего дня. Он позвонил и сказал: если я хочу, мы можем сделать вид, что ничего не было. Я сказала, что хочу, и начала нести чепуху про жару, от которой у меня якобы помутился рассудок. Думаю, ему это не понравилось. Но, Лили, я была такой идиоткой. Я не хочу делать вид, будто ничего не произошло. Я хочу узнать его по-настоящему. Хочу разговаривать с ним так, чтобы он не был преувеличенно-кокетливым, а я — резкой. И я… Боже, я хочу поцеловать его снова.

Лили печально смотрит на неё.

—Настолько хорошо?

—Настолько, — несчастно подтверждает Петунья. — Лили, что мне делать?

Лили прочищает горло.

—Ладно. Послушай совет эксперта по любви…

—Ты встречалась только с Джеймсом.

—И мы очень счастливы, а значит, я эксперт, — самодовольно отвечает Лили. — Думаю, тебе просто нужно быть честной.

—Как мне быть честной, если я сама не знаю, чего хочу? Хочу поцеловать его снова? Да. А встречаться с ним? Господи, не знаю. Именно поэтому я так долго избегала всего этого. Я не могу начинать разговор, не зная, чего хочу.

—Можешь, — говорит Лили. — Просто скажи, что хочешь не торопиться, например. Но выложи всё начистоту.

—Ладно, — отвечает Петунья. — Быть честной. Хорошо, я смогу.

—Сможешь, — говорит Лили. — Ну как?

—Ну как, — повторяет Петунья. — Спасибо. Люблю тебя.

—Ой, и я тебя люблю, — говорит Лили и обнимает её.

Кажется, всё будет хорошо.

—Можем поговорить? — спрашивает Петунья Сириуса.

Она заранее отрепетировала этот разговор в душе. Пока всё идёт по плану. Она нашла его в гостиной. Утро такое раннее, что, к счастью, никого больше нет. До переклички ещё пятнадцать минут — хватит на разговор, а если станет неловко, им придётся терпеть друг друга всего четверть часа.

Сириус опускает книгу.

—Ладно. Куда пойдём?

Петунью удивляет, как быстро он согласился, но она приходит в себя.

—Эм… в прихожей можно?

Туда никто не заходит, особенно по утрам.

—Ладно, — говорит Сириус.

Они молча идут туда.

Сириус прислоняется к стене — как всегда, беспечно и скучающе.

—Ну, говори.

Прихожая довольно узкая, и Петунья может встать у стены напротив Сириуса. Так они смогут спокойно поговорить.

—Да. Ну… о прошлой пятнице.

—О какой её части?

Петунья чувствует, как закипает, но глубоко вдыхает и напоминает себе: он нарочно её провоцирует. Наверное, потому что в прошлый раз, когда он это делал, они в итоге целовались.

—О поцелуе, — прямо говорит она. — И о том, что я сказала по телефону.

—Как романтично, — насмешливо отзывается он.

Петунье труднее обычного терпеть его старания усложнить ей жизнь. Она приветливо улыбается.

—Не мог бы ты так не делать?

Он почти отвечает ей улыбкой, но эта улыбка жестокая и язвительная — Петунья хотела бы, чтобы он так не улыбался.

—Как?

—Ради бога, хватит вести себя по-детски.

Разговор идёт совсем не так, как она представляла. Лили уверила её, что всё будет гораздо проще.

—Ладно. Я передаю тебе слово. Что ты хочешь от меня услышать?

—Если тебе нужно, чтобы я подсказывал тебе реплики, нам вообще не следовало начинать этот разговор.

Петунья не отрывает от него взгляда, пока глаза не начинают щипать от слёз.

—Ты вообще хочешь об этом говорить?

—Не особо, — небрежно и язвительно отвечает он.

С самого начала разговора Сириус не сдвинулся с места: руки всё так же в карманах, сам всё так же раздражающе небрежно прислонён к стене. Он выглядит как фотография в журнале, думает Петунья: застывший, скорее картинка, чем человек. Только Сириус Блэк мог превратить собственную привлекательность в своего рода щит.

Петунье кажется, что пробить эту нарочитую невозмутимость почти невозможно. Да и не станет она этого делать, если он сам этого не хочет.

—Ну и ладно, — говорит она, чувствуя себя ужасно. — Я пойду.

Почти не отдавая себе отчёта в своих действиях, она подхватывает сумку и уходит, заставляя себя не оглядываться. Очевидно, он не хочет признавать, что между ними вообще что-то произошло. А если он не хочет попытаться, то какой смысл пытаться ей?

Распахивая дверь, Петунья внезапно ощущает укол злости. Она не понимает, на кого сердится: на себя — за то, что так надеялась, или на него — за то, что он такой непонятный.

Как ни странно, всё продолжается как обычно. Сегодня у Петуньи всего два урока, поэтому почти весь день она проводит в библиотеке. Она видит Сириуса рядом с Джеймсом, но не подходит и не разговаривает с ним. В общем, ведёт себя так, будто его не существует.

Через полчаса, проведённых рядом в библиотеке в молчании, Римус шепчет:

—Эй, Петунья. Ты в порядке?

Петунья ценит его заботу, правда. Но сегодня из тех дней, когда ей лучше вообще ни с кем не разговаривать.

Она криво улыбается.

—Да. Просто немного хандрю. Экзамены, знаешь. Спасибо, что спросил.

Римус, вероятно, замечает, что она врёт: слово «экзамены» она произносит чуть быстрее. Но он ничего не комментирует.

—Ладно. Если понадобится поговорить, скажи, хорошо?

К тому времени, как Петунья садится в автобус, она уже не настолько разбита, чтобы не поддержать разговор. Но стоит ей подумать о случившемся, как её снова накрывает боль.

—Я не хочу об этом говорить, — говорит Петунья, когда Лили садится рядом и вопросительно смотрит на неё.

Лили кивает и тут же начинает рассказывать историю про Римуса и Питера на биологии.

Дома Петунья заканчивает домашнее задание, учит французские слова, а потом смотрит телевизор. Всё как обычно. В половине десятого она готовится ко сну, в десять уже ложится и смотрит в потолок.

Она думает потянуться за телефоном — обычно она так не делает, — но передумывает.

Всё кончено, — звучит первая навязчивая мысль.

Не глупи, — отвечает ей Петунья. Как может закончиться то, что даже не началось?

Она старается взглянуть на ситуацию рассудительно. В пятницу днём они целуются — после, возможно, нескольких лет неразрешённого сексуального напряжения. Петунья уходит, потому что её ждёт Лили. Во вторник вечером звонит Сириус, и они договариваются сделать вид, будто ничего не было. В среду вечером Петунья понимает, как сильно об этом жалеет. Сегодня, в четверг утром, она пытается поговорить с Сириусом. Похоже, ему всё равно. Она снова уходит.

А теперь, в четверг вечером, лежит в кровати и пытается осмыслить события последних дней. Она совершенно неправильно его поняла? Или у неё просто ужасный вкус, раз она влюбилась в раздражающего, невозможного идиота?

К этому моменту Петунья уже поняла, что влюблена в Сириуса, — и Мерлин знает, как давно. Помимо внешности — а хорош собой он чертовски, — он умён, проницателен и никогда не врёт. Он постоянно спорит с ней, потому что уверен: она даст отпор. И целует её так, будто от этого зависит её жизнь.

И… чёрт. Он такой придурок: притворяется, что прошлой пятницы ничего не значила, отмахивается от её попыток всё обсудить и даже не пытается догнать её, когда она уходит, явно задетая.

Петунья позволяет себе немного поплакать, а потом берёт себя в руки. В пятницу у неё будет эссе на время, и она намерена написать его блестяще. Она не может лежать в кровати и беззвучно плакать из-за какого-то парня. На мгновение она думает кому-нибудь позвонить, но решает, что он не заслуживает того, чтобы ради него обсуждать всё это. Она справится.

Петунья садится и начинает разбирать сумку.

В десять вечера Лили стучит в дверь Петуньи. За ужином Петунья почти не разговаривала, но Лили с папой заговорили о Бобе Дилане, так что её молчание осталось почти незамеченным.

—Войдите, — отзывается Петунья.

Лили открывает дверь и замирает на пороге, стараясь выглядеть непринуждённо. На всякий случай изучает ногти.

—Ну и мерзким же был сегодня Сириус.

—Хорошо, — парирует Петунья.

Лили поднимает глаза от ногтей и вопросительно вскидывает безупречно изогнутую бровь.

—О? Он хамил во время вашего разговора?

Петунья вздыхает. Похоже, сестра не уйдёт.

—Хватит стоять в дверях и строить из себя крутую, — ворчит она. — Заходи.

Лили садится на кровать.

—Он правда был задет. На математике было мучительно.

В основном Петунье всё равно: она сама тоже сильно задетая и не понимает, почему Сириус повёл себя как придурок. Она знает его семь лет и почти уверена, что он не ужасный человек, как бы сильно он ни раздражал её и ни спорил с ней.

—Спасибо, что сказала, — отзывается она.

Повисает тишина.

—Полагаю, разговор прошёл не очень, — замечает Лили.

Петунья фыркает, но фырканье срывается в рыдание.

—Ужасно, — говорит она дрогнувшим голосом. — Лили, он… Боже. Не понимаю, почему он так себя вёл.

Лили обнимает сестру.

—Всё будет хорошо, — успокаивает она. — Он ещё одумается.

—Завтра у меня двойной урок истории, — говорит Петунья. Возможно, это звучит как нелепая мелочь, но два часа ей придётся сидеть рядом с ним. Они не будут разговаривать — по крайней мере, хотелось бы на это надеяться, — или он заговорит, а она расплачется на глазах у всего класса, где всего-то человек восемь, но всё равно. От одной мысли у неё слегка скручивает живот.

—Прогуляй, — предлагает Лили, которая сама за всю жизнь ни разу не пропустила урок. — Или сядь рядом с кем-нибудь другим. Или сходи и покажи ему, что у тебя всё прекрасно. Я в тебя верю.

Петунья улыбается, хотя улыбка выходит натянутой.

—Постараюсь.

Она решает пойти на урок и держаться вежливо. Он всего лишь парень — глупый, незначительный парень. У неё и без него хватает важных забот. Он явно слишком угрюмый и нелепый, чтобы поговорить с ней по-человечески, но Петунья не станет давить. Через несколько недель она забудет, что всё это вообще случилось, и они вернутся к прежним отношениям.

Она надеется.

Когда Петунья входит в класс, Сириус уже сидит на месте. На миг она подумывает развернуться и сбежать, но в классе уже Бенджи и Марлин, и она не позволит себе потерять лицо перед ними.

Петунья садится рядом с Сириусом и достаёт вещи. Он почти не двигается, чтобы дать ей место. Словно её здесь нет.

Она улыбается ему — ослепительно и неестественно — и раскрывает учебник. Входит Биннс, за ним Мари, Эд и Фелисити.

Весь двойной урок они с Сириусом проводят по разные стороны стола. Будто каждый заперт в собственном пузыре, который лопнет, если они приблизятся друг к другу. Сегодня снова обычная лекция Биннса: он просто… говорит целых два часа. Обычно Петунья то и дело обменивается улыбкой или закатывает глаза вместе с Мари, но сегодня она как никогда остро замечает Сириуса и всё, что он делает.

Большую часть урока он пишет. Петунья не видит, что именно: почерк у него ужасный, да и попытка разглядеть разрушила бы их разделяющие пузыри. Несколько раз он останавливается, что-то зачёркивает или дописывает пару слов, но, кажется, больше ни на что не смотрит — только на то, что пишет.

Биннс заканчивает лекцию через три минуты после звонка. Сириус пододвигает к Петунье исписанные листы — по её прикидкам, там не меньше трёх страниц, — и сразу уходит, закинув сумку на плечо.

Петунья сидит в лёгком шоке. Осторожно приподнимает верхний лист. Он не исчезает, когда она касается его, значит, настоящий.

Она прячет листы между страницами учебника и закрывает его, пока кто-нибудь не спросил, что это. Затем как можно быстрее выходит из класса и направляется в женский туалет. Там, по крайней мере, её никто не побеспокоит. Особенно Сириус.

В туалете никого нет, и Петунья проскальзывает в кабинку, не привлекая внимания. Оказавшись внутри, она понимает, насколько нелепо всё это выглядит, но отступать уже поздно.

Она садится на закрытую крышку унитаза и раскрывает учебник. Руки едва заметно дрожат, когда она достаёт письмо Сириуса и начинает читать.

Туна,

Я был идиотом. И всё ещё идиот, потому что, пока ты читаешь это, мы так и не разговариваем. Но я написал письмо, а значит, становлюсь лучше. Наверное.

Начну с самого начала. Пока я пишу, мы проведём здесь два часа, а мне нужно чем-то их заполнить. Рассказать о всех семи годах наших отношений кажется подходящим вариантом. В седьмом классе я тебя ненавидел, но тогда я ненавидел всех, кроме Джеймса, а позже — Римуса и Питера. Так что дело было не в тебе.

А вот прозвище я придумал с гордостью.

Мерлин знает, что произошло в восьмом и девятом классах, но потом наступил сентябрь десятого, и ты вдруг появилась передо мной — и оказалась горячей. Я часто на тебя смотрел, ты смотрела в ответ, но к тому времени ты меня так ненавидела, что я понимал: мне ничего не светит. Я знаю, что ты видела, как я целую Конни Броклхёрст. Я специально это устроил. Попросил Джеймса сказать, когда ты пойдёшь по коридору. Только не жалей Конни. Из нас троих хотя бы она получила то, чего хотела.

После этого я решил тебя забыть: если вид, как я целую другую девушку, не разозлил тебя настолько, чтобы ты начала со мной встречаться, то пятнадцатилетний Сириус понятия не имел, что ещё может сработать. Я продолжал флиртовать, потому что это весело, но всё это не было какой-то странной многолетней тоской. Я же не Сохатый.

Не могу объяснить тебе всё, что произошло на прошлой неделе, потому что половина этого — твоя история. Со своей стороны скажу: я понял, что ты начинаешь менять обо мне мнение, и снова взялся за старое — стал флиртовать открытее. Я и представить не мог, что пятница обернётся тем, чем обернулась. А потом ты так быстро ушла, и я решил, что тебе плевать. Когда я позвонил… Туна, ты ведь понимаешь, что я уже называю тебя по имени? Мне показалось, что это только подтвердило мои мысли. И лишь вчера до меня дошло, что ты могла испугаться, растеряться или занервничать.

Потому что я никогда не сомневался — по крайней мере, моя уверенность всегда перевешивала всё остальное. В тебе, я имею в виду. Конечно, я боялся, сомневался и тревожился из-за других вещей, и думаю, ты это знаешь, хотя я обычно делаю вид, что всё не так. Но я давно решил: если ты предложишь, я соглашусь. Я эгоист и плохо умею смотреть на вещи чужими глазами — поэтому ты лучше меня разбираешься в истории. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять: твои чувства отличаются от моих. Я решил, что ты меня отшиваешь, а не понял, что ты просто растерялась.

Так что я беру назад свои слова из прихожей. Я хочу вести этот разговор — и любые другие разговоры с тобой. Если ты хотела сказать, что передумала и готова попробовать, — это прекрасно. (И это ещё мягко сказано.) А если ты хотела сказать что-то другое, я всё равно хочу знать. Хочу услышать всё, что ты мне скажешь.

Впечатляет, но не удивляет, что ты ни разу не посмотрела в мою сторону, чтобы узнать, что я пишу. Не удивляет, потому что, ну… ты даже не представляешь, сколько всего о тебе я запомнил. Это уже звучит жутковато, и Лунатик сказал бы мне остановиться. Наверное, стоит к нему прислушаться. Я знаю, что он тебе нравится больше, чем я.

Послушай, Туна. Я сделаю всё, что ты захочешь. Если письмо сработает так, как я надеюсь, знай: я буду ждать в прихожей, пока не закончится перемена. Если оно просто поможет мне исправиться, я буду твоим другом — или кем бы мы ни были раньше, — или твоим чёртовым партнёром по дебатам. Если я разозлил тебя ещё сильнее, больше не буду с тобой разговаривать.

Звонок уже прозвенел, так что, по моим расчётам, уроку-лекции осталось идти минуты три. Прости, что вёл себя как придурок. Прости за бестактность, упрямство и грубость. И прости, что мне так долго понадобилось всё понять. Но теперь я понял. Я имел в виду то, что сказал в пятницу: я хочу тебя. И хочу тебя — как угодно и каким угодно образом, если ты позволишь.

Сириус

Прочитав это длиннющее письмо, Петунья первым делом понимает, что всё это время задерживала дыхание. Она медленно выдыхает и пытается успокоить бешено колотящееся сердце.

Затем смотрит на телефон и видит, что до конца перемены осталось всего десять минут.

—Чёрт! — вырывается у неё, и скрытность тут же летит к чертям.

Петунья выскакивает из туалета, прижимая к себе учебник и письмо — самое трогательное и романтичное, что у неё когда-либо было, да и, наверное, будет. Она бежит к корпусу старших классов, молясь, чтобы Сириус и правда ждал в прихожей. Добегает до лестницы и снова молится, чтобы следующие десять минут никто туда не вошёл. Затем начинает подниматься.

Сириус там — ходит взад-вперёд. Увидев её, он останавливается.

Петунья медленно поднимается по лестнице и, оказавшись с ним на одной площадке, роняет сумку.

—Ты прочитала? — почти бесстрастно спрашивает он.

—Да, — отвечает Петунья.

—И что думаешь?

—Да, — повторяет она. Это не совсем связный ответ, но Сириус понимает, что она имеет в виду. — Да, я хочу тебя! В романтическом смысле, в каком угодно. Обсудим потом.

Сириус выглядит одновременно счастливым и облегчённым.

—Обсудим.

Петунья замолкает. Что теперь должно произойти? Почему-то она снова начинает говорить:

—Письмо было отличной идеей. «Доводы рассудка» — самый роман… лучший роман Джейн Остин не просто так, и…

—Туна, — говорит Сириус.

—Да?

—Хватит говорить. Я собираюсь тебя поцеловать.

Петунья округляет губы, а Сириус пользуется моментом: одной рукой берёт её за подбородок и приподнимает её лицо. Она зажмуривается, встаёт на цыпочки, чтобы притянуть его ближе, и запускает пальцы в его волосы…

И тут звенит звонок.

—Чёрт, — бормочет она, прерывая поцелуй.

Сириус отстраняется и улыбается ей — с совершенно неотразимым видом, несмотря на растрёпанные волосы. Петунья глупо улыбается в ответ.

—Мне на урок, — говорит она спустя несколько секунд.

Он снова целует её.

—М-м, и?

—Сириус.

—Знаю, — неохотно ворчит он.

Затем его лицо снова озаряет очаровательная ухмылка.

—Встретимся здесь за обедом?

Петунья уже закинула сумку на плечо и собирается уходить, но оборачивается и широко, искренне ему улыбается.

—Конечно.

У Римуса день рождения, поэтому после уроков они устраивают пикник в городском саду: все, кроме Джеймса, слишком бедны, чтобы позволить себе нормальный обед. Но они покупают тортилья-чипсы из бюджетной линейки «Сейнсбери», соус и мороженое — так что всё не так уж плохо.

—Ладно, скажу прямо, — заявляет Джеймс. Он указывает на Сириуса и Петунью. — Что, чёрт возьми, между вами происходит?

Сириус лежит головой у Петуньи на коленях, растянувшись на траве и поедая чипсы. Петунья спокойно ест мороженое в шоколаде, будто её заклятый враг — ещё неделю назад именно так она бы его и назвала — не развалился у неё на ногах.

—Поддерживаю, — говорит Питер. — Бродяга, не могу поверить, что ты нам ничего не рассказал.

—Чего не рассказал? — спрашивает Сириус, хотя разобрать слова трудно: рот у него набит чипсами.

—Я смертельно обижен и оскорблён, что ты нам ничего не сказал, — театрально добавляет Джеймс.

Лили шлёпает его по руке.

—Джеймс, просто вы так давно вместе, что ты забыл, насколько запутанным бывает начало отношений.

—Я ничего не забыл, — возмущается он. — Помню каждое мгновение с тобой, спасибо большое.

—Чушь, — улыбается Лили. — Туни, Сириус, можете оставаться загадочными сколько угодно.

—Мы не собираемся быть загадочными, — говорит Петунья.

—Слава богу. Я так хотела узнать, но мне нужно было сохранить моральное превосходство.

Сириус фыркает.

—Сохатый, твоя девушка — бессовестная лицемерка.

—Зато у меня хотя бы есть девушка, — парирует Джеймс. — Или вы хотите нам что-то рассказать?

Сириус смотрит на Петунью.

—Есть что рассказать? — медленно и беспечно спрашивает он.

—Понятия не имею, о чём они, — отвечает Петунья, притворяясь, что ничего не понимает. Она доедает мороженое и выбрасывает палочку в пустую коробку — их импровизированную мусорку.

Римус вмешивается:

—Никто не обязан рассказывать то, чем не хочет делиться.

Он очень строго смотрит на Джеймса, Лили и Питера.

—Фу, да знаю я, — вздыхает Лили. — Ладно! Оставайтесь загадочными. Мне всё равно.

Сириус садится, чтобы как следует посмотреть на Петунью.

—Мы правда такие загадочные?

Уголки её губ приподнимаются.

—Наши друзья, похоже, ничего не понимают.

—Так и есть, — подтверждает Питер.

Сириус тянется за ещё одним чипсом.

—Лично я не понимаю, что тут может быть непонятного.

Петунья перестаёт притворяться и открыто улыбается.

—Я тоже, — говорит она. — По-моему, всё предельно ясно.

—Да? — Взгляд у Сириуса напряжённый и непроницаемый, но уголки губ приподняты. — И что же ясно?

Петунья видит только его.

—Похоже, мы ещё долго будем рядом друг с другом.

Она смутно замечает вздох Лили и радостный вопль Питера. Но в основном всё её внимание сосредоточено на Сириусе. Он улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать её.

—Вообще-то это моя вечеринка, — мягко напоминает Римус.

Похоже, Сириусу всё равно: он всё равно целует Петунью. Поцелуй длится не так долго, как ей хотелось бы, но это ничего. Времени будет предостаточно — надеюсь, очень много времени, — чтобы целоваться на глазах у друзей и смущать их до невозможности.

Петунья прислоняется к его плечу и слушает, как Лили уговаривает Римуса пригласить на свидание девушку из класса младше, которая красит волосы в розовый и предпочитает, чтобы её называли по фамилии.

—Посмотри на Туни и Сириуса, — говорит Лили. — Вы с Тонкс не можете быть менее подходящей парой, чем они.

Петунья перестаёт слушать их разговор и смотрит на Сириуса.

—Мы и правда такая странная пара?

Сириус пожимает плечами.

—Для меня — нет.