Глава 1: 1.

Дверь со скрипом открывается, и Лили замирает. Она резко выпрямляется и яростно вытирает щёки. Отражение в большом зеркале над раковинами ей ничуть не помогает: покрасневшие глаза, пятнистое лицо и дрожащее в руках смятое письмо. Она едва успевает сунуть его под бедро, как в комнату широким шагом входит высокая тёмная фигура и резко останавливается.

Чёрт.

— Это туалет старост, — резко говорит она, уже пытаясь взять себя в руки.

— Я знаю, — отвечает Сириус Блэк. Его рука замирает на полпути к сигарете, заткнутой за ухо, а серые глаза скользят от её помятой формы к лицу. Он выглядит слегка ошарашенным — будто не знает, что с ней делать.

— Тебе здесь нельзя находиться, — огрызается она.

Он не двигается.

— Ты ранена?

— Что?

— Ты плачешь, — говорит он так, словно это очевидно. — Это слизеринцы?..

— Нет, — слишком быстро перебивает она. — Я в порядке.

Похоже, он ей не верит. Его взгляд снова скользит по ней — острый и внимательный, словно он проверяет, нет ли у неё синяков. Наконец он пожимает плечами.

— Ладно.

Лили смотрит на него. Слёзы неприятно высыхают на щеках. Сириус всё ещё стоит рядом, выглядит одновременно скучающим и нетерпеливым, и от всей этой ситуации ей хочется провалиться сквозь землю.

— Просто семейные дела, — зачем-то выпаливает она. — Моя сестра. Не бери в голову.

Она вытаскивает письмо из-под бедра и резко складывает пополам.

При этих словах его поза едва заметно меняется. По лицу мелькает что-то неуловимое, но Лили успевает заметить. В следующее мгновение выражение снова становится непроницаемым. Сириус переносит вес с ноги на ногу.

— Понятно, — говорит он после паузы. Голос звучит чуть хриплее, чуть менее равнодушно. Он отводит взгляд — впервые за всё время. — Прости, что… э-э… помешал.

Не говоря больше ни слова, он разворачивается на каблуках и выходит. Дверь за ним тихо покачивается.

Она не вспоминает об этом до позднего вечера, когда Сириус подходит к ней в гостиной. Большинство учеников уже разошлись по спальням. Лили осталась за столом одна и склонилась над сочинением по чарам. В другом конце комнаты она краем уха прислушивалась к редким взрывам хохота: последний час мародёры громко перекрикивались за особенно бурной партией волшебных шахмат.

Шаги отвлекают её, и Лили как раз успевает поднять взгляд, чтобы увидеть, как Сириус отходит от друзей и направляется прямо к её столу.

Живот неприятно сжимается. На мгновение ей кажется: Боже, он сейчас заговорит об этом.

Она собирается с духом, готовясь к жалости или, что ещё хуже, расспросам, но Сириус даже не садится. Остановившись примерно в метре от неё, он засовывает руки в карманы и просто смотрит на неё.

— Ты бегаешь, Эванс?

Это последнее, чего она ожидала услышать.

— Что?

— Бегаешь, — повторяет он, словно это она всё усложняет. — Ну знаешь: быстро передвигаешь ногами на улице.

Она щурится.

— Я знаю, что такое бег, — огрызается она. — И нет, я обычно не занимаюсь тем, что делает людей несчастными.

Он не удивлён. Скорее, у него дёргается уголок рта.

— Завтра утром. В семь. Побегаешь со мной.

Она таращится на него.

— Что?

Он закатывает глаза, словно нелепо ведёт себя именно она, и оглядывается через плечо. Лили прослеживает за его взглядом и замечает, что остальные мародёры наблюдают за ними из угла: Римус выглядит скорее любопытным, Питер откровенно разинул рот, а выражение лица Джеймса скрыто за очками.

— Это не было загадочным приглашением, Эванс, — говорит Сириус, снова поворачиваясь к ней.

— Почему ты… — Она осекается и понижает голос. — Это из-за того, что случилось раньше? Тебе меня жалко или что-то в этом роде? Потому что, уверяю тебя…

— Ты хочешь, чтобы мне тебя было жалко? — перебивает он.

— Нет, — горячо и поспешно отвечает она. — Конечно, нет.

— Отлично, — говорит он и кивает. — В семь.

— Я не…

— Надень что-нибудь удобное, — бросает он через плечо, уже направляясь к портретному проёму. — И лифчик такой, чтобы грудь прижать.

Лили роняет челюсть. Щёки вспыхивают.

— Блэк!

Он не оборачивается, но Лили слышит, как стонет Римус, и видит, как Джеймс толкает Сириуса, едва тот возвращается на место.

— Какого чёрта, Бродяга?

Она понятия не имеет, что здесь делает.

Она повторяет это про себя, входя в гостиную ровно в 7:02 утра и глубоко засунув руки в карманы старой отцовской футбольной толстовки. Та растянулась на манжетах и выцвела по краям, но это всё, что у неё есть из спортивной одежды, помимо чёрных легинсов и кроссовок, которые она каждый день носит с формой.

— Опоздала.

Сириус прислонился к подлокотнику дивана, скрестив руки на груди и закинув одну ногу на другую. Похоже, он ждёт её уже целую вечность. На нём облегающие спортивные штаны и простая серая толстовка, которая каким-то образом выглядит так, будто сшита специально для него. И хуже всего то, что волосы у него лежат идеально. В семь чёртовых утра.

Он окидывает её взглядом с ног до головы: от растрёпанной косы до стоптанных кроссовок. Своего разочарования он даже не пытается скрыть.

— Ничего себе.

— Заткнись, — заранее предупреждает она, одёргивая толстовку вниз, будто это что-то изменит.

Он не спорит. Просто отталкивается от дивана и направляется к портретному проёму, будто уверен, что она пойдёт за ним. Что, возможно, довольно смешно, но она и правда идёт.

По замку они идут молча. И хорошо: слишком рано, да и Сириус, похоже, не собирается нарушать тишину. Лили, честно говоря, благодарна. Она ещё не проснулась до конца и слишком остро чувствует письмо под подушкой — то самое, которое она, разумеется, перечитала перед сном.

Они выходят на улицу, и холодный воздух окончательно её будит. Сириус наконец останавливается и поворачивается к ней.

— Растяжка.

Она моргает.

— Что?

Он неопределённо указывает на свои ноги и наклоняется, чтобы коснуться пальцев ног.

— А. — Лили наблюдает за ним, а потом кое-как пытается повторить движение, сгибаясь пополам. Её подколенные сухожилия вопят от боли, ещё до того, как она успевает дотянуться до коленей, и она выпрямляется. Сириус смотрит на неё во время растяжки. Ничего не говорит, но выражение лица у него совершенно осуждающее.

— Ладно, — говорит он, выпрямляясь и встряхивая руками. — Пошли.

И тут он начинает бежать. Первая мысль Лили: слово «трусца» подошло бы лучше. Вторая: это уже ужасно.

К тому времени, как Сириус переходит на шаг, у неё горят лёгкие. Она жадно хватает воздух, одновременно испытывая облегчение и унижение. Но прежде, чем она успевает отдышаться, он снова принимается бежать.

— Что… — задыхается она. — Это… ужасно.

Он не отвечает и продолжает бежать.

Вскоре они добираются до травянистого холма, откуда открывается вид на озеро. Сириус наконец замедляется и останавливается на вершине. Лили, пошатываясь, догоняет его и едва не падает на ближайший клочок травы.

Он тоже садится, но куда изящнее: опирается на локти и подставляет лицо бледному утреннему солнцу.

Она его ненавидит.

— Я сейчас умру, — объявляет Лили, всё ещё тяжело дыша.

— Не умрёшь.

— Умру. Ты меня убил.

— Ты разговариваешь, Эванс. Если можешь говорить, значит, с тобой всё в порядке.

Лили стонет, опирается на локти, как он, и смотрит на воду. Воздух холодный и свежий, вокруг тихо. Только они нарушают тишину своим дыханием. Здесь почти… спокойно.

Некоторое время они сидят молча. Не то чтобы им было совсем комфортно, но и не так уж плохо. Лили пытается отдышаться, а Сириуса, похоже, вполне устраивает подождать. Она благодарна ему за это. Лишь когда дыхание выравнивается и жжение в ногах утихает, он наконец произносит:

— Я не знал, что у тебя есть сестра.

Лили напрягается и резко смотрит на него, но Сириус по-прежнему глядит на озеро, и его выражение непроницаемо.

— Есть. Петунья.

Он морщит нос.

— Ужасное имя.

— Она ему соответствует, — бормочет Лили. Её губы дёргаются в улыбке, но тут же снова сжимаются.

— У меня есть брат, — вдруг говорит он. Это звучит нелепо: Лили, конечно, уже знает.

Регулус Блэк, тихий, худой ловец Слизерина. Лили достаточно раз сидела напротив него на встречах Клуба Слизней, чтобы знать: он предпочитает молчать, если к нему не обращаются, а даже тогда, кажется, вздрагивает от каждого вопроса. На лице Сириуса словно навсегда отпечатались морщинки от смеха, но у Регулуса их совсем нет. Лили не может вспомнить, чтобы когда-нибудь видела его улыбку.

Она не знает, что ответить на эту информацию, которую Сириус ей предлагает, — ведь о брате, с которым она никогда не видела его разговаривающим, — и потому молчит. Вместо этого она снова смотрит на озеро. Грудь сжимается. Она думает о Петунье: о том, как легко им когда-то было вместе, как трудно стало теперь и что хуже расстояния между ними лишь уверенность в том, что Петунью оно вполне устраивает.

— Ну и что, — немного погодя легко спрашивает Лили. — Ты всегда приглашаешь девушек изводить себя пробежкой, если застаёшь их плачущими? Или я особенная?

Сириус смеётся. Резко, почти удивлённо, но от этого у неё отпускает напряжение в животе.

— Ты особенная, — сухо отвечает он и наконец поворачивается к ней. Он смотрит на неё чуть дольше, чем она ожидала, словно ищет в её лице какой-то ответ, который она не умеет дать. Что бы это ни было, кажется, он его находит.

— Знаешь, это помогает, — говорит он наконец. — Бег. Движение. Ритм, жжение в мышцах — всё это заглушает остальное. Когда в голове становится слишком шумно, я делаю вот так, чтобы всё стихло.

Лили сглатывает. Она думает о письме, сложенном под подушкой, о резких словах и взглядах Петуньи, о боли в груди, которая гложет её уже несколько недель.

— Пошли, — говорит Сириус, поднимаясь и отряхивая ладони от земли. — Надо вернуться, пока не перестали подавать завтрак.

И как-то так получается, что на следующее утро она приходит снова. И на следующее тоже.

Это становится чем-то негласным: Сириус ждёт её в гостиной, а она приходит. Они не разговаривают, пока идут по замку, и молчат во время пробежки — да и Лили не смогла бы говорить, даже если бы захотела. Сириус никогда не сбавляет ради неё темп, не обращает внимания на её сбившееся дыхание и горящие лёгкие, и это должно было бы её бесить. Но почему-то не бесит. Так, оказывается, проще: сосредоточиться на том, чтобы не отстать от него, а не на боли, которую она повсюду носит с собой.

Они не всегда выбирают один и тот же маршрут. Лили начинает гадать, знает ли Сириус каждый потаённый уголок школьных земель наизусть: каждую узкую тропинку в лесу, каждую расщелину в холмах. Она ловит себя на том, что каждое утро ждёт, куда он её поведёт, хотя икры протестуют на каждом шагу.

Он никогда не спрашивает, не хочет ли она передохнуть, но всегда находит место, где они останавливаются перед тем, как отправиться обратно. Иногда они молча сидят, наблюдая, как солнце поднимается над озером или золотит покрытые инеем деревья. В другие дни Сириус нарушает тишину вопросом о домашнем задании или насмешкой по поводу её стоптанных кроссовок. Он поддразнивает её остро, но никогда по-настоящему жестоко.

За пределами пробежек они не разговаривают. Ни за едой, ни между уроками. Они не стали вдруг друзьями, и Лили думает, что именно поэтому всё это работает: ведь ничего не меняется.

И всё же почему-то меняется.

Теперь она может бежать дольше, не задыхаясь. Мышцы болят меньше и становятся сильнее. Стук ног по земле заземляет её, словно ровная дробь помогает двигаться дальше. А каждый день на целый час мысли наконец затихают: о Петунье, Волдеморте, огромном пугающем вопросе о том, что будет дальше и что ждёт её в будущем.

Каждое утро на целый час она просто существует.

Пока однажды он не сбивает её с толку.

— А где Блэк? — спрашивает она.

Джеймс Поттер резко оборачивается, уже запустив руку в волосы. Его взгляд скользит по ней оценивающе, совсем не так, как смотрит на неё Сириус, когда каждое утро встречает в этом самом месте гостиной.

— Он плохо себя чувствует, — отвечает Джеймс. И его взгляд снова делает то же самое: скользит по ней сверху вниз, потом обратно, пока не встречается с её прищуренными глазами. Джеймс слегка округляет глаза, словно только сейчас понимает, что его поймали, и морщится. Щёки у него краснеют.

— Понятно, — медленно говорит она, чувствуя… разочарование? Она отгоняет это чувство и уже обдумывает, не пробежаться ли в одиночестве. Идея ужасная: она не доверяет себе и боится заблудиться, да и звучит это безумно тоскливо. Лили вздыхает, решая, что сегодня, наверное, можно отдохнуть. — Ничего. Мне, пожалуй, и правда нужен был перерыв.

Она уже наполовину поворачивается к лестнице, собираясь вернуться в постель, когда Джеймс выпаливает:

— Вообще-то он… э-э… — Он замолкает и выглядит так, словно уже жалеет о том, что собирается сказать. — Он отправил меня бежать с тобой вместо себя.

Лили моргает.

— Он отправил… — Она хмурится ещё сильнее. — Тебя на замену?

Джеймс переминается с ноги на ногу. Его рука снова тянется к волосам, но он, похоже, передумывает и засовывает её в карман спортивных штанов. Тут Лили наконец замечает, во что он одет.

Спортивная одежда магглов — как у Сириуса, но совсем другая. Сириус всегда выглядит так, будто ему ничего не стоит бежать: будто это ещё одно дело, в котором он от природы хорош. Одежда висит на нём с той же небрежной лёгкостью, что и уверенность. Он весь — острые черты и непринуждённая грация, словно его ничто не способно растрепать.

Джеймс же… Лили сглатывает. Кажется, он создан для движения. Не такой непринуждённый, зато основательный: широкоплечий, сильный, с крепким телосложением, от которого у неё странно сводит живот, хотя она не собирается разбираться почему. Сириус — стройный и собранный, а Джеймс весь состоит из мальчишеского обаяния, чуть помятый и трогательно растрёпанный. Спортивные штаны низко сидят на бёдрах, и её внимание цепляется за это, прежде чем она успевает себя остановить. Толстовка смягчает его широкие плечи, но не скрывает, как ткань обтягивает мышцы рук.

Он снова переминается, взъерошивает и без того взъерошенные волосы, а Лили поспешно отводит взгляд. Щёки у неё теплеют.

— Ничего страшного, Поттер, — говорит она резче, чем собиралась, словно пытается отсечь внезапно повисшее между ними странное напряжение. Она неопределённо машет рукой в сторону лестницы. — Я просто… посплю подольше.

Он кивает. Похоже, это его не удивляет: словно он заранее ожидал именно такого ответа. Почему-то от этого Лили снова сосредоточивается на нём. Она терпеть не может, когда её считают предсказуемой.

— Ты знаешь дорогу к обрыву, откуда видно южную сторону озера? — спрашивает она. — Там ещё в зарослях ежевики растут ягоды.

Он кивает, хотя в глазах мелькает неуверенность.

— Хорошо, — говорит она, поднимая руки и собирая волосы в высокий хвост. Его взгляд следует за движением и задерживается на секунду дольше, чем нужно, прежде чем вернуться к её лицу. Но Лили не смущается. Ей даже немного приятно, что ей удалось снова привлечь его внимание. — Тогда пошли.

По замку они идут в той же тишине, что и с Сириусом. Но стоит им выйти на улицу, как будто тяжесть замка спадает с Джеймса, и он становится совсем другим человеком. Утренний воздух свежий, в нём чувствуется обещание весны. Джеймс вытягивает левую руку в сторону и улыбается.

— Какое прекрасное утро, — говорит он и запрокидывает голову, будто может вобрать в себя каждый солнечный луч.

Лили украдкой наблюдает за ним и нехотя разминается.

— Чувствуешь, как пахнет приближающейся весной? — Он поворачивается к ней с широкой улыбкой, явно ожидая, что она разделит его восторг. Он определённо ждёт ответа.

— Э-э… — Она пожимает плечами. — Наверное.

— Обожаю весну, — говорит он, а потом задумывается. — Если бы мне пришлось выбрать один месяц на всю жизнь, я бы выбрал март.

Лили приподнимает бровь.

— Самонадеянно выбирать месяц собственного рождения, тебе не кажется?

Похоже, это его забавляет.

— Ты знаешь, когда у меня день рождения?

Она быстро отводит взгляд и хмурится.

— Вы не особенно стараетесь его скрывать.

— Ты никогда не приходила ко мне на день рождения, — замечает он. Голос звучит легко, но в нём чувствуется лёгкое любопытство. — Хотя тебя всегда приглашали.

Она пожимает плечами и туже затягивает хвост.

— Шумные, пошлые вечеринки, где все напиваются так, что на следующий день ничего не помнят, — не моё.

Он тихонько хмыкает, словно задумавшись, и указывает на тропинку.

— Готова?

Они начинают бежать трусцой, и Лили сразу смущает его близость. Джеймс бежит рядом, и время от времени его рука касается её руки. Она несколько раз косится на него, гадая, не делает ли он это нарочно, чтобы позлить её, но он, похоже, ничего не замечает: всё внимание приковано к тропе.

Проходит всего пять минут, прежде чем он заговаривает:

— Так вы с Сириусом теперь настоящие друзья или как?

Лили бросает на него косой взгляд. С Сириусом они так не делают — не разговаривают во время пробежки.

— Не уверена, что к Блэку вообще можно применить слово «настоящий».

Джеймс громко и безудержно смеётся. Повернувшись к ней, он улыбается; уголки глаз собираются в морщинки.

— Вообще-то, можно, — говорит он. — И ещё как. Только не вздумай ему это сказать, если не хочешь получить заклятие.

Они продолжают бежать. Ритм шагов заполняет тишину, пока Джеймс снова не заговаривает:

— У тебя ужасные кроссовки.

Лили фыркает и бросает на него сердитый взгляд.

— Других в школе у меня нет.

— Так купи новые, — говорит он, словно это простейшее решение в мире. — Ты достаточно давно бегаешь с Сириусом, чтобы понимать: в этих долго не побегаешь.

Щёки вспыхивают, по затылку разливается жар. Лили не знает, как сказать правду и не показаться жалкой: она попросила маму прислать новые, но получила длинный ответ о том, что мама не понимает, как пересылать большие посылки. Будто дело было в логистике, а не в том, что ей просто не хотелось этим заниматься.

Лили ускоряется, надеясь оставить разговор позади. Джеймс без труда подстраивается под её темп, и ещё несколько минут они бегут молча.

— Прости, — вдруг говорит он.

Лили недоумённо смотрит на него.

— За кроссовки. Я вёл себя как придурок. Не хотел сказать ничего такого… Знаю, что это не всегда просто. «Просто купи новые». — Он качает головой, сердясь на себя. — Глупо вышло. Кроссовки стоят денег, и…

— Поттер.

Она останавливается и ждёт, пока он тоже остановится. Джеймс тормозит рядом, явно испытывая неловкость.

— Меня это не задело, — просто говорит Лили.

— Я только…

Она поднимает руку.

— Знаешь, обычно мы с Сириусом бежим молча.

Он удивлённо приподнимает брови.

— Вы не разговариваете?

Лили качает головой.

— Нет.

— Но… — Он хмурится, явно сбитый с толку. Затем быстро вдыхает, выпрямляется и кивает, словно ему бросили вызов. — Ладно. Я могу.

Лили улыбается, немного благодарная за обещание, и снова бежит трусцой.

Две минуты. Столько он и выдерживает.

— Ладно, ещё кое-что, — говорит он.

Лили стонет.

— Твоя толстовка. Это маггловская футбольная команда, да?

Она опускает взгляд на грудь, продолжая бежать.

— Да. Любимая команда моего отца.

— Ты ходила на матч? Мы с Сириусом хотим сходить, но мама говорит, что мы будем слишком выделяться. А папа не понимает, зачем нам смотреть, как магглы гоняют мяч, если у нас есть абонементы на матчи «Паддлмир Юнайтед». — Он качает головой, словно не слышал более нелепого довода. — Но это не главное. Дело не в новизне. Думаю, мне бы правда понравился футбол. Я играл в парке летом. Это, честно говоря, здорово. В общем, твой отец часто ходит на матчи?

Лили замедляется и останавливается.

— Поттер.

Джеймс тоже останавливается и недоумённо смотрит на неё.

— Мой отец умер.

Его лицо меняется. Глаза расширяются.

— Что? — Он смотрит на неё с ужасом. — Мерлин, Эванс, прости… Чёрт. Я не знал…

Лили выдавливает смешок, надеясь унять его очевидную панику.

— Всё в порядке. Уже пару лет прошло.

Но, судя по его виду, всё совсем не в порядке. Он всё ещё потрясён, проводит рукой по волосам, словно хочет провалиться сквозь землю.

— Твой отец… — Голос смягчается. — Он умер, когда мы уже учились в Хогвартсе?

Лили кивает.

— На четвёртом курсе. Рак.

— Но… — Он запинается и хмурится. — Я даже не знал.

Лили пожимает плечами.

— Похороны были в выходные, а в понедельник я уже вернулась на уроки. Так что… никто особо и не заметил. Я сама постаралась, чтобы так получилось.

— Но… — Джеймс резко выдыхает, всё ещё выглядя расстроенным. — Чёрт, Эванс, мне правда очень жаль.

— Спасибо, — слишком бодро говорит она, пытаясь перевести разговор на другое. — Мы можем… — Она неопределённо машет в сторону тропы, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. — Мы можем продолжить бег? А то так мы пропустим завтрак.

Джеймс моргает. Очевидно, он не готов оставить эту тему, но всё же кивает.

— Да. Конечно.

Они снова бегут, на этот раз молча. И впервые Джеймс действительно не нарушает тишину. Но теперь она кажется тяжелее, и Лили болезненно остро чувствует его рядом: ровное дыхание, скрип кроссовок по земляной тропе.

Она знает, что его эта новость задела сильнее, чем следовало бы. Только не понимает почему. Они ведь не близки. Если уж на то пошло, она говорит с ним меньше, чем с Сириусом. Раньше было иначе, но та хрупкая дружба, которая зародилась между ними на пятом курсе, с треском развалилась после истории у озера в конце экзаменационной недели.

Если честно, она до сих пор немного винит себя за то, как решительно отвергла его искренние попытки извиниться. Даже в начале этого семестра он продолжал пытаться, пока она окончательно не отгородилась от него. И всё.

Наконец они добираются до обрыва — её любимого, того самого, который первым показал ей Сириус. Лили плюхается на траву, потягивается и стонет.

Она смотрит на Джеймса, прикрывая глаза от солнца.

— Ну же. Ты разве не устал?

Судя по тому, как он стоит и переминается с ноги на ногу, совсем нет.

— Конечно, ты не устал, — вздыхает она и тихо смеётся, но всё равно опирается на руки, откидывает голову к небу и закрывает глаза.

Проходит несколько мгновений, но она всё ещё чувствует, что Джеймс стоит рядом. Лили приоткрывает один глаз.

— Поттер.

Он моргает.

— Сядь или отойди. Ты заслоняешь солнце, а мне холодно.

Джеймс слегка подпрыгивает, а затем опускается на землю рядом с ней, неловко складывая длинные ноги.

— Мне тоже нравится весна, — говорит она, не открывая глаз.

Он не отвечает. Когда она косится на него, он хмуро смотрит на землю, водя пальцем по пыли и выводя бессмысленные узоры.

— Что такое? — спрашивает она.

Он медленно выдыхает, всё ещё не глядя на неё.

— Мне ужасно, Эванс, — бормочет он. — Я даже не знал, что твой отец умер.

— Эй, — говорит она, разворачиваясь к нему. — Всё нормально, Поттер. Как я уже сказала, никто особо не знал. Я не… хотела, чтобы кто-нибудь знал.

— Хотя бы Макдональд знала?..

Лили кивает.

— Да. Мэри знала.

Её улыбка становится мягче.

— Она была мне очень хорошей подругой. Особенно тогда.

Джеймс кивает, будто ему немного легче от этого.

— Он долго болел, — продолжает Лили и сама не понимает, почему рассказывает ему всё это. Слова просто льются сами собой. — И поэтому всё как-то… — Она умолкает, подбирая нужные слова. — Не то чтобы я радовалась его смерти, конечно, но… уже несколько лет он был не собой. И маме с сестрой было очень тяжело ухаживать за ним, пока я училась. Он так много времени проводил в больнице. Какое-то время у нас даже была сиделка, которая жила вместе с нами, но… — Она пожимает плечами. — Очень тяжело так долго смотреть, как страдает любимый человек. Поэтому… думаю, он был готов. Не знаю, была ли готова я, но… рада, что ему больше не больно.

Джеймс слушает её так внимательно, что это почти тревожит.

— Даже не знаю, что сказать, Эванс, — тихо произносит он.

Она снова улыбается — на этот раз чуть кривовато.

— Ничего страшного. Мне бы не хотелось… — Она смеётся, немного смущённо. — Честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы ты придумывал какие-то утешительные слова.

Джеймс слегка улыбается, но не перебивает. Даёт ей ещё немного побыть наедине с мыслями.

— В общем, — говорит она, качая головой. — Ничего себе. Я точно не собиралась сегодня утром всем этим делиться.

Она снова смотрит на озеро, но чувствует, что Джеймс наблюдает за ней. Когда она встречается с ним взглядом, он не отворачивается.

Раньше Лили не замечала тепла в его глазах. «Ореховые» звучит слишком обыденно — совсем не так, как её собственные глаза, которыми люди всю жизнь восхищались. Но теперь она понимает: в Джеймсе Поттере нет ничего обыденного. В его глазах мерцают золотистые искорки и мягкие зелёные тени — как в лесу, через который они только что пробежали. Но важнее всего то, что его взгляд тёплый. Спокойный. Добрый.

— Готов возвращаться? — спрашивает она, пытаясь прогнать странное тепло, разливающееся внизу живота.

Он качает головой.

— Нет, — честно отвечает он, всё ещё глядя на неё. — Но пошли.

Под его взглядом Лили краснеет, но позволяет ему помочь ей подняться. Они бегут обратно, и на этот раз, когда Джеймс заполняет тишину вопросами, историями и шутками, она не пытается его остановить.

***

На следующий день Сириус снова заболел и опять отправил вместо себя Джеймса.

На этот раз Лили не колебалась: вышла из замка рядом с Джеймсом и рассмеялась, когда он поддразнил её за вялую растяжку. Она доверилась его чутью и позволила выбрать маршрут. К своему приятному удивлению, они бежали ровно и без спешки, болтая на ходу.

Если честно, Лили собой гордилась. Ещё месяц назад она не смогла бы произнести на бегу больше пары слов, а теперь почти не отставала от Джеймса — и это было здорово.

Бегать с Джеймсом было совсем не так, как с Сириусом. Сириус был сдержанным и резким: целиком сосредоточенным на беге, молчаливым, разве что изредка отпускавшим сухое замечание. Джеймс же был лёгким и игривым, постоянно находил, чем заполнить паузы. И, в отличие от Сириуса, который будто совсем не замечал её трудностей, Джеймс сразу видел, когда ей становилось тяжело.

— Может, сбавим темп? — спрашивал он, заметив, что у неё сбивается дыхание.

— Давай передохнём, — предлагал, когда она начинала отставать.

— Можем ещё немного посидеть, — говорил он, когда они добирались до поляны, куда он её привёл, а Лили плюхалась на землю, дрожа от усталости.

Лили поднялась, отряхивая листья с ладоней.

— Я не хрупкая, Поттер, — сказала она с притворной обидой.

Джеймс, стоявший рядом, рассмеялся — легко и беззаботно.

— О, уж это я точно знаю.

— Сириус почти не даёт мне отдыхать, — заметила она. — Просто бежит и ждёт, что я буду за ним поспевать.

— Ну, Сириус вообще-то тот ещё придурок.

Лили рассмеялась, и улыбка Джеймса стала шире, будто он только что выиграл приз.

Странно было то, что мысли у неё не затихали так, как во время пробежек с Сириусом. Поначалу это её раздражало: разве не ради этого она вообще начала бегать? Но, пока Джеймс забрасывал её вопросами и взахлёб рассказывал истории, она поняла: это просто другой способ отвлечься.

На следующее утро Лили сбежала по лестнице, уже предвкушая, куда Джеймс поведёт её на этот раз, но замедлила шаг, увидев Сириуса, прислонившегося к своему обычному креслу в гостиной.

Она не успела скрыть разочарование.

Сириус приподнял бровь.

— Не рада меня видеть, Эванс?

Она фыркнула и поспешно придала лицу более нейтральное выражение.

— А я когда-нибудь радовалась?

— Не знаю, — ухмыльнулся он, явно не поверив в её равнодушие. — До того как поняла, что это я, ты выглядела вполне довольной.

— Давай поскорее покончим с этой пыткой, — сказала она и прошла мимо него к портретному проёму.

Он последовал за ней, не произнеся ни слова. Всё вернулось к привычному порядку: растяжка в молчании, бег в молчании, отдых на обрыве с видом на озеро — тоже в молчании.

Но теперь тишина была другой.

Лили чувствовала на себе его взгляд — острый, оценивающий, от которого покалывало кожу. Совсем не такой, как у Джеймса. В глазах Джеймса было тепло; его взгляд задерживался на ней, и в нём всегда чувствовалось что-то, что он едва сдерживал. Взгляд Сириуса был почти клиническим, словно он препарировал её, разбирал на части одну за другой.

— Что? — наконец огрызнулась она, не выдержав.

Его лицо не изменилось — всё такое же невозмутимое и непроницаемое.

— Пытаюсь тебя разгадать, Эванс.

Она прищурилась.

— И что это значит?

Он пожал плечами и откинулся на локти.

— Расскажу, когда разберусь.

Вот и всё. Он не стал давить, не задавал новых вопросов и больше ничего не сказал. Просто позволил тишине вернуться, такой же естественной, как утренний туман над озером.

Похоже, к этому занятию он не слишком привязался: на следующее утро вместо него опять пришёл Джеймс.

— Он снова заболел, — объяснил Джеймс.

Лили остановилась на нижней ступеньке и прищурилась.

— Вчера он выглядел вполне здоровым.

Джеймс пожал плечами.

— Сказал, что кашель ещё не прошёл.

Лили нахмурилась, пытаясь вспомнить, не кашлял ли Сириус и не было ли у него одышки, но в конце концов решила, что не стоит об этом думать. К тому же она была рада видеть Джеймса, стоявшего перед ней в спортивных штанах и с улыбкой на лице.

Стоило им выйти на школьные земли, как они легко подстроились под общий ритм. Лили задумалась: неужели в Хогвартсе остался хоть один уголок, который эти мальчишки ещё не исследовали? Ей хотелось, чтобы они рассказали ей все тайны замка.

— Ты сегодня необычно молчалив, — сказала Лили, взглянув на Джеймса во время бега.

Он выдохнул — подозрительно похоже на смешок, — но на неё не посмотрел.

— Да, э-э… задумался.

— Хм. Опасное занятие.

На этот раз он действительно коротко и запыхавшись рассмеялся. А потом наконец перешёл на шаг. Лили сделала то же самое, и у неё заныло в животе, когда Джеймс повернулся к ней.

— Я должен перед тобой извиниться, — внезапно сказал он, и у неё перехватило дыхание.

Лили моргнула, сбитая с толку. Она знала, о чём он собирается говорить.

— Поттер…

Он сглотнул и потёр затылок, отводя взгляд.

— Должен, — сказал он. — Я уже несколько дней об этом думаю, но…

— Поттер, серьёзно. Не надо…

— Я должен это сказать, Эванс. Мне нравится с тобой разговаривать, просто быть рядом, но я не могу… — Он шумно выдохнул. — Я не могу быть тебе другом. По-настоящему. Не…

— Я давно тебя простила, Джеймс, — тихо сказала она.

Она и сама не знала, что заставило её это произнести. Но, услышав собственные слова, поняла, что говорит искренне.

Она даже не могла точно вспомнить, когда это произошло. Был ли момент, когда она сознательно решила перестать держать на Джеймса обиду после того, как потеряла дружбу с Северусом? Или она просто… переросла её. Постепенно, сама того не заметив.

Он резко поднял голову. Глаза у него расширились.

— Что?

— Из-за озера? — подсказала Лили и слегка улыбнулась.

Он продолжал смотреть на неё, и она заговорила дальше:

— Я знаю, что ты просто… повёл себя по-дурацки. А то, что случилось потом, с… с Северусом… — Голос у неё дрогнул, но она покачала головой. — Это была не твоя вина. — Она вздохнула. — И я знаю, что в этом году ты уже не такой, как раньше. Я тоже изменилась.

— Но…

— Я серьёзно, — мягко перебила она и замялась. — Если ты не против, я бы предпочла просто… оставить это в прошлом.

Он продолжал всматриваться в её лицо.

— Ты уверена?

Она смело кивнула.

— И мы… — Голос у него стал тише, будто он боялся всё испортить. — У нас всё хорошо?

Улыбка Лили стала шире.

— Всё хорошо. — Она помолчала и теперь уже поддразнила его: — Мы друзья.

И тут Джеймс словно озарился солнцем — его улыбка стала такой яркой, ослепительной, что у Лили странно ёкнуло сердце.

Когда они вернулись, Сириус развалился на диване в гостиной. На коленях у него лежала раскрытая книга, а выражение лица было таким невинным, что это могло означать только одно: он что-то затеял.

Заметив его, Джеймс замедлил шаг рядом с Лили. Лицо его скривилось от раздражения.

— Выглядишь на удивление здоровым, Бродяга, — сказал он, скрестив руки на груди.

Сириус поднял глаза. Скучающее выражение лица тут же сменилось куда более лукавым, а взгляд метнулся между ними.

— Ах да. Чудеса хорошего сна: укрепляет иммунитет. — Его ухмылка стала ещё шире. — Ну как пробежка, голубки? Эванс, дорогая, ты вся раскраснелась. Джеймс, э-э… слишком тебя не загонял?

Лицо Лили вспыхнуло ещё сильнее.

— Да пошёл ты, Блэк, — огрызнулась она и направилась к лестнице, не оглядываясь.

За спиной раздался лающий смех Сириуса, затем — глухой шлепок подушки о кого-то. Джеймс пробормотал угрозу, а Сириус расхохотался ещё громче.

За завтраком, впрочем, они, похоже, заключили перемирие.

— Эванс! — позвал Сириус, театрально приглашая её жестом. — Иди к нам, а?

Римус и Питер недоумённо переглянулись, а Джеймс поднял глаза и улыбнулся Лили так, словно всё это было совершенно естественно.

Лили замялась. Наверняка это какая-то ловушка. Но, встретившись взглядом с Джеймсом, — тёплым и спокойным, — она ещё не успела ничего решить, а ноги уже сами понесли её к столу. Она устроилась рядом с ним, напротив Сириуса, и настороженно посмотрела на обоих.

— Что вы задумали? — спросила она, размешивая сахар в чае и не сводя с них взгляда.

— Задумали? — с самым невинным видом переспросил Сириус. — Даже звучит так, будто ты обвиняешь меня и моих друзей в том, что мы хоть раз были не воплощением очарования.

Лили недоверчиво вскинула бровь.

— Неважно, — продолжил Сириус, пропуская её скепсис мимо ушей. — Мы с Джеймси тут кое-что обсуждали и хотели узнать твоё мнение.

— Ладно… — медленно произнесла Лили, уже жалея, что согласилась.

Сириус откинулся на скамье.

— Мне очень нравятся наши совместные утренние пробежки.

Лили моргнула. Они ни разу не обсуждали эти пробежки — ну, за исключением самих пробежек.

— А Джеймси, — продолжил Сириус, кивнув на Джеймса, — тоже недавно понял, как приятно проводить с тобой утро.

Она бросила взгляд на Джеймса. Тот просто улыбнулся, и у неё опять что-то ёкнуло в животе.

— Так вот, — сказал Сириус с ухмылкой. — Поскольку твоя компания явно пользуется большим спросом, мы решили организовать небольшой беговой клуб.

— Беговой клуб, — бесстрастно повторила Лили.

— Ага. — Сириус смачно произнёс последнее слово, словно дело уже решённое. — Луни и Пит тоже будут бегать с нами, правда?

Питер нервно округлил глаза.

— Э-э, я вообще-то…

— Ну что ж, — перебил его Сириус, отмахнувшись. — Нам будет тебя не хватать, Червяк. — Он повернулся к Римусу. — А ты как, Луни? Хочешь пробежаться?

Римус подозрительно прищурился.

— Я никогда особенно не интересовался… бегом.

Сириус пожал плечами и снова повернулся к Лили.

— Ещё одно разочарование, — театрально вздохнул он. Потом тут же повеселел: — Похоже, нас останется трое. Ну что скажешь?

Лили нахмурилась.

— Наверное, можно позвать Мэри…

— Не нужно из этого целое мероприятие устраивать, — перебил её Сириус, махнув рукой. — Разве меня и Джеймса тебе недостаточно?

Лили ещё сильнее нахмурилась.

— Ты сказал… что это клуб.

— Да-да. Но трое — уже толпа. Не отставай, Эванс.

Так Лили и стала проводить каждое утро с Сириусом Блэком и Джеймсом Поттером.

Было бы неверно сказать, что бегать с ними обоими — всё равно что бегать с каждым из них по отдельности. Это было нечто совсем другое: бесконечные поддразнивания и перепалки, но почему-то всё давалось легко. Они подталкивали её не отставать и подшучивали, если у неё не получалось, но никогда не со зла. К собственному удивлению, она отвечала им тем же, и, судя по всему, обоим это очень нравилось.

Они стали звать Лили — а заодно и Мэри — к себе, на другой конец гриффиндорского стола. Сначала было неловко, но после того первого завтрака Римус и Питер уже не задавали вопросов. Прежде чем Лили успела это заметить, все шестеро стали… друзьями. Настоящими. Близкими.

Но…

Но Джеймс был для неё кем-то другим, и Лили часами лежала в своей кровати с балдахином, глядя в потолок и пытаясь разобраться в своих чувствах.

Они вместе занимались в библиотеке, ходили с уроков чар на защиту, играли в «Волшебные камешки», если заканчивали домашние задания пораньше. Джеймс даже втянул её в обсуждение планов по квиддичу: сначала она только рассмеялась, когда он попросил её взглянуть на них, но вскоре так увлеклась, что начала высчитывать углы и зациклилась на расстановках, будто это была одна из задач по нумерологии.

И всё это время он обращался с ней так же, как во время их пробежек: задавал вопросы, поддразнивал, слушал. Но ещё он… наблюдал за ней. И флиртовал, как ей казалось.

Прикасался к ней.

Постоянно.

Её сводило с ума, как часто его рука скользила по её спине, когда они лавировали в толпе в коридорах; как он быстро поправлял её шарф, если тот сползал; как под библиотечным столом его колено задевало её колено. Это сводило её с ума — и бесило. Но хуже всего было то, что она не понимала, что происходит, и совсем не хотела, чтобы он перестал.

— На сегодня с меня хватит, — объявила она, закрывая книгу и опуская на неё голову.

Тёплая широкая ладонь легко легла ей на шею, пальцы скользнули по чувствительной коже и надавили на напряжённые мышцы плеч. Лили замерла.

Сперва ей показалось, что она это вообразила: ведь Джеймс Поттер не может массировать ей шею посреди библиотеки.

Но он совершенно определённо это делал.

Она ждала, напряжённо замерев, пока он поймёт, что делает, и остановится. Но он не останавливался. Пальцы медленно и бережно двигались, разминая узлы напряжения, которые копились всю неделю под тяжестью экзаменов, сочинений и отчётов старосты.

— Поттер, — тихо произнесла она.

Он негромко отозвался, не прекращая массировать.

— Что ты… делаешь?

Его рука ненадолго замерла, а потом продолжила движение.

— Ты выглядишь напряжённой.

— Я и правда, но…

— Тогда помолчи, Эванс, — легко сказал он, словно уже выиграл этот спор. — И дай мне помочь тебе расслабиться.

В его словах было не так уж много логики, но это был Джеймс, и Лили позволила ему настоять на своём. Она закрыла глаза и больше не возражала, пока плечи не расслабились, а веки не начали слипаться.

Когда он наконец поднялся и потянулся, заведя руки за спину, то протянул ей ладонь, чтобы помочь встать. Лили приняла её, ожидая, что он отпустит, — но он не отпустил. Вместо этого другой рукой подхватил её книги, не обращая внимания на её слабые протесты, и вывел из библиотеки. Они прошли до башни Гриффиндора, размахивая сцепленными руками.

***

Его день рождения — или то, что она о нём помнит, — кажется поворотным моментом.

Когда он её находит, она уже выпила два бокала и устроилась на диване рядом с Мэри: туфли сброшены, ноги поджаты. Огонь отражается в наполовину пустом бокале у неё в руке, и она уже достаточно расслабилась, чтобы получать удовольствие от вечера.

— Привет, Мак, — говорит он, улыбаясь поверх бутылки огневиски.

В другой руке он держит один из многочисленных подарков — этот упакован куда небрежнее остальных, которые Лили заметила на столе. Бумага едва держится, края почти оторвались.

Мэри закатывает глаза и встаёт, по пути задев плечо Джеймса.

— С днём рождения, Поттер, — говорит она и растворяется в толпе.

Джеймс плюхается на освободившееся место, выглядя до неприличия довольным собой.

— Зачем ты прогнала мою подругу? — спрашивает Лили, приподняв бровь.

Джеймс лишь самодовольно скалится.

— Ты пришла на мою вечеринку.

Она смеётся и откидывает голову на спинку дивана, глядя, как потолок слегка покачивается.

— Пришла. — Она поворачивается к нему, поджимает ноги и небрежно указывает на него бокалом. — А именинник-то у нас плакса. Наверняка бы ныл, если бы я не явилась.

Он тоже откидывается на спинку дивана. Теперь они сидят достаточно близко, чтобы их колени соприкасались. Улыбка не сходит с его лица, и от её тепла дурман в голове только усиливается.

— Вот как?

— Ага. — Она пожимает плечами, пряча улыбку. — С днём рождения, малыш.

Он стонет и театрально запрокидывает голову.

— Эванс, ну нельзя же так со мной.

Лили разражается смехом и наклоняется вперёд, крепко держа бокал.

— Я не это имела в виду, извращенец!

— Головой я это понимаю, — говорит он, морщась. — Но тело — нет.

Она смеётся ещё громче.

— Прости, Поттер, — говорит она. Щёки у неё теплеют, и алкоголь тут почти ни при чём.

Потом они надолго замолкают, устроившись поудобнее. Лили снова откидывает голову на диван, а Джеймс возится с мятой подарочной бумагой у себя на коленях. Через некоторое время он вдруг выпрямляется и поворачивается к ней.

— Я кое-что для тебя приготовил.

— Для меня? — Лили удивлённо поднимает брови. — Но ведь день рождения у тебя.

Он пожимает плечами.

— Ага, малышка, — говорит он и показывает ей язык, передавая комковатый, плохо упакованный свёрток. — Я знаю.

У Лили всё переворачивается внутри. Ей уже стоило бы привыкнуть.

— Что это? — подозрительно спрашивает она, разглядывая подарок.

— Открой и узнаешь.

Она медлит, поглядывает на Джеймса. Он уже наблюдает за ней, и теперь улыбка у него мягче. Лили разворачивает бумагу, чувствуя, как горят щёки. Увидев коробку, она округляет глаза.

— Джеймс!

Он выглядит гордым и почти самодовольным.

— Вообще-то, это мы с Сириусом.

Она восторженно вскрикивает и снимает крышку. Внутри лежит блестящая пара красно-золотых кроссовок.

— Гриффиндорские! — восклицает она, вытаскивая их и поднимая, словно это золото.

— Теперь у тебя не будет оправданий, чтобы за нами не поспевать.

Она смеясь толкает его плечом.

— Я и так отлично поспеваю, даже в своих ужасных кроссовках, придурок.

Но, снова посмотрев на подарок, она улыбается уже мягче и вертит кроссовки в руках.

— Спасибо. Правда. Не стоило.

— Не за что, — отвечает он и делает большой глоток из бутылки. Но Лили всё равно слышит, как тихо он добавляет: — Малышка.

Она снова смеётся. Это последнее ясное воспоминание той ночи. Потом всё расплывается: танцы, слишком много выпивки и такой смех, который не утихает даже после того, как погасли огни.

В апреле она пускает новые кроссовки в дело.

Петунья объявляет о помолвке, Пожиратели смерти нападают неподалёку от Кокворта — всего в нескольких остановках на поезде, — а в Визенгамоте готовят к голосованию законопроект, который запретит маглорождённым вроде Лили когда-либо работать в Министерстве магии.

— Знаете, — говорит Сириус, когда все трое падают на траву на вершине холма с видом на Чёрное озеро, — сегодня для этого времени года невыносимо жарко.

Джеймс фыркает.

— Не то слово. Жарко так, что яйца плавятся.

— Мне не нужны были такие образы, — невозмутимо отвечает Лили. Она лежит на спине, вытянув ноги; на висках блестит пот. Она поворачивает голову к яркому апрельскому солнцу, позволяя ветерку остудить разгорячённую кожу.

— Поттер, — говорит Сириус, приподнимаясь на локтях и бросая на Лили лукавый взгляд. — Как думаешь, не рано ли искупаться?

— Искупаться? — Лили поперхнулась и поспешно села. — Сейчас апрель. Вода в озере ледяная.

Джеймс и Сириус переглядываются — опасно. У Лили вдруг падает сердце.

— Нет, — говорит она, уже качая головой. — Даже не думайте.

Но Джеймс уже вскочил на ноги и безумно ухмыляется, а Сириус протягивает ей руку. В его глазах пляшут озорные искорки.

Не успевает Лили и глазом моргнуть, как оказывается у самой воды, стягивает кроссовки и носки и заходит следом за ними, вполголоса проклиная обоих.

— Отвернитесь! — кричит она, неловко расстёгивая рубашку и сердито глядя на них. — Клянусь, если кто-нибудь из вас хоть одним глазком…

Смех Сириуса разносится над водой.

— Мерлин, Эванс. Если ты будешь раздеваться так долго, я решу, что ты хочешь, чтобы мы посмотрели.

Лили фыркает, швыряет рубашку и лифчик на берег и ныряет под воду, прежде чем они успевают обернуться. Сначала вода обжигает холодом, но, пережив первый шок, Лили понимает, что она удивительно приятна для разгорячённой кожи.

Вынырнув, она видит, что Сириус и Джеймс уже плещутся друг в друга, как дети-переростки: топят друг друга и заливаются хохотом. По крайней мере, им хватает приличия держаться подальше от Лили. Она в нескольких метрах от них держится на воде и переводит дыхание, пока солнце сверкает на ряби.

В какой-то момент Джеймс подплывает к ней.

— Тебе к лицу солнце, Эванс, — тепло говорит он.

Лили косится на него и убирает мокрые волосы с лица. Сириус лениво покачивается на спине чуть поодаль, заложив руки за голову и выглядя совершенно довольным.

— Вы оба совершенно ненормальные, — говорит она Джеймсу. Она и правда так считает, но в голосе нет ни капли злости: не тогда, когда Джеймс смотрит на неё с такой нежностью, перемешанной с поддразниванием и чем-то более серьёзным, отчего у неё всё трепещет внутри.

Он и правда не подплывает ближе, но тянется к ней, скользит пальцами по воде и откидывает мокрые волосы ей на плечо. На мгновение его прикосновение задерживается, кончики пальцев касаются обнажённой кожи, и дрожь пробегает по её спине.

Джеймс это замечает, потому что замечает в ней всё — особенно то, чего она не хочет показывать. Его взгляд на секунду опускается к её плечу и темнеет: без очков его глаза кажутся выразительнее. Но тут он убирает руку под воду, и Лили остаётся гадать, не показалось ли ей всё это.

— Ты не слишком-то сопротивлялась, прежде чем присоединиться к нам, — замечает он. Голос звучит хриплее, будто слова за что-то зацепились.

Лили не может перестать думать о том, как близко он подплыл. Как просто ему было бы придвинуться ещё на несколько дюймов, переплести их ноги под водой, прижать её к себе. Она думает, не обжёг бы он её — такой горячий даже в ледяной воде.

— Кажется, мы тебе всё-таки понравились, Эванс, — говорит он, снова улыбаясь той улыбкой, о которой она слишком много думала по ночам.

Лили прямо встречает его взгляд.

— Может быть.

Всё меняется — и уже не вернётся к прежнему — во время утренней пробежки в конце мая, незадолго до окончания учебного года.

Сириуса с ними нет: он решил подольше поспать после позднего наказания. Лили и Джеймс бегут быстрее обычного. Сначала Лили кажется, что ей чудится, будто Джеймс понемногу ускоряется, но через два километра лёгкие уже горят, а ноги наливаются свинцом. Она замедляет шаг и наконец опирается рукой о дерево, пытаясь отдышаться.

Джеймс тоже останавливается и оборачивается к ней, виновато морщась.

— Прости.

— Я не то чтобы… — Она обрывает себя, чтобы жадно вдохнуть, и машет рукой. — Против хорошего соревнования. Но… — Выпрямившись, она прислоняется к стволу. — Всё в порядке?

Он совсем не выглядит в порядке. Он нервничает, будто под кожей у него искрит слишком много энергии. Рука то взлетает к волосам, то касается воротника рубашки, то лезет в карман, а потом снова возвращается к волосам.

— Джеймс, — говорит Лили, внимательно глядя на него.

Он резко поворачивается к ней.

— Прости, — снова говорит он.

Она улыбается, отталкивается от дерева и подходит ближе.

— Почему ты всё время извиняешься, чудило?

Она легко тыкает его пальцем в бок, надеясь вывести из этого состояния.

— Почему ты бегаешь, Лили? — неожиданно спрашивает он.

Она моргает.

— Что?

— Почему ты бегаешь? — повторяет он.

— Я тебе говорила. Из-за сестры и… ну, мамы тоже. Из-за слизеринцев. Волдеморта. Из-за того, что я не знаю, смогу ли вообще найти работу, и… — Она умолкает, вглядываясь в его лицо. — Мы обо всём этом говорили.

— Мы о многом говорили, — тихо отвечает он с каким-то странным выражением лица.

— Ну да. Так бывает, когда кто-то, — она снова тычет его пальцем, — не умеет помолчать. — Лили улыбается, пытаясь избавиться от внезапного напряжения. — Но я не против. Мне вообще-то нравится, как ты болтаешь.

Но Джеймс не расплывается в самодовольной улыбке, как она ожидала. Не ухмыляется, не шутит и даже не выглядит довольным собой. Он просто смотрит на неё, и улыбка Лили постепенно исчезает.

— Джеймс? — Она подходит ближе. В груди что-то шевелится. Потом, в последней попытке пошутить, спрашивает: — Что случилось? Я наконец лишила тебя слов?

Она снова тянется к его боку, но на этот раз он перехватывает её руку за запястье — быстро, как молния, крепко, как камень.

Дыхание замирает. Лили смотрит на его руку, сжавшую её запястье, а потом поднимает глаза. Его взгляд пылает.

— Джеймс? — повторяет она. На этот раз голос звучит тише и дрожит на концах.

И вдруг, быстрее, чем она успевает осознать происходящее, её спина оказывается прижата к дереву, а Джеймс заполняет собой всё вокруг: вторгается в её пространство, заслоняет весь мир.

— Ты мне так нравишься, — говорит он с надломом, прижимаясь лбом к её лбу.

Лили думает, чувствует ли он, как бешено бьётся её пульс под его пальцами. Но прежде чем она успевает долго об этом размышлять, он направляет её руку к своей шее. Другую ладонь кладёт ей на талию, удерживая на месте, а потом заправляет прядь волос ей за ухо — так бережно, словно она драгоценность. Словно драгоценна она сама.

— Ты мне безумно нравишься, Эванс. — Голос у него срывается; он издаёт хриплый, беспомощный звук. — Кажется, я схожу с ума.

Сердце грохочет у неё в груди. Лили кусает губу, дыхание сбивается.

— И я… Я думал, что всё понятно. Я думал…

— Было понятно, — удаётся выговорить ей, хотя собственный голос кажется незнакомым.

Он встречается с ней взглядом.

— Лили… — шепчет он и наклоняется ближе. Весь мир словно схлопывается вокруг них. — Можно… пожалуйста…

Лили не доверяет себе и не пытается заговорить. Вместо этого она едва заметно кивает.

И тут его губы прижимаются к её губам. Джеймс Поттер целует её так, словно годами задерживал дыхание и наконец получил разрешение выдохнуть.