Глава 1: Новая глава

Новая глава

326

0

Mот Molwe
Поделиться

На своём первом настоящем выступлении в качестве стендап-комика Джеймс так разнервничался, что смахнул со сцены бутылку воды и попал прямо в лицо женщине в первом ряду.

За кулисами Лили говорит:

— Тебе нужно успокоиться.

— Насколько серьёзно я влип? — спрашивает он, меряя шагами комнату.

Она смотрит на него так, словно говорит: «Ну ты и придурок».
— Ей в лицо попала бутылка воды. Небольшой синяк. Думаю, она переживёт.

— Ага, хорошо. Ага. — Способность мыслить рационально его покинула. Сегодня на ней короткое платье: фиолетовое, как подбитый глаз, как синяк от бутылки, прилетевшей в лицо. Белые ноги скрещены в щиколотках.

— Просто постарайся больше не нападать на зрителей, — говорит она, протягивая ему другую бутылку воды.

Он откручивает крышку. С благодарностью делает глоток.
— Дубль два? — выдыхает он.

Она многозначительно протягивает руку за бутылкой. Он отдаёт.

— В общем, — говорит она, — я поговорила с организатором, и, если ты сейчас сбежишь, залог нам не вернут. Так что да.

— Полезно знать. — Та половина его сознания, которая не осталась у её щиколоток, поднимаясь к коленям, уже вышла за дверь и вернулась на сцену. Он не умрёт. Не умрёт во второй раз. Стоит ему начать думать, и остановиться уже невозможно: он мысленно проходит выступление, пытаясь предугадать, где будут смеяться.

Она встаёт. Ноги.
— Готов?

— Господи, нет, — отвечает он, уже шагая к двери.

//

В какой-то момент — он и сам не знает, когда, — и вот это роковая ошибка — ему становится всё равно, провалит он выступление или нет.

Всё, что он делает, — все шутки, подводки, панчлайны, бессонные ночи, правки, часы разговоров по телефону с Ремусом и Сириусом, — всё ради того, чтобы впечатлить её.

Именно её он хочет рассмешить.

Он мог бы провалиться в «Аполло», на «Уэмбли», в «Палладиуме», в грёбаном Королевском Альберт-холле — стоять там один, под тремя люминесцентными прожекторами, перед амфитеатром тишины, — и всё это не имело бы значения, если бы он только мог посмотреть за кулисы и увидеть, как она прячет усмешку в ладони.

Это проблема.

//

— Как там наш мальчик? — спрашивает Сириус, появляясь за спиной Лили в кулисах.

— Сегодня хорош, — отвечает она. Руки скрещены, сама, как всегда, стоит на посту сбоку от сцены. Хорошо, что для неё это просто работа. Не то чтобы она и так приходила сюда каждый вечер. Не то чтобы ради этого проезжала на красный.

— Кстати, вы опоздали, — говорит она Сириусу и Ремусу. По-прежнему не сводит глаз с Джеймса. Плавные, выразительные, точные жесты. Публика — и она сама — у него в руках.

В кулисах темно, тесно, тихо. Ничто другое не напоминает ей исповедальню так сильно. Ничто другое не приближает её так к поклонению.

Снова смех — словно волны, накатывающие одна за другой. Она почти чувствует, как завтра утром посыплются предложения о выступлениях. Молодец, Джеймс. Молодец.

Последний взрыв хохота перед антрактом. Он самодовольно улыбается, явно довольный собой. Бросает взгляд за кулисы и встречается с ней глазами. Она кивает.

Когда свет гаснет, он подскакивает к ним, ураганом врываясь за кулисы. Они выходят в освещённый люминесцентными лампами коридор, ведущий в служебные помещения, и он на секунду задерживается рядом с ней. Сириус и Ремус со смехом устремляются вперёд.

— Хорошо? — спрашивает он, запыхавшись, с влажными волосами. — Довольна?

Прядь падает ему на лицо. Она поднимает руку и убирает волосы с его глаз.

— Хорошо, — подтверждает она. — Довольна.

Улыбка, которой он её одаривает, — вот настоящая победа. К чёрту завтрашние предложения, цифры на её банковском счёте, квартиру побольше в районе получше, без сырости на стенах. Не этим ей следует измерять успех. Но она измеряет именно этим.

//

— Смотрите прямо, пожалуйста, мистер Поттер, — в пятнадцатый раз за день напоминает Джоан, стилистка.

— Простите, — отвечает он, пока она мягко поворачивает его голову так, чтобы он смотрел на неё. На неё, а не на Эванс, которая в кулисах жарко спорит с кем-то из технической команды бог знает о чём. Наверное, о нём.

Он надеется, что сделал что-нибудь не так. Надеется, что она на него накричит. Может, стоит и дальше всё портить, чтобы она осталась навсегда.

После репетиции Лили спрашивает:

— Почему ты всё время смотришь за кулисы?

— Что, прости?

— Почему ты всё время смотришь за кулисы во время выступлений? Раньше я не замечала, но один из осветителей обратил моё внимание, и я просто хотела… уточнить.

Его глаза распахнуты, словно сердце во время операции. Он может сымпровизировать, забыв две целые страницы текста, но не способен придумать одну приличную ложь? Ужасно, кошмарно, жалко. Полная противоположность профессионализму.

— Не знаю, — отвечает он. — Просто хочу… убедиться, что ты там, наверное.

— Ну, — говорит она, слегка розовея, — кто-то же должен за тобой присматривать. Мне не заплатят, если ты всё просрёшь.

— То есть работа няньки с красивым названием.

— Именно.

Режиссёр сцены подзывает её, и по дороге она едва не спотыкается об какую-то аудиоаппаратуру.

— Заткнись! — бросает она ему через плечо прежде, чем он успевает что-то сказать. Потому что знает его.

Он улыбается про себя. Лучшие шутки — те, которые отпускает она.

//

— Ну почему не получается? — сокрушается он, склонившись над текстом следующего выступления.

Лили, сидящая рядом и разбирающая почту, наклоняется к нему. Пробегает глазами проблемные места. Задерживается достаточно долго, чтобы он уловил аромат её духов и сжал ручку так сильно, что побелели костяшки.

— Я бы не переживала, — говорит она через минуту.

— Выступление завтра, — напоминает он.

— Что-нибудь придумаешь. Ты всегда придумываешь, — отвечает она, закрывая ноутбук и запихивая его в сумку.

— Уверена? — спрашивает он.

— Ты самый смешной человек из всех, кого я знаю, — говорит она так небрежно, словно ни в чём не призналась, словно не подарила ему ничего, за что стоило бы держаться.

— Правда?

Она встаёт и закидывает на плечо сумку, собираясь выйти из паба под тонкие нити послеполуденного солнца.

— Ну, кроме меня самой, — отвечает она. Лёгкая улыбка. — Увидимся.

— Ага, — говорит он, постукивая ручкой по столу. Господи. Надо было продолжать играть на барабанах. Это проще, чем вот это всё. Не влюбляйся в своего агента. Просто. Легко. Не влюбляйся в своего агента. Не влюбляйся в своего агента, Джеймс.

Ага, будто теперь это ему поможет.

//

Выступление на Лестер-сквер проходит отлично — по совершенно неправильным причинам. Вечер средний, рецензии на следующий день средние, а из-за кулис ему достаются один хмурый взгляд Ремуса и один неуместный смешок Сириуса, то есть дела идут, в общем-то, средне.

Но для него всё проходит отлично, а значит — ужасно, потому что на шутке, которую он написал специально для неё и в последний момент втиснул в выступление, на шутке, над которой больше никто не смеётся, он осмеливается бросить взгляд — всего один — за кулисы и видит её.

Раздражённую сильнее, чем когда-либо прежде, и изо всех сил старающуюся не рассмеяться.

И, проваливая выступление на Лестер-сквер, он думает: джекпот. Джекпот.

//

— Не хочешь стать моим агентом? — спрашивает он, усаживаясь в кабинку напротив Сириуса.

Он сидит в каком-то грёбаном модном кафе, куда все инвестиционные банкиры приходят пялиться в таблицы и не пить кофе. Персонал, должно быть, в ярости. Он насчитывает как минимум пятнадцать зарядок для макбуков.

— С моим-то скромным опытом? — говорит Сириус, поднимая глаза.

— То есть какой-то опыт у тебя есть?

Он это игнорирует.
— Я очень занят, Джимбо.

Джеймс наклоняется и смотрит вверх ногами на экран его ноутбука.
— Ты раскладываешь пасьянс.

— Вот именно. — Пятёрка треф ложится на шестёрку червей. — Занят.

Джеймс встаёт.
— Завтра увидимся?

— Эванс придёт?

— Да.

— Тогда, наверное, стоит помягче сообщить ей новость. Что я теперь твой агент.

— Засранец.

— Кстати, я беру шестьдесят процентов с продажи билетов.

— Всё, ухожу.

— Плюс комиссионные.

— Это стендап, тут нет комиссионных.

— Можешь мне не объяснять, — говорит Сириус. — Зарабатывай ты побольше, я бы смог уволиться из RBS. Пусть NatWest сосёт здоровенный хер.

Перед уходом Джеймс, словно спохватившись, негромко говорит:
— Не рассказывай Лили. — Потом добавляет: — Я не шучу, — потому что сказать «я серьёзно» они больше не могут, не запустив череду несмешных шуток про имя Сириуса. А несмешных шуток у него в последнее время и так хватает.

— Про NatWest? — спрашивает Сириус. — Она уже знает. Мы с ней и Ремусом уже несколько месяцев троллим Элисон Роуз в твиттере.

— Ты знаешь, о чём я.

Он поднимает глаза.
— Не расскажу, — клянётся он.

//

Лили не приходит.

В конце вечера он собирает вещи.

— Ты больше не хочешь, чтобы я была твоим агентом?

Он поднимает голову.

Она сказала это тихо, но в пабе тихо, так что расслышать нетрудно. Звенит, как хрустальный бокал.

Дело плохо. За её спиной открыта дверь. На улице шёл дождь, и капли остались на её волосах и плечах светло-коричневого пальто. Её силуэт обведён ярко-синим и нежно-лиловым светом, размытый, мокрый.

У неё такой вид, словно её по-настоящему, глубоко обидели — по-детски. Ты больше не хочешь со мной играть? Ты больше не хочешь со мной дружить?

Он сидит на красном барном стуле, ошеломлённый, и не успевает ответить: оживает телефон.

— Прости, Эванс, дай мне секунду, — сбивчиво выговаривает он, принимает звонок, и в ухе раздаётся отчаянный голос Ремуса:

— Слушай, я ляпнул лишнего, я понятия не имел, что ты ей ещё не сказал, Сириус упомянул вскользь, а я, блядь, возьми и скажи ей, не подумав, мне так жаль…

— Не гони, всё нормально… — Он говорит Ремусу, что всё хорошо, не волнуйся, он скоро его найдёт, он всё уладит — хотя в последнее и сам не особенно верит, — и отключается.

Дверь паба по-прежнему открыта. Внутрь забредает свежая сырость, а он выходит наружу — к ней, ждущей на пороге посреди ночи цвета синяка.

— Эванс…

— Ты меня увольняешь?

— Я… я не знаю. — Он смеётся, безнадёжно, отчаянно, проводя ладонью по лицу. — Я всё просрал, Эванс. Нарушил правило, — признаётся он.

— Какое правило? — спрашивает она.

Точно. Точно. Иногда он как-то забывает, что для неё это не настолько очевидно, как для него, как для всех остальных. Забывает, что она не умеет читать его мысли — по крайней мере, о важном, о главном, о том, что заполняет собой всё. А это заполняет всё.

— Самое элементарное правило на свете. Не влюбляйся в начальницу. Я нарушил его в ту секунду, когда ты вошла.

По улице проезжает машина, шурша по мокрому асфальту. Дождь кончился.

— Я тебе нравлюсь? — тихо спрашивает она.

Всё безнадёжно: он, она, это.
— Ну да. — Он вздыхает. — Я облажался. Просто не смог вести себя нормально… с этим. С тобой.

Вдалеке слышны голоса, смех. Музыка. Перед уличными фонарями висит туман.

Наконец она говорит:
— Наверное, не намного хуже, чем влюбиться в своего клиента. — Тихо улыбается, вытирает дождь с лица рукавом. — Это правило я нарушила.

Он выдыхает с огромным облегчением.
— Можно тебя поцеловать? Я уже несколько месяцев этого хочу и больше не могу держаться.

Кивок.
— Ничего страшного, — говорит она. — Я ещё несколько месяцев назад перестала.

Она берёт его за руку, и он больше не думает ни об аппаратуре, которую нужно собрать, ни о пустом пабе, ни об открытой двери.

//

Он сбегает со сцены, не умерев на ней уже третий месяц подряд. Теперь смерть на сцене — далёкое воспоминание.

На взводе, запыхавшийся, потный, он с грохотом несётся вниз по лестнице в гримёрку. Ремус на диване, Сириус в его гримёрном кресле, разговаривает с Лили, которая сидит на туалетном столике, наклонившись к нему и скрестив ноги. Щиколотки, щиколотки. Колени, икры.

Они о чём-то сосредоточенно перешёптываются.

— Что такое? — спрашивает он, ловя полотенце, которое Ремус бросает ему не глядя, и промокая шею, лицо, грудь.

Лили встаёт.
— Нам позвонили.

Нам. Команде, собравшейся в этой комнате. Ремусу, разгадывающему кроссворд, Сириусу, уплетающему буррито, и Лили, которая выжидающе смотрит на него, словно новость ничего не значит, пока он её не услышал, словно ей нужна только его реакция.

— Кто? — спрашивает он, всё ещё тяжело дыша. Теперь это никак не связано ни с выступлением, ни с пробежкой до гримёрки, ни с адреналином. Её прозрачные колготки.

— «Аполло», — говорит она. — Телевыступление. Би-би-си.

— Не шутишь? — спрашивает он. — Ты не шутишь?

Она кивает.

Он бросается вперёд, заключает её в объятия, поднимает и кружит, смеясь, как победитель. Ремус и Сириус — с набитым буррито ртом — скандируют: «Смерть NatWest! Смерть NatWest!» Лили фыркает ему в плечо, улыбается, крепко держится за его шею и плечи. Её ноги не касаются пола. Его сердце взлетело под самые сценические фермы.

— Ты потрясающая, — говорит он, опуская её на пол. Её ладони всё ещё лежат на его руках.

— Представлять талантливого человека — это облегчает работу, — отвечает она.

— Хорошо тебе, наверное, — невнятно выговаривает Сириус.

— Да, — говорит она. Медленная улыбка. Вот она. — Хорошо.

Это побеждает всё, решает он. Лучшие шутки — те, которые вовсе не шутки.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1