Глава 1: 1.

Это должно было быть временно.

Так Джинни и обещала, когда настояла, чтобы они снова сошлись. Только до тех пор, пока всё не уляжется после потрясений, вызванных внезапным завершением войны. Людям просто хотелось знать, что в их жизни происходит что-то хорошее. Как всегда, весь волшебный мир желал знать, чем занимается его спаситель, и не оставлял его в покое ни на минуту. Все их друзья считали, что стабильные отношения компенсируют то, что Гарри решил вернуться в Хогвартс, а не сразу поступать в Академию авроров.

И все наперебой твердили, как хорошо Гарри и Джинни подходят друг другу. Гарри был так похож на отца — только глаза достались ему от матери. Джинни же была так похожа на мать Гарри. Разве они не должны были любить друг друга так же, как любили друг друга его родители? К тому же Джинни любила его ещё с детства, задолго до того, как вообще с ним познакомилась.

Всем было видно, как они счастливы вместе. Джинни постоянно вторгалась в личное пространство Гарри, порой даже выхватывала у него книгу, чтобы устроиться у него на коленях и обнять его. Вскоре он привык заниматься в библиотеке, зная, что мадам Пинс не потерпит у себя подобных нежностей. Джинни это раздражало, и за этим следовали последствия. Но Гермиона не позволяла Джинни и Рону слишком уж дразнить его из-за учёбы — даже после того, как они с Роном начали встречаться и сама Гермиона стала уделять занятиям меньше времени.

В результате Гарри чаще всего оставался в библиотеке один. Из-за всеобщего интереса к его личной жизни он обычно занимал столик поглубже между стеллажами — рядом с книгами, которые редко требовались на уроках. Там немного сквозило, да и освещение иногда мешало читать, зато большинство учеников не пялились на него.

Именно так он и столкнулся с Панси Паркинсон. Наверное, слизеринка пыталась сделать то же самое, что и он: в этом году почти вся школа обходилась с ней как с изгоем. Подслушав чужие разговоры, Гарри понял, что причина — в её готовности выдать его Пожирателям смерти, когда Волан-де-Морт предложил прекратить сражение в обмен на Гарри. Даже тогда это его не расстроило, и он не понимал, почему остальные так возмущаются. Впрочем, люди редко казались ему понятными.

Когда Гарри устроился за тем же столом, только подальше от Панси, чтобы у них обеих оставалось достаточно места, она лишь мельком на него взглянула. Первые несколько минут он часто чувствовал на себе её взгляд. Гарри упорно сосредоточился на заметках о правильном уходе за огненным лотосом и о том, как его собирать, чтобы он годился для зелий. В конце концов Панси, похоже, смирилась с тем, что он не собирается прогонять её или устраивать какую-нибудь другую мелкую пакость.

— Я не жалею, — прошептала она, когда они уже собирались идти ужинать.

Гарри взглянул ей в лицо — точнее, на глаза. Обычно он старался этого не делать, чтобы случайно не встретиться с ней взглядом. Под его взглядом Панси вызывающе вскинула подбородок, хотя сама выглядела так, будто приготовилась к удару.

— Я не буду извиняться, если не имею этого в виду.

— И не надо, — осторожно подтвердил Гарри.

Ему казалось, будто он снова пробирается по лабиринту Третьего испытания: никогда не знаешь, где сработает ловушка и какое существо притаилось за поворотом. И всё же ему нужно было сказать ей то, о чём большинство людей, как он готов был поспорить, пока не догадывались.

— Тебе не за что извиняться, — добавил он. — Так даже было лучше.

Увидев её недоверчивое выражение, Гарри продолжил:

— Правда. Обменять одну жизнь на сотни — это просто хороший расчёт.

— Попробуй объяснить это своим фанатам, — огрызнулась она.

В её голосе прозвучало больше искры, чем Гарри слышал за весь год, хотя он и не слишком внимательно за ней следил. Ему хватало забот с перепадами настроения Джинни. Гарри перехватил сумку, чтобы почувствовать ремень ладонями. Он вдруг остро осознал, что провёл большую часть дня вдали от девушки и что Джинни наверняка разозлится, когда он скоро появится в Большом зале.

— Дамблдор тоже так планировал, — сказал Гарри.

Впервые он произнёс это вслух. Он не хотел расстраивать друзей, рассказывая им, насколько глубоко заходили манипуляции старого директора. Но ещё больше он боялся узнать наверняка, согласились бы они с планом Дамблдора. Миндалевидные глаза Паркинсон широко распахнулись от удивления, но защищать Дамблдора она не бросилась.

— Насколько я понял, он задумал это давным-давно.

— Серьёзно? — спросила она.

Её нижняя губа на мгновение задрожала, и она прикусила её, чтобы остановить дрожь. Несколько раз нервно покусала губу, прежде чем смогла подобрать слова.

— Я слышала слухи, будто он манипулировал событиями из-за кулис… Но он был так могущественен. Конечно, у него были враги, готовые оболгать его, лишь бы испортить репутацию.

— Не думаю, что они врали, — признался Гарри.

Ему стало легче оттого, что он наконец произнёс это вслух.

— Я узнал многое о том, как он всё устраивал. Источник, конечно, не самый надёжный, но, по-моему, Дамблдор не хотел, чтобы я узнал так много. Не думаю, что мне вообще полагалось узнать хотя бы о тех манипуляциях, о которых я теперь знаю. Мне кажется, я должен был погибнуть в последней битве.

— Зачем… зачем ты мне это рассказываешь?

Гарри сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле. Как ему ответить? Он и сам не до конца понимал почему. Как объяснить это почти незнакомому человеку? Он снова перехватил сумку, мечтая лишь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила его.

— Ты заслуживаешь знать, что не сделала ничего плохого, — наконец ответил он.

Он произнёс это шёпотом, словно слова могли наброситься на него, если сказать их громче.

— Ты не заслуживаешь того, как все сейчас с тобой обращаются. Я ничего не могу с этим поделать — не думаю, что они меня послушают, — но могу сказать тебе, что ты правильно поступила, предложив то, что предложила. И даже если бы ты ошиблась, запереть всех слизеринцев в подземельях во время нападения на замок — уже более чем достаточное наказание за всё, что кто-либо из вас когда-либо сделал.

— Некоторые из нас погибли, — тихо сказала Панси.

Она выглядела так, словно вот-вот расплачется, а Гарри не умел обращаться с плачущими девушками лучше, чем в пятом курсе, когда плакала Чжоу.

— Часть гостиной обрушилась, но раненые могли бы выжить, если бы кто-нибудь сразу после битвы не забыл о нас и вернулся. Миллисент делала всё, что могла, но она училась лечить животных, а не людей, и у неё почти не было припасов. За нами пришли только через три дня, а к тому времени самые тяжелораненые… они…

Панси разрыдалась.

Гарри среагировал прежде, чем успел подумать, что уместно или как отнеслась бы к этому Джинни, если бы застала его. Он бросился вокруг стола и обнял девушку. В жизни Гарри было столько моментов, когда он мечтал, чтобы кто-нибудь обнял его вот так, как он сейчас обнимал Панси, но он знал, что ему этого никогда не дождаться.

И ладно. Его это вполне устраивало. Он знал, что заслуживает меньше других. Дурсли всегда следили за тем, чтобы он знал, какой он урод, и, пусть друзья и их семьи не говорили этого так прямо, Гарри понимал: они тоже так считали, хоть и по-своему. Но Панси была не такой смуглой и не такой чужой, как он сам, пусть и не была такой бледной и безупречно английской, как большинство учеников. А на всех фотографиях с семейной поездки на Гавайи дядя Вернон не отходил от женщин, похожих на Панси, только одетых куда более откровенно. Значит, обнимать их, должно быть, правильно — особенно когда они и без того вот-вот сломаются.

Панси сдержанно шмыгнула носом и прижалась к нему. Пусть Гарри и обнимал её, она всё равно была выше его на голову. Он уткнулся лбом ей под подбородок, носом — в воротник угольно-серой мантии. От неё пахло фруктами и цветами — как и обещало её имя, — но совсем не так резко, как тысячелистником от Джинни или приторной розой от Гермионы. И, слава богу, не было ощущения, будто под кожей ползают муравьи, которое возникало у Гарри всякий раз, когда он оказывался так близко к Джинни.

Это было так приятно. Он мог бы простоять так вечность.

Но наконец Панси взяла себя в руки и отстранилась. Она достала платок и промокнула им щёки и кожу вокруг глаз. А потом, точно так же таинственно, как всегда делали Лаванда и Парвати, убрала его в рукав. Даже наблюдая за ней, Гарри не мог понять, как у неё это получается. Следом она достала маленькую пудреницу и раскрыла её, чтобы проверить отражение. Через край зеркальца она мельком взглянула на него, затем захлопнула пудреницу и тоже убрала её.

— Никогда не видел, как девушка поправляет макияж, Поттер? — спросила она.

Слова прозвучали резко, но в голосе было скорее любопытство, чем насмешка, и лишь капелька защитной настороженности.

Гарри покачал головой, а потом помедлил и кивнул.

— Издалека видел, — объяснил он, заметив её недоумение.

Он неуверенно улыбнулся.

— Макияж — это не совсем в духе Гермионы. Да и Джинни тоже. А мода во всех её проявлениях — страсть Парвати и Лаванды. Я видел, как они делают точно такой же фокус с зеркальцами. Странно, что из всего, что я здесь видел, именно это кажется мне самым волшебным?

— Ну, девушки и сами по себе удивительны, — самодовольно заметила Панси и тоже улыбнулась. — Нет ничего странного в том, чтобы это признать.

Её улыбка погасла, лицо снова превратилось в маску, вполне достойную неодобрительного взгляда учеников.

— Нам пора на ужин, а то кто-нибудь решит, будто я пытаюсь увести тебя у твоей невесты-Уизли.

— Она мне не невеста, — тут же сказал Гарри.

Панси приподняла идеально очерченную бровь. Гарри почувствовал, как заливается краской.

— Она просто помогает мне, притворяясь, что мы встречаемся. Так пресса не ворчит, что я не поступаю в авроры. Это только временно.

— Ты совершенно уверен, что Уизли это знает? Потому что она рассказывает, что вы поженитесь сразу после Хогвартса.

Тёмно-карие глаза Панси смягчились, когда она увидела выражение его лица.

— Тебе стоит быть осторожнее, Поттер, иначе тебя и правда уведут. Жениться на тебе — большая честь для любой семьи, а для той ветви Уизли это был бы целый фазан на гербе.

— С Уизли всё в порядке, — возразил Гарри.

Панси быстро заморгала. Потом чуть приоткрыла рот.

— Ты не знаешь? — Она слегка встряхнулась. — Ну конечно, не знаешь. Кто бы тебе рассказал? Не то чтобы они стали об этом трубить на каждом углу.

Она положила пальцы ему на руку и продолжила мягче:

— Молли Прюэтт охмурила Артура Уизли. Она подлила ему любовное зелье, чтобы склонить его к близости и лишить невинности. А дальше ему оставалось либо жениться на ней, либо выплатить неустойку в двойном размере её приданого.

— Он женился, — прошептал Гарри, уже не чувствуя губ.

Всё тело вдруг онемело. Он смутно вспомнил, как миссис Уизли рассказывала Гермионе и Джинни, что слегка подтолкнула мистера Уизли любовным зельем. Обе девушки захихикали, будто это была шутка. Никто не упомянул, что этот толчок ещё и провернул ключ в замке.

— У них дети. Они должны любить друг друга.

Панси серьёзно кивнула. Она не сводила с него глаз, пока внутри у него всё леденело.

В последнее время Джинни всё настойчивее добивалась, чтобы они переспали, или хотя бы вернулись к прежним поцелуям — таким, какими они были до того, как расстались на похоронах Дамблдора. Гарри избегал этого, потому что ему было не по себе даже от одной мысли, не говоря уже о том, чтобы действительно это сделать. А теперь он невольно задумался: не пытается ли Джинни поступить с ним так же, как её мать поступила с её отцом.

Он не помнил, чтобы повернулся к Панси спиной. Не помнил и дороги из библиотеки в Большой зал. Но, переступив порог, сразу сосредоточился на столе Гриффиндора, где Джинни сидела и смеялась с Роном и Гермионой. Невилл нервно ковырялся в еде рядом с ними, размазывая по тарелке печёные бобы куда больше, чем поднося вилку ко рту. Джинни подняла взгляд, как только Гарри подошёл к столу. Она отодвинула порцию ежевичного крамбла и, даже не спросив, налила ему тыквенного сока.

— А вот и любовь всей моей жизни, — объявила Джинни и протянула ему стакан.

Гарри посмотрел на сок и не мог перестать думать о том, как Джинни смеялась над историей миссис Уизли. Джинни чуть качнула стаканом, словно манила его.

— Наверное, ты проголодался после того, как весь день просидел в пыльной библиотеке.

— Я больше не хочу этого, — сказал Гарри, ещё до того, как успел обдумать слова.

Лицо Джинни застыло, а потом начало краснеть от гнева. Вокруг их компании разлилась напряжённая тишина.

— Пожалуйста, не надо, — сказала Джинни. Голос у неё слегка дрогнул. Большинство решило бы, что она вот-вот расплачется. Но Гарри понимал: она просто злится. — Прошу тебя. Не делай этого.

— Не стоило мне соглашаться притворяться, будто мы снова вместе, — произнёс Гарри достаточно громко, чтобы его услышали за соседними столами. Он проигнорировал шипящие шёпотом голоса, раздавшиеся вокруг. — Мне было не по себе, а теперь я просто больше не хочу делать вид, что я тот, кем никогда не стану. Я не буду похож на отца. И хотя я пока не знаю, кем именно стану, мне нужно разобраться в этом самому.

— Значит, дело не во мне, — прошипела Джинни. Лицо у неё было под стать волосам. — Дело в тебе. Так, что ли?

— Да, именно, — согласился Гарри. Он надеялся, что это хоть немного остудит её пыл, хотя уже знал, что не поможет.

Она выхватила палочку быстрее, чем он ожидал, и принялась посылать в него знакомую череду заклинаний. Гарри тут же встал в боевую стойку и начал отражать сглазы, которым обучал её в прошлом году на занятиях Отряда Дамблдора. Она была быстрой дуэлянткой — и в заклинаниях, и в движениях, — но Гарри всегда был быстрее. Ему приходилось таким быть, если он хотел выжить: не только среди Пожирателей смерти, но и среди банды кузена и вообще родственников.

Несколькими спиральными взмахами палочки он опутал её виноградными лозами. Джинни забилась, пытаясь вырваться, но чем яростнее она сопротивлялась, тем спелее и обильнее становились гроздья. Невилл тихо присвистнул, разглядывая ближайшие листья. С восхищённым видом он сорвал виноградину и отправил её в рот. Тут же его лицо перекосило, и он выплюнул ягоду.

— Фу, — пожаловался он, уже потянувшись к своему кубку. Судя по коричневой жидкости внутри, там был чай. — Зелен виноград.

Гарри с трудом подавил смешок: название было удивительно метким. Невилл осторожно отпил чаю, а потом совершил ошибку — посмотрел на Гарри. Они встретились взглядами и оба разразились безумным смехом, задыхаясь и хватая ртом воздух. Каждый раз, когда смех начинал стихать, Джинни кричала, пытаясь выбраться из лоз. Они снова смотрели друг на друга — и тут же заходились хохотом.

Это было совершенно неуместно и неразумно, но ни один из них не мог остановиться. В любой момент Рон мог взбеситься из-за того, что они смеются над его сестрой — по крайней мере, формально. Или Гермиона могла перестать раздражённо фыркать и предпринять что-нибудь, чтобы взять ситуацию под контроль. Но всё это не имело значения: Гарри и Невилл не могли даже взглянуть друг на друга, не начав снова хохотать.

Когда Гарри наконец решил, что всё почти утихло, Невилл снова беззвучно произнёс: «Зелен виноград».

Гарри рухнул на стену и сполз по ней, пытаясь отдышаться. Он представлял себе расставание совсем не таким, но и худшим вариантом это точно не было.

По крайней мере, Гарри не собирался киснуть из-за этого.