Глава 1: Новая глава

Джинни разрывалась между всепоглощающей болью, обрушившейся на неё, когда она впервые увидела неподвижное тело Фреда, а потом — Джорджа, баюкающего голову близнеца, и нарастающей злостью: возможно, всего этого удалось бы избежать, если бы они не настояли, чтобы она оставалась внутри, словно послушная девочка, неспособная за себя постоять. Долгое время она стояла неподвижно, как изваяние, будто приросла к полу Большого зала, и смотрела, как родные плачут и обнимают друг друга. Рона здесь не было, потому что Гарри позволил ему сражаться, и злость вспыхивала снова: на то, что Гарри может указывать ей, что делать, на собственное бессилие кому-нибудь помочь, а больше всего — на то, что её брату пришлось умереть.

Спустя, казалось, целую вечность она снова смогла двигаться, но слёз не выпустила. В груди раздувался пузырь боли, однако вокруг происходило слишком многое, и, заняв себя делом, она могла его подавить. Ей хотелось сражаться, хотелось отомстить, но вместо этого она пошла вдоль стены Большого зала и рассеянно взяла у кого-то поблизости аптечку. Внутри были травы, мази и зелья, и она остановилась возле ближайшего лежавшего на полу человека — семикурсника с Пуффендуя — и принялась обрабатывать раны. Это давало мыслям занятие, пусть кровь и покрывала руки, делая пальцы липкими, а в воздухе висел запах смерти, густо обволакивая голову и мешая дышать.

Долгое время она двигалась почти бессознательно, помогая тем, кому могла, и отводя глаза от тех, кто уже ушёл навсегда. Зрелище было мрачным и безрадостным: тела лежали рядами, одно возле другого, и Джинни уже переходила к следующему, когда узнала пряди светлых волос и тут же выронила зелье — руки задрожали так, что она не могла их унять.

Колин Криви не был её лучшим другом, но всё же был другом, а теперь лежал перед ней неподвижно, и в руках у него не было привычного фотоаппарата. Он сидел рядом с ней на защите от тёмных искусств. Толкал её локтем, чтобы она не уснула на истории магии. Готовился с ней в библиотеке к контрольным по заклинаниям.

Она встала и сделала несколько шагов назад, едва не столкнувшись с кем-то, проходившим за спиной. Она не могла отвести глаз. Не понимала, почему он вообще здесь оказался.

Наверное, тогда она отключилась — целиком, полностью, — потому что всё вокруг начало двигаться медленными размытыми пятнами, оставляя за собой цветные следы, которые колыхались в воздухе, словно знамёна. И, возможно, прошли лишь мгновения, но ей показалось, что миновали часы, прежде чем она сумела оторвать взгляд и посмотреть на большие двустворчатые двери у входа в зал. Там поднялась суматоха, раздались крики, и она отстранённо, словно издалека, задалась вопросом, что происходит.

А потом случилось всё сразу, и Гарри был мёртв, а потом оказался жив, и Невилл отрубал змее голову, и Волдеморт падал с криком, и всё это запомнилось ей обрывками, кусочками головоломки, частями заклинания, которые нужно было расставить по местам. Но всего было слишком много, она не могла сосредоточиться, образы маячили где-то за пределами досягаемости, и она отвернулась от них. Люди всё ещё кричали и бегали, а она вернулась в Большой зал, туда, где лежали тела, недоумевая, почему из всех мест выбрала именно это.

Поодаль родители снова стояли возле Фреда, и Джинни знала, что должна подойти к ним, скорбеть вместе с ними, плакать вместе с ними, но не могла: если подойти, всё станет настоящим, а она пока не могла вынести того, что смерть Фреда — настоящая. Поэтому она, наоборот, отступила, задержавшись возле дверей, и нигде не увидела ни Рона, ни Гермионы, ни Гарри. Это было понятно: наверное, они сейчас где-то вместе, празднуют, радуются, остаются своей неразлучной троицей.

В Большом зале становилось всё больше людей: они звали друг друга, находили потерянных друзей и пошатывались при виде погибших. Они окружали её, теснили, не давали сдвинуться, и Джинни повернулась, желая уйти, но едва не налетела на Нарциссу Малфой, которая влетела в Большой зал так, словно за ней гнался сам Волдеморт. Она кричала почти бессвязно, и Джинни не сразу поняла, что та зовёт Драко, а потом он уже бежал к ней, и они обнимались, и Нарцисса плакала, а Драко выглядел совсем маленьким мальчиком: его плечи опустились от явного облегчения.

Это было странное зрелище, и Джинни остановилась посмотреть только из-за его непривычности, чувствуя себя не на месте и ещё сильнее ощущая, что должна вернуться к родным. Но она не вернулась, Малфои вышли из зала, а внутрь хлынули новые люди, только среди них не было ни Рона, ни Гермионы, ни Гарри.

И она поняла: возможно, так будет всегда. Она всегда будет для него на втором месте после них, и он не бросится искать её, чтобы подхватить на руки.

Именно это осознание по-настоящему ударило по ней, вырвав из груди рыдания, которые ей до сих пор удавалось сдерживать, и она сбежала, вслепую помчалась по коридорам, лишь бы найти место, где можно остаться одной и оплакать себя, Фреда, Ремуса и Тонкс, Колина Криви — всё, что рухнуло у неё на глазах.

Она надеялась найти нишу или хотя бы статую, за которой можно было спрятаться и поплакать, но вместо этого налетела на Драко Малфоя. Матери рядом с ним уже не было, и он подхватил Джинни, когда она едва не потеряла равновесие и не упала.

Она ожидала, что он оскорбит её, проклянёт или скажет какую-нибудь гадость, но он молчал: просто стоял, придерживая её за руки, пока она пыталась устоять на ногах и проглотить как можно больше слёз. От его молчания становилось только хуже, потому что Джинни хотелось, чтобы он был злым: тогда всё стало бы как раньше, хоть что-нибудь снова оказалось бы привычным, и можно было бы притвориться, что войны не было и Фред не умер. Она всхлипнула и попыталась скрыть это, потерев нос рукой.

Когда стало ясно, что он не скажет ни слова, пока не заговорит она, а молчание сделалось невыносимо неловким, Джинни подняла голову и встретилась с его взглядом — холодно-серым и бесстрастным, — надеясь, что голос дрожит не так сильно, как ей кажется.

— Я рада, что ты не умер, — выдавила она и с удивлением поняла, что говорит искренне.

— Мне жаль твоего брата, — ответил он, и она никогда прежде не слышала в его голосе такой искренности: ни разу, ни когда он дразнил первокурсников, ни когда издевался над Гарри. К несчастью, от этих слов лопнули пузыри боли в груди, которые она так отчаянно старалась сдерживать, и остановить слёзы больше не получалось. Она рыдала так сильно, что из носа текло, а глаза жгло, и никогда ещё не чувствовала себя настолько глупо.

— Я… я… Фред… не могу… — выговаривала она сквозь рыдания, сама не понимая, что пытается сказать, но Малфой, кажется, понял и с тем, что она могла назвать лишь редким проявлением сострадания, притянул её к себе и обнял. Джинни оставалось только вцепиться в его мантию, пахнувшую серой и огнём, и плакать так, словно это последнее, что она сделает в жизни. Он был тёплым, крепким и не давал ей упасть, его плечо оказалось как раз на нужной высоте, чтобы уткнуться в него лицом, а волосы, задевшие её щёку, были гораздо мягче, чем казались.

Она не знала, сколько они так простояли, и лишь спустя какое-то время поняла, что он успокаивающе водит ладонью по её спине. Постепенно рыдания стихли, пока она совсем не перестала плакать, но мантию Малфоя всё ещё не отпускала. Она сжимала ткань так сильно, что побелели костяшки пальцев, и с какой-то странной грустью разжала руки, отступила и потёрла глаза, которые, как она знала, распухли и покраснели.

— Спасибо, — неловко сказала она, быстро оглядевшись. Гарри, Рона и Гермионы по-прежнему нигде не было, и в груди появилась новая тяжесть: они так и не вернулись её искать. — Я… прости за мантию.

— Её всё равно пора было стирать, — ответил он, и уголок его рта приподнялся. Джинни поняла, что он пошутил, и вдруг рассмеялась: в ней всё ещё было слишком много адреналина, в голове кричало, сердце колотилось, и он тоже смеялся, а вышедший из Большого зала четверокурсник посмотрел на них с явным недоумением.

Когда смешки стихли, она снова вытерла глаза, убирая остатки слёз.

— Наверное, мне пора найти родных, — сказала она почти с сожалением.

— Да, — ответил он, и Джинни шагнула мимо, но остановилась и снова подняла на него глаза. Она не знала, что собиралась сказать, и больше ничего не могла придумать, поэтому лишь улыбнулась сквозь слёзы и пошла дальше. А когда вернулась в Большой зал, мама уже ждала её с раскрытыми объятиями, и Джинни позволила отвести себя к остальным и погрузилась в их общее горе.