Глава 1: 1.

Эфемия Поттер однажды выдержала Круциатус целых пять минут, не издав ни звука.

Поговаривают, что, когда Пожиратели смерти наконец прекратили пытку, она выпрямилась, улыбнулась им и собрала волосы в хвост — словно могла сделать это в любой момент. А потом трансгрессировала.

Через два дня обоих Пожирателей нашли мёртвыми. По официальной версии, они случайно упали с крыши. Джеймс спросил, что именно там произошло, ровно один раз — и решил, что некоторые подробности о внеучебных занятиях его матери лучше не знать.

— Джеймс! — знакомый ритм стука Эфемии раздаётся за дверью его спальни. Её безупречно ухоженные ногти безжалостно рушат Джеймсов сон и, судя по прошлому опыту, скоро, вероятно, разрушат и всю его жизнь. — Если ты голый, оденься. Мне нужно с тобой поговорить.

— Мам, — ворчит он, шаря рукой по прикроватной тумбочке в поисках очков. Пальцы промахиваются, и очки летят на пол. Вместо них Джеймс нащупывает палочку и на мгновение задумывается, чем обернётся попытка наложить на мать заклятие через дверь. Кто окажется грознее — Министерство или Эфемия?

— Джеймс! Через пять секунд я войду. Смотри у меня, если ты там дрочишь на один из журналов Сириуса.

В этот момент Джеймс приходит к выводу: да, Эфемия и правда может быть опаснее, но возможные последствия, пожалуй, стоят риска.

Дверь распахивается, и Эфемия вплывает в комнату. Даже без очков Джеймс чувствует её присутствие: царственная осанка, звон роскошных украшений, мягкий шелест мантии по ковру. Она либо уже несколько часов на ногах, либо спала в этом нелепом наряде. И то и другое вполне в духе его матери.

— Знаешь, когда мы с твоим отцом только поженились… — начинает она и садится на кровать. Джеймс едва успевает убрать ноги.

Он не может сдержать стон. Чёрт, да ещё даже не утро как следует.

— …он настаивал, чтобы мы остались в Лондоне. Это едва не стало последней каплей. Я сказала ему: «Флимонт, в дождях детей не вырастишь». Я чуть его не бросила, Джеймс.

— Нет, не бросила, — бормочет он. У матери множество талантов: агитация, дуэли и создание драмы на ровном месте.

Очки больно бьют его по лицу. Джеймс и без того понимает, что она беззвучно призвала их. А по силе удара о щёку догадывается: случайностью это не было.

Надев очки, он моргает, привыкая к тусклому свету, проникающему сквозь занавески. Но возразить не успевает: Эфемия наклоняется и взъерошивает ему волосы своей грубоватой рукой, пытаясь пригладить их.

— Перестань, — протестует он, тщетно уклоняясь от её попыток привести причёску в порядок. — Мам!

— Я чуть его не бросила, — повторяет она, не обращая внимания ни на протесты Джеймса, ни на собственную очевидную ложь. — Он уверял, что в Лондоне солнца вполне хватает. Я, разумеется, ему не поверила, но этого оказалось достаточно, чтобы я дошла до алтаря.

— Вы были помолвлены, — напоминает ей Джеймс.

— Не перебивай мать. Я уже очень старая, и времени у меня может остаться не так много, — говорит она, прибегая к одному из любимых способов пресечь его возражения. Хотя именно из-за неё он и стал таким.

— Мы поженились и переехали в этот старый дом. Представь, как я удивилась, когда он оказался прав. Такое случается нечасто, дорогой, но твой отец был прав. Солнце!

Чтобы подкрепить свои слова, Эфемия беззвучно взмахивает палочкой в сторону окна и с едва сдерживаемым удовольствием смотрит, как занавески разъезжаются по карнизу, заливая спальню Джеймса светом.

Он зажмуривается от яркого света и громко стонет.

— Зачем ты меня терроризируешь? — жалуется он. — Это Сириус извёл всю туалетную бумагу в гостевой ванной. Я её заменил!

— Джеймс, — строго говорит она и шлёпает его по ногам поверх одеяла. — На улице прекрасный летний день, а ты валяешься, как куча кентаврьего навоза. Вставай и займись чем-нибудь полезным!

Джеймс трёт глаза и хмуро смотрит на неё.

— Я и так полезным занят. Ты разве не слышала, что я сказал про туалетную бумагу? Иди к Сириусу приставай.

— К нему я тоже собираюсь, — говорит она. — Если, когда я вернусь, ты не встанешь и не оденешься, придётся принять более решительные меры.

Джеймс не уточняет, какие именно. Он прекрасно знает, насколько изобретательна его мать — особенно когда дело касается способов поставить собственного сына в неловкое положение. Для таких фантазий ещё слишком рано.

Не желая провоцировать её дальше, он выполняет просьбу и торопливо одевается — правда, собирается лишь перебраться на диван внизу и снова заснуть.

Через несколько минут появляется Сириус. Выглядит он не бодрее самого Джеймса.

— Берегись, приятель, — предупреждает он, качая головой.

Джеймс старается не злиться на то, что кудри Сириуса лежат идеально, хотя тот явно только что вылез из постели. Некоторым везёт во всём.

— Со мной она уже разобралась, — кисло отвечает Джеймс.

Сириус вскидывает брови.

— Значит, она тебе рассказала?

Джеймс хмурится.

— Что рассказала?

В уголках губ Сириуса появляется подозрительная лукавая улыбка, но он только ухмыляется и пожимает плечами.

— Сам увидишь.

— Бродяга?

Но Сириус уже исчезает, торопливо направляясь по коридору в туалет.

С обречённым вздохом Джеймс окончательно одевается и спускается вниз — навстречу тому, что Эфемия приготовила ему на этот день.

— Дорогой, тебе бы расчесать волосы.

— Я расчесал, — пискляво отвечает он, усаживаясь на своё обычное место за обеденным столом.

Флимонт выглядывает из-за газеты, сидя напротив, и улыбается Джеймсу.

— Не ругай мальчика, Миа. Он не виноват.

Эфемия устало вздыхает и, перегнувшись через стол, приглаживает мужу волосы — тем же привычным жестом, которым только что поправляла причёску Джеймса и делала это бесчисленное количество раз прежде.

— Поттеры, — бормочет она, но скрыть нежность в голосе ей не удаётся.

— Мужчины Поттеры, — с ухмылкой поправляет Флимонт.

Она недоверчиво косится на него.

— Хм.

Затем снова обращается к сыну:

— Мы с отцом поговорили и решили, что ты нам надоел.

— Что?

— Миа.

— Тихо, — велит она обоим. — Ты целыми днями сидишь дома, и пора бы тебе подышать свежим воздухом. Пообщаться с людьми.

— Мы с Сириусом вчера играли в квиддич!

Эфемия не обращает внимания на его довод и продолжает:

— Я позволила себе пригласить к нам нескольких твоих однокурсников.

Джеймс смотрит на неё и сглатывает. Неужели она…

— Что именно это значит? — осторожно спрашивает он, пытаясь скрыть тревогу.

Эфемия небрежно машет рукой.

— Римуса. Питера.

О. Ну, это не так страшно. Он и сам собирался позвать их сегодня.

— Девочку Маккиннон, Мэри Макдональд, — продолжает мать будничным тоном.

После паузы, показавшейся вечностью, она добавляет:

— О, и Лили Эванс.

Флимонт откладывает газету и полностью поворачивается к ней.

— Миа…

Джеймс чуть не давится чаем и поспешно ставит чашку на стол, чтобы не пролить.

— Мы этого не обсуждали, — говорит Флимонт.

Эфемия пожимает плечами, ничуть не смущённая.

— На дворе 1977 год, Флимонт. Мне теперь нужно спрашивать у мужа разрешения на каждую мелочь?

Он прищуривается.

— Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду.

— Хватит нянчиться с сыном, — отмахивается она. — Ему, Мерлин побери, семнадцать.

В одной реальности Джеймс понимает, что родители говорят о нём. Он слышит их слова и на каком-то уровне улавливает смысл. Но в другой, более непосредственной реальности, он ничего не чувствует и не воспринимает — лишь тупо смотрит на мать, слегка приоткрыв рот.

Лили Эванс.

— О, прекрасно, — хохочет Сириус, хлопая Джеймса по спине. Он влетает в столовую и забирает тост с его тарелки. — Значит, ты ему уже сказала.

— Сириус тоже счёл это отличной идеей, — замечает Эфемия.

Сириус гордо улыбается и занимает последнее свободное место за столом.

— Просто блестящая идея, Эфемия, — заявляет он, подмигивая Джеймсу.

— Не говори с набитым ртом, дорогой, — наставительно произносит она, встаёт из-за стола и уносит пустую тарелку. — Они придут в десять. Твой отец может сварить тебе успокоительное зелье, если иначе ты не переживёшь этот день.

Джеймс не съедает ни крошки завтрака. Впрочем, это и к лучшему: Сириус доедает всё, пока обсуждает с Флимонтом содержание «Ежедневного пророка» и матч «Паддлмир Юнайтед» против «Пушек» в эти выходные.

Вскоре Флимонт извиняется и говорит, что ему нужно заняться зельями в мастерской. Джеймс знает, что это отговорка: отец, скорее всего, собирается обсудить вмешательство Эфемии. Хотя вряд ли это на неё повлияет.

— Она, наверное, даже не придёт, — говорит Сириус, отпивая чай.

Джеймс моргает.

— Что?

— Эванс. Она не заявится к тебе домой, сколько бы галеонов Эфемия ни вложила в приглашение.

К сожалению, Сириус, скорее всего, прав. И насчёт взятки от Эфемии, и насчёт того, что Лили не придёт.

Джеймс на мгновение расстраивается, пока не понимает: её присутствие в доме даже на час неминуемо испортит ему летние каникулы. Он так отчаянно хочет её увидеть, что совсем не хочет её видеть.

Всё проще, когда Лили Эванс далеко-далеко, в каком-то безымянном городке.

(Это Кокворт, и он знает об этом тихом городке больше, чем подобает нормальному парню.)

Римус и Питер приходят пораньше, отвлекая Джеймса от расшатанных нервов. Разумеется, Римус замечает его хрупкое эмоциональное состояние. В какой-то момент Джеймс видит, как он отводит Сириуса в сторону; они наклоняются друг к другу и тихо переговариваются. Джеймс без труда представляет, о чём именно.

— Джеймс сейчас обделается?
— Ага.
— Из-за Лили?
— Ага.

Для них это не новый разговор. Вообще-то, он не нов и для многих людей, которых Джеймсу не повезло любить.

Мэри и Марлин прибывают вместе, трансгрессировав к самому краю владений Поттеров. Марлин бывала здесь бесчисленное количество раз с матерью — та часто наведывалась на «садовые вечеринки» Эфемии, которые на самом деле были собраниями Сопротивления. Мэри же оглядывается с открытым изумлением, рассматривая огромный особняк Поттеров.

Когда все — включая мальчишек — устраиваются в гостиной и Лолли приносит им лимонад, Джеймс чувствует, как пульс постепенно приходит в норму. Лолли — старый домовой эльф семьи и единственный настоящий союзник Джеймса в этом доме, по крайней мере в большинстве случаев.

Сириус был прав: Лили не придёт. Да и с какой стати?

Конечно, к концу весеннего семестра они наконец начали ладить. Конечно, теперь она открыто смеялась над некоторыми его шутками. Конечно, он научился держать при себе мысли о том, что она самая красивая девушка на свете.

Но прийти к нему домой? Да ни за что.

К тому же, если бы она и пришла, то аппарировала бы вместе с Марлин — ведь сама не знает, где находится дом Поттеров.

— А где Эванс? — спрашивает Сириус у девушек: он отвратительный друг и вообще скверный человек.

Джеймс замечает, как Римус тычет его локтем в бок, но Сириуса это ничуть не смущает. Он невинно улыбается Марлин и Мэри.

Мэри переводит любопытный взгляд на Джеймса.

— Ты пригласил Лили?

Ему не нравится понимающий интерес в её глазах.

— Я никого не приглашал, — отвечает он. Ему хочется добавить: «Ответь на вопрос», хотя его раздражает уже то, что Сириус вообще спросил.

— Она мне ничего не говорила, — замечает Марлин.

— Мне тоже, — добавляет Мэри. — У вас есть телефон? Я могла бы ей позвонить и…

— Всё в порядке, — перебивает её Джеймс. — И телефона у нас всё равно нет.

Разговор неловко затихает. Неужели именно так проходили встречи у поколения Эфемии и Флимонта? — думает Джеймс, наблюдая за происходящим в гостиной: непринуждённая беседа за лимонадом и булочками.

— Сохатый? — голос Римуса вырывает его из задумчивости.

— Ага? — Джеймс поворачивается к другу.

Римус встаёт и прочищает горло.

— Можно тебя на минутку? На кухню.

Джеймс хмурится, озадаченный внезапным и совершенно очевидным волнением Римуса, но всё же идёт за ним.

— Мне звонила Лили, — сразу выпаливает Римус, едва дверь в гостиную закрывается за ними.

У Джеймса всё переворачивается внутри.

— Что?

— Сегодня утром. Она получила сову от твоей мамы. Спросила, собираюсь ли я прийти и… — Римус умолкает и вздыхает. — Спросила, не будет ли странно, если она тоже придёт.

В воображении Джеймса тут же возникает Лили: она сидит на кухонной столешнице, телефонный провод тянется через всю кухню от стены. Она разговаривает с Римусом в пижаме, зажав трубку между плечом и ухом и откусывая тост между фразами.

Потом Джеймс понимает, что воображаемая Лили сидит у него на кухне, а не у себя. Он даже не знает, как выглядит её кухня. А эта кухня, где он стоит сейчас, — место опасное, но не совсем незнакомое. Конечно, он представлял Лили у себя дома в самых разных обстоятельствах — как невинных, так и… не совсем.

Надо уговорить родителей установить телефон. И обязательно.

— Что ты ей ответил? — спрашивает он Римуса.

Римус невозмутимо смотрит на него.

— А что мне следовало ответить?

Джеймс задумывается.

— Что это не будет странно, — говорит он и понимает, что правда так считает. Или, по крайней мере, хочет так считать. Лили — недостающий элемент их неловких посиделок в гостиной. Без неё они просто шестеро гриффиндорцев, которых связывают волшебный мир и занятия. Лили каким-то образом объединяет их, хотя по отдельности она совсем не похожа ни на кого из остальных.

Странное открытие. Джеймс всегда думал, что именно он выполняет эту роль.

— Она же наша подруга, да? Мама явно пыталась всё подстроить, но… я буду держать себя в руках.

Римус смотрит на него с сомнением.

— Ты уверен?

— Да. Буду вести себя спокойно.

Римус, похоже, собирается вернуться в гостиную, но снова вздыхает и прислоняется к кухонной стойке.

— Просто… дело не в том, что я в тебе сомневаюсь, — начинает он с явным беспокойством.

Джеймс слегка напрягается, чувствуя приближение «лекции Луни».

— Я же уже говорил тебе, — раздражённо перебивает он. — Я забыл о ней. Нет никаких причин вести себя неловко. Тебе не о чем беспокоиться.

Римус смотрит на него с усталостью человека, который вынужден терпеть всё это уже шесть лет. Джеймсу и правда жаль, что Римусу приходится с ним возиться.

— Сохатый, — снова начинает Римус мягко, но твёрдо.

— Что? Я серьёзно. Я…

— Знаешь что? — Римус поднимает руки, сдаваясь. — Ладно. Ты уже большой мальчик. Как скажешь.

Он поворачивается, чтобы идти обратно в гостиную, но снова медлит.

— Только будь готов это доказать. Я сказал ей, что ей стоит прийти. Скоро будет.

У Джеймса будто желудок падает к ногам.

Лили Эванс — в его доме.

Ему надо бы пойти застелить постель.

(А лучше перестать думать о ситуациях, в которых Лили увидит его постель — или упадёт в неё.)

Римус оказывается прав: десять минут спустя в дверь робко стучат. Мэри и Марлин вскакивают с мест, будто хотят встретить Лили — или просто сбежать от неловкой атмосферы в гостиной. Через мгновение они возвращаются, ведя Лили под руки.

— Смотрите, кого мы нашли! — радостно восклицает Мэри.

— Привет, — здоровается Лили со всеми, тихо смеясь и махнув рукой.

— Садись, садись, — говорит Мэри и практически усаживает её на диван между собой и Римусом. — Как проходит лето? Я получила твою сову про сестру и, клянусь, уже придумываю, как устроить так, чтобы её убийство выглядело несчастным случаем.

Лили снова смеётся — и Джеймс, разумеется, вовсе не считает этот звук самым чудесным в мире, спасибо большое, — и похлопывает Мэри по руке.

— Лето отвратительное. Петунья хочет испортить мне жизнь. Я по вам скучала. В общем, вот так.

— Как ты добралась сюда одна? — спрашивает Питер.

Лили доброжелательно улыбается ему.

— Римус довольно подробно объяснил, как добраться. Ну и приглашение помогло…

— Это был не я, — выпаливает Джеймс.

На него устремляются шесть пар глаз, и он задумывается, заметят ли они, если он наложит на себя дезиллюминационные чары и просто исчезнет.

— Я имею в виду… — запинается он, прочищая горло. — Это мама. Она тебя пригласила. Не только тебя, а всех.

— Да, — медленно отвечает Лили с явной усмешкой в голосе. — Я догадалась по тому, что письмо от совы было адресовано «дорогой и прекраснейшей Лили Эванс».

По комнате прокатывается смех.

— Если бы я решила, что это написал ты, то больше никогда бы с тобой не заговорила. Не говоря уже о том, чтобы заявиться к тебе домой.

Она делает паузу.

— Во дворец? Господи, Поттер. Скажи маме, что к приглашениям стоит прикладывать предупреждение.

Лили с интересом оглядывает комнату. Мэри при входе делала то же самое, но Джеймс вдруг обнаруживает, что ему небезразлично, соответствует ли его дом стандартам приличного жилища. Лили назвала его дворцом. Это комплимент? Она впечатлена его величием и элегантностью? Или это критика? Её отталкивают показная роскошь и нелепая архитектура?

Сириус тихо хмыкает.

— Помяни дьявола.

— Доброе утро, — жизнерадостно приветствует всех Эфемия, входя в комнату в фартуке, словно умеет готовить хоть что-нибудь без помощи Лолли. — Кажется, я услышала здесь юный смех.

Джеймс старается не стонать.

— Они знают, что пригласила их ты, мам.

Она бросает на него острый взгляд, удивительно похожий на взгляд Лили.

— Не понимаю, почему ты вообще открываешь рот, если не собираешься как следует представить мне своих друзей. Я воспитала тебя лучше, Джеймс Поттер.

Сириус фыркает, но, прежде чем успевает что-то сказать, Эфемия ловко взмахивает палочкой в его сторону. Она не сводит ожидающего взгляда с Джеймса, а Сириус вскрикивает на другом конце комнаты.

Никто не накладывает Щипачее проклятие так, как Эфемия Поттер.

— Ты уже знаешь Римуса и Питера, — быстро говорит Джеймс.

— Здравствуй, мальчики. Всегда рада вас видеть, — тепло говорит Эфемия.

Питер застенчиво улыбается, а Римус вежливо кивает.

— Здравствуйте, миссис Поттер.

— А Сириуса вы знаете.

— Сегодня утром я постирала несколько его брюк, так что, думаю, знакома.

Питер подавляет смешок, а Сириус лишь пожимает плечами.

— Спасибо, Миа.

— Мама Марлин…

— Конечно, я знаю Марлин, — тепло улыбается Эфемия.

Джеймс закатывает глаза, сдерживая реплику: «Так зачем же ты, чёрт возьми, попросила нас всех представиться?» Но он знает зачем. И вот она — почти добралась до цели.

— Это Мэри Макдональд, — говорит Джеймс, указывая на темноволосую девушку на диване. — Она гриффиндорка, разумеется. Учится с нами на одном курсе.

Эфемия пересекает комнату и протягивает руку.

— Очень приятно познакомиться, Мэри. Мы слышали о вас много хорошего.

Мэри краснеет, явно удивившись, что в доме Поттеров вообще о ней говорили. Джеймс считает это глупостью: они с Сириусом, конечно же, рассказывали родителям, как Мэри уделала Малсибера в лучшей из всех розыгрышей мести Мародёров.

По тому, как Эфемия с понимающей улыбкой оглядывает хрупкую и скромную фигуру Мэри, Джеймс догадывается, что она вспомнила эту историю и сдерживается, чтобы не расспросить о подробностях. Для этого ещё будет время.

Эфемия отпускает руку Мэри и поворачивается к последней участнице их компании. Но Джеймс не успевает её представить: Лили сама протягивает руку.

— Я Лили. Большое спасибо, что пригласили меня.

— Лили? — повторяет Эфемия, словно просит уточнить. — А фамилия у тебя какая, Лили?

Сириусу приходится физически зажать себе рот рукой, чтобы не разразиться смехом.

А Джеймс, при всём уважении, мечтает, чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком.

— Лили Эванс, — отвечает она.

— Эванс, говоришь? — Эфемия стучит пальцем по подбородку, словно усиленно вспоминает. — Ты гриффиндорка, как и вся эта компания?

— Да ладно тебе, Миа! — Сириус наконец проигрывает в борьбе с самим собой. Римус строго смотрит на него, но тот только смеётся. — Не делай вид, будто не слышала, как он, — Сириус указывает пальцем на Джеймса, — распевал ей дифирамбы ещё с третьего курса.

— Следи за языком в моей гостиной, Сириус Блэк, а не то мы устроим показ твоих штанов, — резко говорит она. — Я просто хотела удостовериться: это действительно та самая Лили Эванс, чьё имя написано под обеденным столом, а вокруг него нарисовано сердечко?

И тут первой смеётся, к всеобщему удивлению, Лили.

Годами Джеймс наблюдал, как она смеётся из другого конца гостиной, Большого зала, классной комнаты или любого другого места, куда ему никак не удавалось последовать за ней. А потом — чудесным образом — годы, проведённые за наблюдением, что именно заставляет её смеяться, начали приносить плоды. Теперь некоторые из этих заветных смешков предназначаются ему. И не только когда смеются над ним, хотя такое тоже иногда случается. (Он не против, если во время смеха она продолжает смотреть на него.)

Но в её хихиканье, когда оно разносится по гостиной после слов Эфемии, есть что-то такое, от чего у Джеймса почти болезненно сжимается сердце. Да, Лили смеётся над ним. Но он не упускает из виду и того, что год назад — или даже всего несколько месяцев назад — такого бы не случилось.

Она смеётся, пока Эфемия Поттер удачно уничтожает его самолюбие.

— Простите, — задыхается Лили, тщетно пытаясь подавить смех. — Просто…

Она снова заходится хохотом, возможно ещё громче, чем прежде. Потом её взгляд встречается с Джеймсовым, и он будто теряет способность двигаться.

— Пожалуйста, скажи, что это правда, — умоляет она, вытирая настоящие слёзы со щёк. — Скажи, что правда, и покажи мне.

— Конечно, правда, — не к месту вставляет Сириус. — Ты же знаешь, каким он был, Эванс.

Джеймс мысленно обещает поблагодарить Сириуса хотя бы за то, что тот употребил прошедшее время, будто что-то изменилось.

Лили продолжает смотреть на Джеймса, ожидая подтверждения.

Он вздыхает и едва заметно кивает.

— Это правда, — тихо признаётся он.

Комната взрывается смехом. Лили смеётся громче всех: радость так и брызжет из неё, она хлопает в ладоши и вскакивает с дивана. Потом берёт себя в руки и поворачивается к Эфемии.

— Простите, миссис Поттер. Наверное, это самая странная просьба, с которой к вам обращались, но… Не будете ли вы против, если я загляну под ваш обеденный стол?

— Эфемия, дорогая, пожалуйста, — поправляет её та с доброй улыбкой. — И я сама с удовольствием тебе покажу. Конечно, Джеймсу будет ещё неприятнее, если стол покажу ему я, так что уступаю эту честь тебе.

— Очень вам признательна, — говорит Лили, и Джеймс понимает, что она не притворяется. Его мама и Лили Эванс объединились против него, причём меньше чем через пять минут после знакомства.

Ему конец.
Джеймс молча ведёт Лили на кухню, не в силах встретиться с ней взглядом. Остановившись перед столом, он обречённо указывает на него.

— Ну вот, смотри, — бормочет он.

Лили без колебаний опускается на четвереньки и заползает под стол. Обернувшись через плечо, она смотрит на него весело блестящими глазами.

— Иди сюда, Поттер. Покажешь мне всё.

Джеймс запинается:

— П-покажу…

Но всё равно ползёт за ней. Как выясняется, он так и не перестал следовать за ней повсюду, куда бы она ни направилась.

— О боже, — шепчет Лили, тут же замечая своё имя. Она тянется вверх и проводит пальцами по буквам на старом дереве. — Когда это было?

От неё пахнет ванильным шампунем. Её кудри переплетаются с его растрёпанными волосами; они лежат под обеденным столом, всего в нескольких сантиметрах друг от друга, словно разглядывают звёзды.

— На третьем курсе, — признаётся он. Секретов уже всё равно не осталось. После того, как Эфемия и Лили объединились против него, ниже падать просто некуда.

— Да ладно, — бормочет Лили и снова смеётся. — Ты серьёзно запал на меня, когда нам было по тринадцать?

Рука Джеймса дёргается, но он удерживается от желания провести ею по волосам. Да и какой в этом толк, если они лежат?

К счастью, Лили не оставляет ему времени унизиться ещё большим количеством откровений.

— А это что? — Она указывает на другую надпись рядом со своим именем.

— Э-э… Это Бэббити Рэббити.

Лили поворачивает голову и моргает.

— Что?

— Бэббити Рэббити, — повторяет он. — Прачка, которая служила у старого маггловского короля. Она… — Он умолкает, увидев её пустой взгляд. — Неважно. Это детская сказка для волшебников.

— Расскажи мне.

— Что?

Лили перекатывается на живот; волосы рассыпаются по полу. Новая волна ванильного запаха накрывает его, будто кирпичом по голове. Она опирается на локти и смотрит на него.

— Я не знаю этой сказки. Расскажешь?

— Ты хочешь, чтобы я… — Он хмурится. — Не уверен, что помню её.

— Помнишь.

Он и правда помнит. И пока она выжидающе смотрит на него — так близко, как никогда прежде, — он понимает, что сделает всё, лишь бы она оставалась рядом как можно дольше.

И он рассказывает. Лили считает, что «Бэббити Рэббити и её хохочущий пень» оставляет желать лучшего как детская литература, и доказывает это, поведав ему ужасы истории про Шалтая-Болтая.

— Жёстко как-то, Эванс, — говорит он.

— Правда? — отвечает она, сияя от восторга.

Джеймс принимается пересказывать все сказки барда Бидля, которые помнит, хотя, если честно, помнит он немного. Зато у Лили историй полно. Для неё это явно соревнование — как и всё остальное. Каждые несколько секунд она перебивает его, чтобы покритиковать или задать нелепый вопрос, а затем с довольным видом рассказывает маггловскую сказку, которую считает лучше.

— Это не сказка, а песня, — возражает он в какой-то момент.

— Она всё равно рассказывает историю.

— Про бубонную чуму! — в ужасе восклицает он.

— Если бы Биннс чаще пел, может, мы бы все остались на СОВ по истории магии.

— Ну уж нет, — ворчит Джеймс.

Потом они начинают обсуждать уроки и преподавателей. Джеймс так и не привыкает к тому, как близко она сидит, но уже смирился с тем, что сладкий запах её ванильного шампуня и её фырканье, когда она по-настоящему смеётся, его не убьют. По крайней мере, сегодня.

— Твоя мама кажется милой, — говорит Лили спустя какое-то время.

— Она не такая.

Лили снова смеётся, а Джеймс изо всех сил старается не запечатлеть этот звук в памяти.

— Мне даже немного жаль твоего отца. Как он вас двоих выносит?

— Не жалей его, — говорит Джеймс. — Он её поощряет.

Он резко поворачивает голову и хмурится.

— И вообще, попрошу заметить: я — сущий ангел.

Лили фыркает.

— Это наглая ложь, Джеймс Поттер.

Ему нравится, как его полное имя звучит в её устах. Он гадает, что нужно сделать, чтобы она произнесла его ещё раз.

— Перестань так на меня смотреть, — говорит она, прерывая его мысли.

— Как?

— Как будто ты… — Она запинается и прикусывает губу — жест, который он изо всех сил старается не замечать. — Неважно.

Джеймс не понимает, что она имела в виду, когда попросила его так на неё не смотреть. Но он никогда не умел следовать указаниям, поэтому продолжает смотреть. Не то чтобы он не мог исполнить её просьбу. Просто не в силах отвести от неё взгляд.

Она невероятно красивая, и ему нестерпимо хочется сказать ей об этом прямо сейчас. Иначе он, кажется, лопнет.

Из-под стола высовывается нога и быстро пинает его по голени.

— Ай! Какого…

— Ну и уютненько тут у вас, — протягивает Сириус.

Джеймс подавляет стон, замечая рядом со своими ногами высокие кожаные ботинки и тёмные брюки. Лили озорно ему улыбается, наклоняется к самому уху, и её тёплое дыхание пробегает по его спине мурашками.

— Смотри, — шепчет она, а затем повышает голос, чтобы Сириус услышал: — Иди найди себе другой стол, под которым можно целоваться, Блэк. Этот занят.

Похоже, Джеймс всё-таки умрёт под этим столом. Вытянет ли Сириус его тело? Не станет ли мама увековечивать память об обеденном столе? Придёт ли Лили на его похороны?

— Какого чёрта? — рявкает Сириус и тут же просовывает голову под стол, пытаясь поймать их с поличным. Он глухо ударяется головой о столешницу и стонет. Боль быстро сменяется глубоким разочарованием, когда он видит расстояние между ними. — Это жестоко и бесчеловечно, Эванс.

Лили смеётся, ничуть не смущённая.

— Не могу поверить, что тебе захотелось на это посмотреть.

— Конечно, захотелось. Я хотел занять первый ряд, чтобы вживую увидеть, как фантазии Сохатого воплощаются в жизнь…

— Ладно, Бродяга, — перебивает его Джеймс, чудом обретая голос. Потому что, конечно, Сириус прав. Сегодня ночью Джеймсу наверняка приснится поцелуй с Лили под этим столом.

Лили начинает выползать из-под стола. Джеймс изо всех сил старается быть более или менее достойным джентльменом, каким его воспитала мать: он упрямо смотрит на нижнюю сторону столешницы, а не на зад Лили, когда она отползает. Он выбирается следом и бросает косой взгляд на протянутую руку Сириуса, когда тот предлагает помочь ему подняться.

— Мы идём играть в квиддич, — объявляет Сириус, словно это оправдывает его выходки. — Даже Луни согласился.

Нечастое достижение.

— Я буду смотреть, — говорит Лили, приглаживая волосы. — Так будет честнее.

— Ты играешь за девчонок, Сохатый, — заявляет Сириус и направляется к заднему двору.

Лили и Джеймс идут за ним.

— Совсем не удивлён, что у вас есть собственное поле для квиддича.

— Папа установил его ещё до моего рождения. Он играл в Хогвартсе…

— Ещё бы.

— …И, честно говоря, я не думаю, что у меня был шанс не вырасти любителем квиддича.

Лили улыбается, качая головой.

— Здесь многое начинает становиться понятным.

— Например? — спрашивает он.

Она пожимает плечами.

— Да так… кое-что.

Джеймс хочет расспросить её подробнее, но Сириус бросает ему метлу:

— Ты отвлекался на Эванс, так что тебе достаётся дрянная метла. Сам виноват.

После чего взмывает на поле.

— Давай, — с улыбкой подбадривает Лили и кивает в сторону остальных. Те уже кружат над полем, демонстрируя разный уровень мастерства и уверенности.

Марлин и Сириус красуются — возможно, друг перед другом, а возможно, перед всей компанией. Питер вполне уверенно держится на лучшей метле Джеймса, а Мэри наклоняется вперёд, пробуя лететь на разной скорости.

Римус зависает у одних из ворот, обеими руками вцепившись в метлу.

Им удаётся собрать приличную команду для игры. Мэри, Питер и Римус не уступают более опытным игрокам, но становится ясно: долго матч не продлится. Джеймс размышляет, не упустить ли ему нарочно квоффл, чтобы дать Мэри шанс забить. Римус, охраняющий кольца, выглядит слегка позеленевшим, так что у Мэри, пожалуй, и правда есть шанс.

Есть и ещё одна проблема: единственная зрительница сначала болела за игроков, и это вскружило Джеймсу голову. А теперь к ней присоединился второй зритель — куда охотнее смеющийся над их неуклюжей игрой, чем поддерживающий их.

Джеймс не может удержаться и отвлекается на Лили и Флимонта, сидящих на трибунах и, судя по всему, увлечённо беседующих.

— Отлично, Мэри! — крик Марлин возвращает его к игре.

Джеймс замечает, что Марлин поступила так же, как и он: позволила Мэри завладеть квоффлом. Мэри наклоняется над метлой, почти параллельно деревяшке, и летит прямиком к кольцам.

Римус чуть выпрямляется и устало следит за её приближением. Джеймс хорошо знает это выражение. Очевидно, Сириус приложил все усилия, когда уговаривал его сыграть.

Улыбаясь, Джеймс летит прямо за Мэри и смотрит, как она забивает. Он поздравляет её, а потом делает круг и зависает рядом с Римусом.

— Ну как, Луни?

Римус вздыхает.

— В жизни не было веселее.

Улыбка Джеймса становится шире.

— Ты немного позеленел, приятель.

Он собирается сказать ещё что-то, но тут слышит раскатистый смех Флимонта. Джеймс смотрит вниз и видит, что Лили закрыла лицо руками и тоже смеётся, дрожа от хохота.

— Сохатый?

Джеймс моргает и снова переводит взгляд на Римуса.

На губах Римуса играет понимающая полуулыбка.

— Просто проверяю. Как продвигается твой план «держать себя в руках» и «полностью её забыть»?

— Отлично, — бодро отвечает Джеймс. — Ещё немного — и можно будет бросаться со скалы.

Римус смеётся, но не выглядит удивлённым.

— Мы сейчас в тысяче метров над землёй. Можем устроить что-нибудь эффектное. Я тебя столкну. Она, может, даже заплачет.

— Хоть какое-то утешение.

Джеймс снова смотрит на Лили и отца. О чём они говорят? Отец рассказывает ей неловкие истории из детства Джеймса? Он не Эфемия, но кое в чём бывает и хуже.

— Эй! — Римус едва успевает отбить бладжер, летевший Джеймсу в голову. Громкий смех с другого конца поля подсказывает, кто виноват. Сириус.

— Тебе не стоит играть, если всё так плохо, что мне приходится спасать твою задницу, — говорит Римус.

Джеймс пытается проникнуться тревогой от того, что чуть не получил бладжером по голове, а потом снова сосредоточиться на словах Римуса, но обе попытки проваливаются.

— Что? — рассеянно переспрашивает он.

Римус качает головой.

— Иди, — твёрдо говорит он, не оставляя места для споров.

Джеймсу не нужно повторять дважды. Он отталкивается от воздуха и наклоняется над метлой, не обращая внимания на недоумённые крики Сириуса и Питера. Мэри и Марлин лишь смеются: они явно понимают, куда он направляется.

Джеймс приземляется на мягкую траву и тут же осознаёт, что никакого плана у него нет.

— Привет, — говорит он.

Флимонт смотрит на него с явным весельем.

— Здравствуй, Джеймс.

— Привет, — говорит Лили, явно дразня его. Флимонт это замечает, смеётся и по-дружески похлопывает её по плечу, словно они знакомы много лет.

— Это мой папа, — неловко произносит Джеймс.

— Правда? — Лили притворно удивлённо приподнимает брови. — А я думала, что незнакомые мужчины постоянно заходят на территорию вашей семьи. Просто решила проявить вежливость. — Она поворачивается к Флимонту. — А если бы я знала, что вы отец Джеймса…

Улыбка у неё становится шире, и она снова смотрит на Джеймса.

— …то была бы гораздо менее вежливой.

Флимонт выглядит в восторге.

— И как же ты могла догадаться? Мы ведь совсем не похожи.

— Совершенно, — соглашается Лили и игриво кивает, поддерживая очевидную ложь.

Джеймс щурится.

— Выбери что-нибудь одно.

— Что?

— Ты не можешь забрать себе обоих моих родителей. Выбери одного.

— А если я откажусь от тебя и заберу их обоих? Два Поттера по цене одного.

— Осторожнее, Эванс. Это почти прозвучало как комплимент, — говорит он, стараясь не зацикливаться на том, что она сказала «откажусь от тебя», словно он вообще когда-либо был в её распоряжении.

Джеймс бросает метлу на землю и забирается на скамью с другой стороны от Лили.

— Не заканчивайте игру из-за нас, — говорит она, хотя сама подвигается, освобождая ему место.

Он пожимает плечами.

— Мне и так было скучно.

Флимонт наклоняется за Лили и улыбается Джеймсу. На его лице выражение человека, который слишком много понял для комфорта сына. Отец показывает ему большой палец вверх. Джеймс не вполне уверен, что Лили не заметила этого краем глаза.

— Римуса сейчас стошнит, — замечает Лили беззаботным тоном.

— Иногда такое случается.

— Не понимаю, почему он вас терпит.

Как будто услышав её, Римус кричит сверху:

— Ещё раз направишь в меня бладжер — и я редукто превращу твою метлу в щепки!

В ответ разносится смех Сириуса. Лили снова поворачивается к Флимонту.

— Вы ведь знаете, что Джеймс бросил зельеварение после пятого курса?

Джеймс. Она произносит его имя только ради его отца, конечно. Но всё равно.

Джеймс, Джеймс, Джеймс…

— …но я всё равно ему об этом рассказал. Правда, сынок?

— Э-э…
Флимонт закатывает глаза и снова поворачивается к Лили, явно смирившись с тем, что Джеймса в их разговор не вовлечь.

— Я ему до сих пор этого не простил.

— Да он и не так уж плохо справлялся, — задумчиво добавляет Лили. — После того, как Джеймс с первой попытки сварил идеальное зелье от простуды, профессор Слизнорт месяцами пытался заманить его на свои ужины.

У Джеймса вспыхивают щёки. Не потому, что это правда — хотя это действительно правда, — а потому, что он и не знал, что Лили об этом помнит. Или хотя бы знала.

— Вот как? — спрашивает Флимонт, и в голосе слышится гордость. — Гораций мне ничего не рассказывал. Что ж, придётся сохранить эту маленькую радость и однажды унести её с собой в могилу.

Он наклоняется к Лили.

— Если захочешь поговорить о зельях, Лили…

В словах Флимонта звучит приглашение, пусть и не произнесённое вслух. Джеймс тут же представляет будущее: он входит в отцовскую мастерскую, а Лили склонилась над котлом, и от пара завиваются её волосы. Во время варки зелий она такая красивая. Если она когда-нибудь будет вот так заниматься зельями у него дома, Джеймс точно потеряет голову.

— Ну, мне пора вернуться и помочь Миа с обедом, — говорит Флимонт, поднимаясь со скамьи и слегка морщась, потягиваясь. Он уже не так проворен, как прежде, но, взглянув на Лили, улыбается по-молодому. Джеймс всю жизнь слышал, что их улыбки одинаковые.

— Скоро поговорим, Лили.

— Конечно, — тепло улыбается она. — Увидимся в доме, мистер Поттер.

Флимонт спускается с трибун и направляется обратно к дому. Джеймс замечает, что он не взял трость: значит, день у него, должно быть, удачный.

Джеймса внезапно накрывает волна спокойного счастья. Отец счастлив и здоров, друзья смеются на поле для квиддича, а Лили Эванс сидит так близко, что Джеймс мог бы без труда обнять её за плечи — будь у него достаточно смелости. (Её у него нет.)

— Можно задать тебе вопрос?

Джеймс кивает.

— Почему, когда мы с тобой одни, ты ведёшь себя как нормальный, вполне дееспособный человек, а стоит появиться зрителям, как ты… — Лили замолкает, подбирая слова. — Я даже не знаю, как это описать, но смотреть на такое по-настоящему больно.

Её слова задевают, но Джеймс не может отрицать, что она права.

— Больно? — повторяет он, чувствуя, как в нём поднимается лёгкая обида.

— Прости, — говорит Лили, но звучит так же, как Сириус, когда извиняется: то есть на самом деле она нисколько не сожалеет. — Просто мне нужно было спросить. Я давно об этом думаю.

— И как давно?

— С тех пор, как заметила. Может, с Рождества?

— С Рождества? — взвизгивает Джеймс.

Лили тихо смеётся, явно пытаясь сдержаться.

— Сначала я думала, что ты такой только рядом с друзьями, потому что они обожают над тобой подшучивать. Но нет. Я видела, как ты ведёшь себя с Макгонагалл, Флитвиком, твоими родителями.

— Справедливости ради, мои родители подшучивают надо мной чаще, чем друзья.

Она смеётся — мелодично, и напряжение отпускает.

— Ладно, этот довод принимается.

Лили меняет позу: подтягивает одну ногу на скамью, подгибает её под себя и поворачивается к Джеймсу всем корпусом.

— Но ответа я всё ещё жду.

Джеймс серьёзно обдумывает её вопрос. В груди тяжелеет, пока он решает, насколько откровенным готов быть. Он собирается с мыслями и тщательно подбирает слова.

— Я часто всё порчу, — наконец говорит он.

Лили хмурится. Похоже, она не ожидала такого ответа.

— Что это значит?

— Я хочу сказать… — Он снова начинает и раздражённо вздыхает. — Я слишком много думаю и зацикливаюсь на том, не глупость ли я делаю или говорю. Обычно так и есть. А потом из-за этого ещё вероятнее делаю какую-нибудь глупость.

— А я тут при чём? — настаивает Лили.

— Когда мы одни, я забываю думать, — говорит он и тут же удерживается от того, чтобы закрыть рот рукой, осознав, что только что сказал. Он надеется, что она не станет придавать его словам особого значения. — То есть… с тобой легко разговаривать, и я не думаю обо всей этой ерунде.

Лили задумчиво хмурит брови.

— Объясни подробнее.

— Обязательно?

— Да, — улыбается она.

В компании, особенно если рядом одновременно Лили и кто-нибудь ещё, его мысли начинают нестись вскачь. Каждое их взаимодействие, каждый её жест и каждое слово запускают в голове целый вихрь. Он наблюдает, как она общается с Мэри, Марлин, Римусом и его родителями, и после каждого её движения мысли снова начинают кружиться. С Лили всегда находится что-нибудь, что можно проанализировать, разобрать на части, обдумать. А когда рядом другие, ему никак не удаётся остановить этот внутренний гул.

В те мрачные времена четвёртого и пятого курсов она постоянно становилась мишенью его идиотских выходок. (Именно мишенью — другого объяснения тому, как он её мучил, просто нет.) Но при зрителях его дурачества становились ещё хуже. Если уж он не мог быть с ней, то хотя бы мог рассмешить друзей. Тогда это было для него важной наградой, да и теперь осталось важным — хоть он и повзрослел. Он старается держать себя в руках и не смущать её (и себя, разумеется: это само собой подразумевается), но не всегда может доверять своим инстинктам. Или их отсутствию. Иногда ему кажется, что промолчать безопаснее, чем рискнуть сказать какую-нибудь глупость.

Он рассказывает ей об этом.

— Значит, — начинает Лили, — раз ты раньше каждый день меня словесно терроризировал…

— Не обязательно так говорить.

— …ты теперь считаешь, что тебя прокляли и ты никогда не сможешь разговаривать со мной как с человеком?

— Я знаю, что ты человек. Дело не в этом…

— По твоему поведению не скажешь.

Это немного задевает. Получается, он в итоге ведёт себя совсем не так, как хотел.

— Неприятно, когда тебя игнорируют, — продолжает Лили. — Я знаю, что ты не специально, и не обижаюсь, но… — Она замолкает и смотрит ему прямо в глаза. — Ты знаешь, почему я сегодня пришла?

— Моя мама очень убедительная.

Лили смеётся.

— Нет, придурок. Потому что мне правда нравится проводить с тобой время.

Она закатывает глаза при виде его лица и слегка толкает его локтем.

— Да, я знаю. Меня это удивляет не меньше.

— Тебе не обязательно…

— Я не «просто веду себя мило», Поттер, — настаивает она, заканчивая за него фразу. Мерлин, неужели есть хоть что-нибудь, чего она не знает? — Если ты помнишь, много лет я прекрасно обходилась без того, чтобы тратить на тебя хоть каплю своего «обаяния».

Это правда. Хотя даже когда она его ненавидела, жестокой она почти никогда не была. По-настоящему — никогда.

— Ты мне нравишься, Джеймс Поттер, — говорит она.

Мозг Джеймса цепляется за эти слова. Он понимает, что она не имеет в виду ничего такого, но всё равно не может заглушить робкий голос надежды: а вдруг всё-таки есть шанс? Было бы здорово однажды услышать эти слова в другом контексте — на настоящем свидании, или когда друзья не стоят прямо рядом с ними на поле, или, может быть, у свадебного алтаря. Или… что-нибудь в этом роде.

Но он забегает вперёд. (Совсем чуть-чуть.)

— Я не знал, — говорит он. Звучит жалко.

По её лицу видно, что она тоже так думает.

— Не хочу показаться грубой, — говорит она с лёгкой усмешкой, — но я терпеть не могу, когда мне указывают, что делать. Так что если ты думаешь, будто я почти всю весну просидела напротив тебя в библиотеке, весь апрель и май промучилась с тобой в паре по чарам…

— Эй!

— …и заявилась в этот идиотский дом только потому, что кто-то велел, — подчёркивает она, — то ты ещё глупее, чем сам признался.

Единственный ответ, который приходит Джеймсу в голову:

— А.

— Я не говорю, что мы лучшие друзья, — продолжает она.

И снова его мозг цепляется за слова. А такое вообще возможно?

— И уж точно не говорю, что не выбрала бы твоих родителей вместо тебя в мгновение ока…

— Ну, это само собой.

— Но я не стала бы тратить время на разговоры с тобой, если бы не думала, что у тебя в голове есть хотя бы половина мозга.

Она легонько стучит пальцем по его лбу.

— Или хотя бы половина сердца.

Она мягко тычет его в грудь. От её прикосновения сердце начинает бешено колотиться.

— Или если бы твои слова отсюда… — её палец едва касается его губ, и Джеймс думает, что сейчас умрёт, — не могли бы меня рассмешить. Хотя бы иногда.

Она делает строгий вид.

— Но не постоянно. И запомни это: я не позволю раздуть твоё самомнение сильнее, чем уже успела.

Раздуть? Да она уже раздула его до размеров воздушного шара, готового лопнуть.

— Ты считаешь меня смешным?

Лили запрокидывает голову и смеётся громче, чем когда-либо.

— Конечно, именно за это ты и зацепился.

— Это важно.

— Это самое…

— Особенно если мы лучшие друзья, Эванс.

— Я совершенно не это сказала, — возражает она. Но качает головой с улыбкой, и Джеймс понимает: возможно, он не так уж далёк от правды, как ему раньше казалось.

— Обещаю постараться относиться к тебе как к человеку, — говорит он уже серьёзнее: ему важно, чтобы она поняла, что он её слушал. (По крайней мере, до того момента, как она коснулась его губ. После этого он уже не мог ничего воспринимать, но в этом его нельзя винить.) — Заранее прошу прощения, если мои худшие инстинкты возьмут верх и я случайно приглашу тебя на свидание — одним из миллиона ужасных способов. Не принимай близко к сердцу.

Лили улыбается, и Джеймс замечает, как многообещающе розовеют её щёки.

— Рано или поздно шансы могут оказаться в твою пользу, — говорит она, пожимая плечом. — Элементарная математика.

Элементарная математика.

— Что? — требует он и надеется, что голос прозвучал не так пискляво.

Лили смеётся, и румянец на её щеках становится ярче.

— Ничего. Я забыла, что волшебники не изучают математику.

— Я умею складывать и вычитать, Эванс.

— А вероятность знаешь?

Джеймс недоумённо хмурится. Вероятность? Он что, имеет в виду что-нибудь вроде…

— Сохатый! Когда обед?!

Голос Сириуса гремит по полю и отвлекает Джеймса от разговора с Лили. Он оборачивается: Сириус и Марлин ведут компанию к ним. Все слегка растрёпаны и взъерошены ветром, но в остальном в порядке. Мэри и Питер идут следом, без видимых признаков недомогания.

Римус плетётся далеко позади.

— Что? — отзывается Джеймс.

— Обед! — нетерпеливо повторяет Сириус. — Я уже пятнадцать минут слушаю, как урчит желудок у Луни.

Римус и правда выглядит так, словно больше никогда не захочет есть, но Джеймс не говорит об этом вслух.

— Почему ты спрашиваешь меня? Папа пошёл…

— Потому что ты явно променял квиддич на семейную жизнь, — грубо перебивает Сириус и выразительно указывает на Джеймса с Лили. — Вот я и решил, что стоит воспользоваться этим, пока не поздно. Всё равно через пару месяцев мне придётся смотреть, как ты засовываешь ей язык в глотку.

Джеймс заикается:

— Я не…

— Если ревнуешь, Блэк, просто скажи, — резко обрывает его Лили.

На мгновение Сириус удивлён её выпадом, но быстро приходит в себя и даже выглядит слегка впечатлённым.

— Ревную? Прости, дорогая, но ты не в моём вкусе.

— Не к Джеймсу, а ко мне, болван, — уточняет она. — Мне доподлинно известно, что у Поттера самые мягкие губы. Возможно, вообще на всей планете. Тебе бы повезло узнать это на собственном опыте.

Голова Сириуса резко поворачивается к Джеймсу.

— Кто тебе это сказал?..

— Забудь, Бродяга, — бормочет Римус, тяжело опускаясь на скамью. Метла падает у его ног.

— Тебя не должно касаться, что Поттер делает своими губами или языком, — продолжает Лили разноc Сириуса (и заодно Джеймса). — Но если ты хочешь знать, когда он сделает тебе чёртов сэндвич, могу уверенно сказать: никогда. А теперь перестань быть козлом.

Мэри и Марлин останавливаются. Питер выглядит так, будто хочет спрятаться за одной из них, но ещё не решил, за какой именно.

А Сириус — обычно для Джеймса открытая книга, язык выражений и ухмылок которой он изучил за годы дружбы, — теперь, похоже, обдумывает следующий ход. На Сириуса это совсем не похоже: обычно он предпочитает сначала действовать, а уж потом думать.

Джеймс готовится к настоящей ссоре. Если кто и способен принять вызов Сириуса, так это Лили.

На лице Сириуса появляется лёгкая улыбка.

— Ну же, Эванс, — говорит он и протягивает ей руку, чтобы помочь спуститься с трибун.

Лили недоверчиво смотрит на него.

— И куда же мы направляемся? — спрашивает она, но всё-таки принимает его руку.

— На кухню, — объявляет он с широкой ухмылкой. Потянув её за руку, он притягивает к себе и приобнимает за плечи. — Приготовлю тебе сэндвич.

Джеймс смотрит, как Сириус ведёт Лили к дому, а за ними идут Мэри, Марлин и Питер. Римус остаётся с Джеймсом, не проявляя ни малейшего желания вставать с трибун.

Подойдя к дому, Лили оглядывается и подмигивает Джеймсу с заговорщической улыбкой — будто только что провернула хитроумное ограбление. (Учитывая, что Сириус Блэк добровольно собирается что-то сделать для другого человека, сравнение, пожалуй, вполне уместно.) Затем Сириус тянется к двери и что-то говорит ей. Лили снова подмигивает Джеймсу и отворачивается.

Джеймс не сводит взгляда с двери, даже когда Лили исчезает из виду. Потом медленно поворачивается к Римусу и встречает его недоверчивый взгляд. Он понимает, что друг тоже всё заметил.

Римус ошарашенно смотрит на него.

— Она что, только что…

Джеймс крепко зажмуривается.

— Я влип по уши, Луни.