Глава 1: 1

У Харини не было метки соулмейта, как у большинства людей. Возможно, когда-то она у неё была. По крайней мере, ей казалось, что так могло быть. На предплечье у неё красовался толстый шрам — на том самом месте, где должно было быть имя её соулмейта. Его воспалённо-розовый цвет резко выделялся на фоне кожи тёплого коричневого оттенка, хотя шрам был с ней столько, сколько она себя помнила. Как и рваный шрам в форме молнии посреди лба.

Когда-то тётя Петунья рассказывала любопытной миссис Номер Пять, что оба шрама Харини получила в ту ночь, когда погибли её родители. Она шептала, будто делилась постыдной тайной. Но, бросив взгляд на кухонный проём, где стояла Харини, тётя Петунья блеснула бледными глазами — с тем же злорадным удовольствием, которое всегда появлялось у неё, когда она придумывала самые болезненные наказания.

Харини уже знала, что не стоит задавать лишних вопросов.

С определённого возраста показывать метку соулмейта считалось неприличным. Одно дело — ребёнок, который бегает с открытой такой интимной частью тела, и совсем другое — почти взрослый человек. В Великобритании обычно прикрывать метку начинали при переходе из начальной школы в среднюю. Для школьной формы в престижных частных школах вроде Итона или Смелтингса полагалась специальная манжета. Стоунволлская средняя школа, обычная государственная, требовала лишь, чтобы метка была закрыта.

Тётя Петунья достала для Харини старую спортивную повязку из корзины пожертвований при церкви, куда Дурсли ходили на Рождество и Пасху. Когда-то она, возможно, была чёрной, но от множества стирок выцвела до дымчато-серой. Повязка кололась и пахла потом, сколько бы её ни стирали.

Харини её ненавидела.

Это была единственная часть школьной формы Стоунволла, которая переехала вместе с ней в Хогвартс.

Как и в мире магглов, в волшебном мире было неприлично показывать свою метку соулмейта. Харини всё равно немного удивилась, когда две девочки с её курса радостно взвизгнули во время знакомства на приветственном пиру. Оказалось, они нашли имена однокурсников на своих метках. Харини улыбнулась, глядя на их счастье от встречи со своими соулмейтами, и машинально провела пальцами по повязке на руке.

Она тоже мечтала о таком, хотя понимала, что вряд ли это возможно. В лучшем случае Харини влюбится в человека, который ещё не встретил своего соулмейта. И она поймёт, когда он оставит её ради него. Никто не должен быть обузой для уродки — а Харини знала, что именно такова. Дурсли постарались, чтобы у неё не осталось никаких иллюзий на этот счёт.

Рон рядом с ней недовольно вздохнул, а потом ткнул её локтем в бок. Харини слабо улыбнулась. Пусть у неё и не будет соулмейта, зато у неё уже появился друг. Этого придётся считать достаточным.

(^^)

Харини смотрела на участок Чёрного озера, протекавший под Хогвартсом, и размышляла о том, как быстро её жизнь пошла под откос. Она не опускала своё имя в этот дурацкий кубок. Да она и не хотела! Ей впервые за долгое время хотелось спокойного года. Она бы ни за что не стала делать что-то, что могло бы всё испортить.

Но Рону и Гермионе это было безразлично.

Поведение Рона ещё можно было понять: они многое пережили вместе, и, похоже, он расстроился, что на этот раз она оставила его за бортом. Харини бы поняла, почему он сердится, если бы действительно сама обошла защиту Кубка. Но Рон не хотел слушать, что она ничего не замышляла и не исключала его из своих планов именно потому, что никаких планов у неё не было.

Поведение Гермионы не имело смысла — разве что имело, и в этом-то и была загвоздка. Гермионе не нравилось, когда Харини не соответствовала её ожиданиям. Никогда не нравилось. Обычно всё было в порядке, если Харини хорошо справлялась с уроками, но не лучше Гермионы, и не увлекалась девчачьими занятиями, которые любили Лаванда и Парвати.

Харини до сих пор не разобралась в этом странном равновесии. Однажды она подслушала, как семикурсница сердито бормотала другой о Гермионе и напускном феминизме. Харини не знала, что означает это выражение, а ещё боялась, что её поймали на подслушивании, и не решилась спросить. Она понимала только, что у Гермионы было множество взглядов, которые возмутили бы тётю Петунью и тётю Мардж. И всё же Харини должна была относиться к этим взглядам так же, как к мнениям тёти Петуньи и тёти Мардж.

И, похоже, став чемпионкой Турнира Трёх Волшебников, Харини не оправдала каких-то ожиданий Гермионы. То, что она, судя по всему, обошла правила, тоже вряд ли помогло. У Гермионы были странные отношения с правилами и представителями власти. Для Харини это было ещё одной непонятной стороной её характера.

Харини сменила позу, обхватила колени руками и положила подбородок на согнутые колени. Харини сглотнула, пытаясь справиться с привычным комом тоски в горле. Ей хотелось бы прижаться к кому-нибудь, подумала она. Зимой так наверняка было бы теплее. Каково это — засыпать рядом с другим человеком, зная, что утром он всё ещё будет рядом? Или проснуться среди ночи после кошмара и обнаружить его рядом?

Она знала, что этого у неё никогда не будет. Даже среди волшебников она была уродкой, но как же ей хотелось обратного. Может, не шумной части, о которой так много говорила Лаванда в этом семестре, но всё остальное казалось ещё прекраснее, чем в первый год, когда два соулмейта узнают друг друга.

Харини потёрла шрам на месте, где было бы имя её соулмейта, если бы он у неё был.

Ей просто хотелось, чтобы всё сложилось иначе, хотя надеяться на это было глупо.

(^^)

— Надеюсь, ты не собираешься делать что-то такое, — сказал Рон, заметив, как Харини смотрит на Парвати, которая наносила на руки Лаванде пасту потемнее той, что использовала для собственных ладоней.

До Святочного бала оставалось ещё пару недель, но последние несколько дней две соулмейтки проводили по несколько часов, украшая участки тела друг друга. Харини была почти уверена, что с завтрашнего дня им придётся перенести это занятие в спальню: они добрались до последних мест, которые ещё прилично было показывать на публике. Но это всё равно не объясняло замечание Рона.

После Первого испытания они помирились. Рон понял, насколько опасен турнир, и решил, что Харини нужна вся возможная помощь. Но он так и не извинился за то, что не дал ей объясниться и разозлился из-за того, чего она не делала. Поэтому рядом с ним Харини было неловко: она всё ждала, что он снова вспылит.

— Что именно? — спросила она, когда стало ясно, что сам Рон ничего объяснять не собирается.

— Ну, это, — ответил он, махнув рукой в сторону Лаванды и Парвати. — Мы ведь не такие, как они. Мы открываем бал. Было бы странно, если бы мы все были разрисованы этими завитушками.

Харини нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Мы не открываем бал, — медленно произнесла она. Они обсуждали, что чемпионам положено прийти с партнёрами, чтобы открыть бал, но Харини не представляла, откуда Рон взял, что он будет её парой. Особенно после того, как Флёр ему решительно отказала.

— А, Макгонагалл тебя от этой обязанности освободила? — спросил Рон. Странно, но он выглядел довольным этой мыслью. — Хорошо. Я не хотел быть в центре внимания. — Он посмотрел на неё. Харини не знала, какое у неё сейчас лицо, но Рон поспешил добавить, словно хотел её утешить: — Не то чтобы мы не смогли хорошо провести время! Мы обязательно отлично повеселимся! Вот увидишь!

— Я не понимаю, — призналась Харини. Сама она до ответа всё равно не додумалась бы. — Мы не пойдём на Святочный бал вместе.

— Конечно, пойдём, — возразил Рон. Его лицо покраснело — то ли от смущения, то ли от злости. С ним такое всегда было непросто определить. — С кем ещё ты пойдёшь? С Невиллом?

— Может, его и приглашу, — вспыхнула Харини. — По крайней мере, я его спрошу, а не буду просто считать, что он согласен!

Тут она заметила Невилла, выходившего с лестницы в спальни мальчиков. Харини вскочила и решительно направилась к нему — с таким видом, будто собралась встретиться лицом к лицу с угрозой жизни и смерти. Невилл сразу её заметил и выглядел так, словно уже смирился с тем, что его сейчас убьют или подвергнут чему-нибудь столь же неприятному. Не успев передумать, Харини шагнула в его личное пространство и поцеловала в щёку, а затем отступила на приличное расстояние.

— Ты пойдёшь со мной на бал? — спросила она и тут же занервничала.

Невилл смотрел на неё так, словно она только что огрела его палкой. Харини прикусила нижнюю губу и потёрла шрам на руке поверх рукава мантии и спортивной повязки. После короткого молчания она сглотнула подступившую к горлу тошноту и продолжила:

— Ты не обязан, если не хочешь. Я понимаю, что поздно спрашиваю, и, наверное, ты уже кого-то пригласил. Вообще, не стоило мне этого делать. Глупо получилось. Давай забудем, что я спросила?

— Да! — выпалил Невилл так громко, что разговоры в гостиной на миг стихли. Он выглядел смущённым. — То есть не насчёт последнего, если именно этого ты хочешь. А насчёт первого — если ты не передумала. Я буду счастлив проводить тебя на бал. Просто я думал… Ну, ты игнорировала нашу связь, и я решил, что не хочешь иметь со мной ничего общего.

— Нашу связь? — переспросила Харини.

Невилл облизнул губы, а потом поднял руку и закатал рукав. Под ним обнаружился медный браслет, закрывавший его метку соулмейта. Он расстегнул застёжку, и на коже показалось имя Харини, написанное так же, как она выводила буквы стилусом. Рука у неё дрожала, когда она осторожно коснулась метки пальцами.

Харини казалось, что она сейчас рассыплется на миллиард осколков. Она закатала рукав и сняла собственную повязку. На открытом воздухе шрам казался особенно розовым и покалывал. Невилл издал болезненный звук, но всё же потянулся, чтобы так же бережно прикоснуться к её метке.

— Он у меня столько, сколько я себя помню, — прошептала Харини. — Я даже не была уверена, что где-то меня ждёт соулмейт. Прости.

— Не извиняйся, — без малейшего колебания ответил Невилл. — Никогда не проси прощения за то, что кто-то причинил тебе боль. Особенно если ты — лучшее, что случалось в моей жизни.

— Ты тоже, — ответила она.

Воодушевлённая тем, что они нашли друг друга, Харини обвила руками его грудь и отчаянно прижалась к нему. Невилл на мгновение напрягся, но потом обнял её в ответ.

Это было лучшее объятие в её жизни.