Глава 3: 3.

Петуния гордится тем, что её мальчики в основном честны. Она не растила лжецов. Когда они были маленькими, то пытались скрыть разбитые вещи или испачканные грязью брюки. Гарри сочинял замысловатые истории, широко распахнув искренне-зелёные глаза и оживлённо размахивая руками. Но стоило задать ему прямой вопрос, как он выпаливал правду — будто сам удивлялся не меньше остальных. Дадли, пытаясь что-то утаить, замолкал и не мог смотреть собеседнику в глаза.

За пределами дома, конечно, всё было немного иначе: Петуния ставила осторожность выше правды. Она объясняла мальчикам: другие могут захотеть причинить им вред, а Петуния никогда этого не сделает. Поэтому никаких отговорок и лжи, мальчики! Обычно хватало пристального взгляда и крепкого чая, чтобы Петуния вытянула из сыновей правду.

Римус всегда умел мягко подвести Гарри и Дадли к признанию. У него это выходило так легко, будто мальчики сами решали рассказать ему, как умудрились разбить восемь глиняных горшков Петунии.

После проклятого турнира в Хогвартсе Гарри почти каждую ночь мучают кошмары. Он просыпается, часто вскрикивая, и хватается за лоб. Они кое-что меняют. Дадли получает беруши. Петуния уговаривает мальчиков спать днём, хотя те недовольно морщатся так же, как в четыре года, когда дневной сон был не выбором, а обязательным правилом.

Петуния аккуратно складывает полотенца для лица рядом с раковиной. Теперь, услышав ночью крик Гарри, она уверена, что Дадли останется с ним, пока сама она смачивает ткань холодной водой и спешит приложить её к неизменно горячей коже мальчика. Иногда, если успеть до того, как он проснётся окончательно, Гарри хватает полотенце и начинает раскачиваться.

— Тише, милый, это я, — Петуния убирает влажные волосы со лба Гарри, пока он рыдает у неё на плече. — Это тётя Пет, Гарри. Тише.

Гарри обмякает. Усталые глаза следят за Петунией, когда она кладёт холодные влажные полотенца ему на лоб, грудь и плечи. Он медленно моргает, и оба понимают: он говорит ей «спасибо».

Петуния целует Дадли в макушку, когда тот возвращается в свою кровать. Она гасит лампу и оставляет дверь в комнату мальчиков чуть приоткрытой. Потом ложится в собственную постель и не спит, пока успокаивающая полоска рассвета под шторами не убаюкивает её. Она спит до тех пор, пока не приходит время идти на работу.

К следующему визиту Римуса и Сириуса на ужин Гарри уже три ночи подряд спит без кошмаров. Их присутствие всегда поднимает настроение всем Эвансам-Поттерам. Правда, когда Гарри и Дадли отправляются на пробежку — по настоянию Дадли, который хочет вытащить кузена на свежий летний воздух, — Гарри теперь скорее трусит, чем бежит.

После ужина Петуния отправляет мальчиков во двор, пока сама наводит порядок. Сириус идёт за ними послушать очередной рассказ Дадли о драме в его футбольной команде.

— Кажется, он преодолел этот рубеж. Надеюсь, что преодолел, — тихо говорит Петуния Римусу. Они стоят у кухонной раковины, из окна которой виден задний двор. Гарри сидит на траве, опираясь на локти, и слушает оживлённый разговор Дадли с Сириусом. Но взгляд его словно устремлён куда-то далеко, на невидимые вещи.

— В их комнате пахнет магией, — мягко замечает Римус, глядя в окно. — Похоже на какие-то чары приглушения звука. Они действуют только возле кровати Гарри, и тишина там куда сильнее, чем у любых похожих чар, с которыми я сталкивался.

— Что?

— Гарри, возможно случайно, а возможно и нет, приглушил звуки вокруг своей кровати, чтобы вы не слышали его кошмаров.

После того как Римус и Сириус аппарируют домой, Петуния зовёт мальчиков в дом. Она усаживает их за обеденный стол, наливает воду в чайник и ставит его кипятиться.

Любимая кружка Петунии — с отколотым краем у ручки. Она красивого нефритово-зелёного цвета, а скол за годы мытья, питья и прикосновений сгладился. Дадли любит самую большую кружку в доме — с жирной надписью названия университета, в который никто из них не поступал и никогда не поступит. Гарри предпочитает кружку среднего размера, тёмно-синюю, в нарисованных звёздах. Это единственная уцелевшая чашка из сервиза, подаренного родителям Петунии на свадьбу.

Положив в чайник два пакетика и залив их кипятком, Петуния находит утешение в привычном ритуале, учитывая предпочтения каждого. Дадли — без молока, с половиной ложки сахара. Гарри — с молоком и одной ложкой сахара. Себе Петуния наливает чай с молоком, но без сахара. Дадли любит не слишком крепкий чай, поэтому сначала она наливает ему. Потом себе. Затем чайник остаётся настаиваться, пока она несёт кружки к столу. Наконец она наливает чай Гарри: он предпочитает более выраженные танины, от которых Дадли морщит нос.

— Кошмары у тебя всё ещё бывают, да, Гарри? — спрашивает Петуния над чашкой, от которой поднимается пар.

Дадли удивлённо смотрит на Гарри.

— Но я тебя не слышал!

Гарри поворачивает лицо к потолку и сглатывает. Кадык дёргается у него на шее. Когда он успел так вырасти?

— Да, — бормочет он. — Но мне ненавистно, что я постоянно вас бужу.

— Но есть способы получше справиться с этим, Гарри. — Петуния протягивает руку и гладит его по плечу. — Может быть, мы найдём кого-нибудь, с кем ты сможешь поговорить.

— Кого? Я ничего не могу им рассказать — они решат, что я псих, и запрут меня!

— Нам надо быть осторожными, мам, — соглашается Дадли.

Все трое замолкают и отпивают чай.

— У моей коллеги из больницы сестра психолог… — Петуния проводит пальцем по ободку чашки. — Я ничего ей о нас не рассказывала, но, судя по тому, что слышала, у сестры есть связи с некоторыми необычными людьми.

Гарри и Дадли одновременно наклоняют головы в точности так же, как Сириус, когда внимательно слушает. Будь он собакой или человеком.

— Необычными… как я?

— Да. Необычными, как мы.

Петуния мимолётно думает, удастся ли ей когда-нибудь сфотографировать их троих с одинаково наклонёнными головами.

Джеймс тоже так делает, — сообщает Лили у неё в голове.

Петуния задаёт коллеге Агниправе несколько осторожных, как бы невзначай брошенных вопросов. Та подтверждает: её сестра Агнимитра действительно практикующий психолог.

— У кого-то из твоих мальчиков проблемы в школе? — спрашивает Агниправа.

— Что-то вроде того. — Петунии приходится быстро придумать ответ, чтобы не показаться странной. — У одного из школьных друзей Гарри… случилось несчастье. Он тяжело это переживает.

Достаточно правдоподобно и расплывчато, но не слишком отстранённо. Агниправа сочувственно вздыхает.

— Им в этом возрасте и так нелегко, а тут ещё и такое, да?

— О да, — кивает Петуния и слегка улыбается. — Нелегко.

Гарри нервничает перед встречей с Агнимитрой, но уверяет тётю Пет, что справится сам. Агнимитра работает в небольшой клинике в бывшем доме с террасой, в более богатом районе, чем тот, где живут Эвансы-Поттеры.

Гарри сидит в довольно удобном оранжевом кресле, стоящем, скорее всего, в бывшей спальне. Там есть красивый деревянный письменный стол — точно не сосновый — и эргономичное офисное кресло. В дорогом на вид горшке стоит унылый папоротник. Гарри пристально смотрит на него, пока листья не расправляются и не становятся ярче.

Агнимитра — «Пожалуйста, зови меня Эгги!» — высокая женщина с широкой улыбкой. Её длинные чёрные волосы собраны так, что ровной тёмной полосой спускаются по спине. Гарри считает, что она выглядит профессионально, но в то же время доброжелательно.

— Итак, Гарри, твоя тётя рассказала мне по телефону лишь немного о том, что тебя беспокоит, — говорит Эгги, устраиваясь в кресле с хорошей поддержкой спины. — Недавно погиб твой школьный друг? В несчастном случае?

Гарри старается не морщиться от такого описания. Им приходится поддерживать эту ложь: убийство маггловского мальчика попало бы в маггловские новости. А Седрик… ну, Седрик был…

— Да, — говорит Гарри, проводя рукой по волосам и убирая их со лба. Взгляд Эгги скользит к его шраму и тут же возвращается к глазам. Гарри прячет обе руки под бёдра, за колени.

— Мне очень жаль, мистер Поттер.

Гарри резко втягивает воздух. Тётя Петуния подписывала все документы именем Гарри Эвана. В мире магглов Гарри всегда был только Гарри Эваном. Стоит ли ему попытаться уйти? Пойдёт ли Агнимитра за ним?

Заметив страх на его лице, она успокаивающе поднимает руку.

— Гарри, мой муж - волшебник.

— Что? — Гарри наклоняет голову. — Простите, кто?

— Ты учишься в школе с близнецами Патил, верно?

Гарри кивает.

— Моя муж — их дядя. Я знаю, кто ты. Я знаю, что произошло в Хогвартсе в прошлом году.

— Вы знаете о Турнире?

— Да, Гарри. — Эгги печально улыбается, но, к счастью, не смотрит на него с жалостью. — Если хочешь, мы можем говорить откровенно.

И Гарри рассказывает маггловскому психологу, которая замужем за колдуном, о своих кошмарах. О жгучей, обжигающей боли в шраме. О том, как он не хочет обременять тётю Пет и Дадли, которые и так для него столько делают. О том, как не вписывается в Хогвартс. О том, что ему некомфортно с палочкой, так тесно связанной с орудием убийства. О том, что он любит магию, но не доверяет её учреждениям. О страхе за Римуса — и за Сириуса, его вновь обретенного друга. О страхе за самого себя. О том, какими маленькими они кажутся по сравнению со всем остальным.

Эгги слушает его. Делает заметки. Пока Гарри говорит, смотрит ему в глаза, но Гарри не чувствует неловкости. За всю встречу она ни разу не смотрит на его шрам. Советов она почти не даёт, но внимательно принимает всё, что он говорит. Вникает в каждое слово, обдумывает и записывает его мысли.

Она слушает.

— Думаю, Гарри, тебе было бы полезно приходить дважды в неделю, пока не вернёшься в школу.

— О, не думаю, что мы можем себе позволить…

— Глупости, — отмахивается Эгги. — Я не возьму плату с человека, который практически член семьи.

— Но… — Гарри едва не говорит: «Нам не нужна благотворительность». Тётя Пет всегда была слишком горда, чтобы принимать подачки. А Гарри — нет.

— Значит, договорились. — Эгги заглядывает в календарь, встроенный в её записную книжку. — Как насчёт вторника, двух часов?

— Да, э… хорошо.

— Прекрасно. И, Гарри? — Эгги поднимает голову, когда он уже собирается уходить. — Спасибо, что немного оживил мой папоротник. У меня обе руки совершенно не зелёные.

Гарри уезжает в Хогвартс с такой прямой спиной, что Петуния им гордится. На Рождество он возвращается домой с уродливыми узловатыми шрамами на тыльной стороне ладоней.

— ТВАРЬ! — одновременно воют Сириус и Петуния.

Лицо Сириуса дёргается, меняясь с человеческого на собачье и обратно. Он скалит звериные клыки, но говорит человеческим ртом. Гарри пытается натянуть рукава на запястья, но Дадли заставляет его протянуть руки ладонями вниз. С холодным взглядом он снова и снова разглядывает ладони Гарри. Тот каким-то образом сумел скрыть ужасные раны за ужином, хотя Петуния заметила, как побледнела кожа под его глазами, и, несмотря на протесты, положила ему побольше еды. Но это? Да пошло оно всё к чёрту.

— Какая ещё ложь? — кричит Петуния. — Ты ведь не лжец!

— Амбридж не верит, что Волдеморт вернулся.

— Это незаконно! — кричит Дадли, тряся Гарри за руки.

— Её назначило в Хогвартс Министерство. Правительство, — говорит Гарри и качает головой. Законность тут ни при чём.

Весь вечер Римус сидит рядом с Гарри, восстанавливая его кожу: снимает повреждения и заново её сращивает. Петуния не отходит от мальчика, сидит рядом, нервно сцепив и сжимая пальцы на коленях.

— Я лучше всех освоил именно эту магию, — говорит Римус Гарри с улыбкой. Шрамы на его лице при этом стягиваются.

Я не должен говорить неправду.

Я не должен говорить неправду.

Я не должен говорить неправду.

Я не должен говорить неправду.

Постепенно выпуклые, воспалённые слова бледнеют и превращаются в едва различимые линии. Измученный Гарри засыпает на плече Римуса. Петуния укрывает их обоих пледом из гостиной и уходит на кухню — поискать что-нибудь сладкое в холодильнике и кладовой.

Сначала она не понимает, откуда в кухне взялся сладкий тёплый запах. Потом замечает на столе липкий пудинг с финиками, а у раковины — Сириуса и Дадли, моющих посуду.

— Ох, мальчики, — выдыхает Петуния и едва не садится от умиления. Пудинга с финиками она не ела с тех пор, как жила с родителями. — Где вы взяли рецепт?

Сириус оборачивается и широко улыбается Петунии. Волосы у него собраны на макушке в нелепый пучок колечек, а на нём — её фартук. На левой брови у Сириуса мука.

— Лили научила.

Петуния неловко опускается на стул, который волшебным образом возникает под ней как раз вовремя.

Петуния знает: что-то не так. Чувствует это всем нутром. На работе она рассеянная, ничего не соображает. Вернувшись домой, садится за маленький кухонный стол и смотрит на чайник — не двигаясь, пока не возвращается Дадли.

Она слышит, как отпирается дверь. Шуршит одежда. Спортивная сумка с глухим стуком падает на пол. Бутсы, связанные шнурками, сыплются следом. Дадли снимает пальто и вешает его на крючок. Вздыхает, сбрасывая с себя внешний мир, и на мгновение замирает один в прихожей.

Увидев его, Петуния понимает: с сыном всё в порядке, но он тоже знает, что случилось что-то ужасное. Глаза Дадли покраснели, лицо напряжено от тревоги. Он целует мать в волосы, наполняет чайник и ставит его кипятиться. В её кружке оказывается чуть больше молока, чем обычно, но Петуния почти не замечает. Горячий чай возвращает чувствительность рукам и груди.

— Как думаешь, что произошло?

— Не знаю, мам.

Когда поздно ночью Сова прилетает к окну, они оба ещё не спят. Петуния издаёт ужасный всхлип, пока возится с оконной защёлкой. Она снимает письмо с совиной лапки, а Дадли крошит на подоконник несколько печений для птицы.

Письмо не от Гарри. Не от Римуса.

Оно от Луны Лавгуд.

Дорогие друзья,

в Министерстве магии было нападение. Пожиратели смерти — их было много. И Волдеморт тоже. Наш друг Бродяга погиб там.

Все остальные выжили. Г скоро будет дома.

Луна

Война, которая отняла у Петунии Лили, вернулась с новой яростью. Теперь она угрожает им всем.

Агниправа перестаёт приходить на работу. Когда Петуния спрашивает начальника, тот отвечает, что Агниправа уволилась и уехала. На последнем сеансе Агнимитра говорит Гарри: «Спрячь их!» — а затем тоже исчезает.

Когда за тренировками Дадли начинают следить странные мужчины, явно не похожие на скаутов, Петуния пишет Римусу.

Римусу, который написал ей всего один раз после смерти Сириуса. Римусу, который с тех пор не приходил к ним на ужин. Римусу, который впервые с момента знакомства пропустил день рождения Гарри и Дадли. Римусу, который… что ж. Петуния не ждёт ответа, но ей больше некому написать за советом. За ней и Дадли следят. На них понемногу начинают охотиться.

Ответ от Римуса приходит на следующий день.

Да. Завтра. Возьмите только самое дорогое.

Р.

Так Петуния и Дадли переезжают в Хогсмид, чтобы жить с Римусом. Дадли бросает школу, а Петуния снова начинает обучать мальчиков дома — теперь неофициально. Она даже не увольняется: просто собирает все фотографии и памятные вещи, одежду и немного туалетных принадлежностей, и они уходят.

Дадли помогает накрыть мебель простынями и задвинуть шторы. Петуния держит Гноми, который возмущённо ёрзает. Нельзя же оставить его здесь одного.

Петуния смотрит на сад. На свой сад и сад Гарри. На футбольное поле Дадли. Она крепко прижимает Гноми одной рукой, а другой несёт чайник. Равновесие странное, но, вырастив двоих мальчиков от младенчества почти до взрослого возраста, она привыкла таскать всякую всячину.

В этот раз Петунии совершенно плевать, насколько странно они выглядят со стороны. Ей, её сыну и их ожившему гному есть чем заняться поважнее.

Гарри навещает их, когда может. Петунии нравится, что теперь они видятся чаще: до его дома можно дойти пешком. Гарри уже на шестом курсе; на него давит необходимость закончить школу, а ещё по стране рыщет радикальный, жестокий террорист, желающий его смерти.

Гарри приносит из кухонь Хогвартса тыквенные пироги — ещё тёплые, когда ставит их на стол. Часто он засыпает на продавленном диване в гостиной, а утром ему приходится бежать обратно в замок.

Петуния вяжет для маленькой компании Гермионы, используя Гноми в качестве модели. Она отправляет Гарри обратно с охапками крошечных шапочек, свитеров и носков. Вяжет пледы для маленькой квартиры. С тех пор как умер Сириус, кажется, из дома исчезли все краски, но Петуния твёрдо намерена связать Римусу чехол для чайника подсолнечно-жёлтого цвета. Чтобы он сочетался с ярко-оранжевой дорожкой на стол и ультрамариновыми вязаными подставками.

Дадли больше не может играть в футбол и переключается на квиддич. Он читает всё, что находит об истории спорта, матчах и игроках. Однажды Дадли увлёкся особенно интересной биографией какого-то ловца. Петуния заметила, как он вскинул голову и уже открыл рот, чтобы позвать Сириуса послушать особенно занятный отрывок. А потом вспомнил — и свет в его глазах погас.

Она вяжет ему несколько закладок в цветах разных национальных сборных. Зелёный цвет сборной Ирландии получается не совсем правильным, но Дадли говорит, что ему нравится.

В конце концов начинается битва. Возможно, она была неизбежна: обе стороны шли к ней с тех пор, как появились пророчество и мальчик. Мальчик, который однажды выжил. Мальчик, который умел любить. Мальчик, которому суждено было стать оружием, стратегией, финалом.

Петуния никогда не думала, что окажется на поле боя. Она ни разу не участвовала в драке, разве что однажды ударила Северуса, когда его язвительные замечания наконец исчерпали её терпение — они тогда оба были ещё детьми.

И вот теперь она в самом разгаре жестокой битвы, где рядом с ней сражаются дети. Петуния в ярости. Лили в её голове тоже.

Петуния не думала, что в битве может быть так вонюче. Воздух пропитан страхом, потом и кровью, а ещё едким запахом озона от тёмной магии. Всё внутри у неё переворачивается, стоит услышать детский крик. Она не знает, где Дадли и Гарри. Рядом с ней у стены скомкался маленький мальчик. Он мёртв.

Петуния вскрикивает от какого-то странного горя, когда тело мальчика теряет контроль над собой. Моча просачивается между каменными плитами.

На этих полах ты простудишься насмерть. Луна ещё жива?

Когда над ней разлетается огромное окно, Петуния не может удержаться от крика и приседает, закрывая голову руками. Подняв взгляд, она видит перед собой Гарри.

За последний год они виделись всего несколько раз. Никто ведь не станет её осуждать за то, что она обнимает его посреди поля боя?

Он худой, грязный и безмерно печальный. Но сердце у него бьётся. Он жив.

— Ты не ранен? — спрашивает Гарри, пытаясь осмотреть её на предмет повреждений, пока она его обнимает.

— Нет.

— Хорошо.

Прежде чем Петуния успевает его остановить, он поднимает большой осколок стекла и без слов превращает его в зловещее лезвие. Гарри передаёт оружие ей рукоятью вперёд.

Дадли находит их как раз в тот момент, когда Гарри оглушает одного из людей в масках, а Петуния срезает маску с его лица.

— Ну наконец-то ты здесь, Дадли!

Петуния заключает обоих мальчиков в объятия.

— Люблю тебя, тётя Пет, — бормочет Гарри. — Люблю тебя, Дадс.

— И я тебя люблю.

— Мы тебя любим.

Когда Волдеморт и его сторонники внезапно отступают, никто не чувствует облегчения. Им ещё предстоит собрать погибших и раненых.

Петуния поднимает на руки маленького светловолосого мальчика. Его мёртвое тело мокрое от мочи и уже остыло. Она относит его туда, где складывают тела погибших детей.

Обернувшись, она видит Дадли, склонившегося над телом дорогого Римуса Люпина.

От их друга почти ничего не осталось. Какое-то чудовище разорвало его на части. Петуния проводит пальцами по его лицу, сведённому гримасой боли. Пытается разгладить черты, но кожа не поддаётся. Она задыхается: горло сжимается, воздух не проходит.

Только не Римус. Не добрый Римус.

Лили произносит мысли Петунии.

Римус, который пригласил крошечного Дадли на занятия вместе с Гарри, потому что заметил: мальчик чувствует себя лишним. Хотя Дадли никогда не смог бы заниматься магией.

Римус, который видел в лице Гарри двух лучших друзей, но никогда не позволял их воспоминаниям заслонить самого мальчика.

Римус, который слушал других всем существом.

Римус, который был добр до невозможности.

Римус, который залечивал Дадли после каждого жёсткого футбольного матча, пока Сириус мешал ему, пытаясь выслушать рассказ мальчика о самых ярких моментах игры.

Римус, который не позволял ликантропии стать единственным, что определяло его личность, даже когда из-за неё его увольняли, презирали и ненавидели.

Римус, который любил Лили такой, какая она есть, всегда и при любых обстоятельствах. Единственный, помимо Гарри, кто просто любил её — без условий и сложностей.

Римус, который любил Сириуса даже после того, как Азкабан опустошил его и годы убедили всех, будто он убийца.

О, Сириус.

Сириус, который так много пережил, но всё равно не разучился любить.

Сириус, который поддерживал любовь Дадли к квиддичу так же, как к футболу.

Сириус, который пел нелепые песни прекрасным тенором.

Сириус, который смеялся всем телом, словно каждый смех мог оказаться последним.

Сириус, который в собачьем обличье ложился к ногам Петунии, когда ей было страшно.

Сириус, который подарил Гарри отца — в рассказах, шутках и фотографиях.

Сириус, который погиб, защищая Гарри и всех детей вокруг него.

Петуния не знает, куда исчез Гарри, поэтому они с Дадли остаются рядом с Римусом. Петуния держит на коленях волшебный нож.

Замок наполнен рыданиями, криками боли и предсмертными вздохами. Где-то повисает тишина, в других местах грохочут голоса. Безмолвное горе, которое нельзя выразить словами, и хриплые звуки тех, кто отчаянно пытается выжить.

Ритмичный гул марширующих шагов отрывает Петунию от тела друга. Пожиратели смерти возвращаются в замок — наверное, чтобы продолжить резню среди детей. Петуния крепче сжимает нож. И тут видит Гарри.

Длинные руки и ноги безвольно повисли. Голова неестественно запрокинута. Волдеморт несёт мёртвое тело Гарри. Петуния ничего не слышит, кроме мерного топота по камню. Её мальчик мёртв.

Ученики и преподаватели Хогвартса растекаются по двору навстречу своим убийцам. Петунию несёт вместе с ними.

Волдеморт кладёт Гарри на землю. Голова её мальчика поворачивается к Петунии. Глаза закрыты, очков нет.

Гарри. Её мальчик. Младенец на крыльце — безжалостно оставленный теми же людьми, что привели его к смерти.

Внутри Петунии нарастает какой-то звук. В нём кричит Лили. Воет Римус. Скалится Сириус.

Петуния вскрикивает — дико, голодно, от боли. Она шагает вперёд, и в своей обыкновенности почти теряется среди остальных. Волдеморт улыбается.

Петуния продолжает идти. Горе вытягивает из неё нечеловеческую силу — любовь и ярость. Она бросается вперёд с ножом, который изготовил для неё Гарри. Над мёртвым телом сына она убивает Волдеморта.

Волдеморт, мечтавший стать величайшим волшебником на свете, погибает маггловской смертью от руки обычной женщины из Дарлингтона — родом из Коукворта. Петуния Эванс убила человека, который погубил её семью, её друзей, сестру и сына.

Когда самого могущественного из ныне живущих волшебников отправляет к Смерти наименее магическая женщина Британии, войне больше незачем продолжаться. Некого больше убивать из детей, некого мучить из семей. Больше не осталось домов, которые можно разорить, тел, которые нужно хоронить, масок, которые нужно носить, битв, в которых предстоит сражаться.

В Годрикову Впадину Петуния Эванс возвращается впервые после похорон сестры и зятя, чтобы похоронить их сына. Своего сына.

В городке и на кладбище задержались знакомые магические лица. Никто к ней не подходит. У Петунии Эванс уже и так отняли слишком много.

Дадли Эванс идёт за матерью, держа на руках Гноми. Когда они, пошатываясь, добрались до квартиры Римуса, то нашли ожившего гнома замёрзшим — весёлым, но снова неподвижным.

В ожидании на кладбище стоят дети, участвовавшие в битве. Те, кто остался. Они не пережили войну. Никто из них по-настоящему её не пережил.

Гарри Эванс-Поттер тоже ждёт их. Его гроб сделан из остролиста. Могила вырыта. Наконец мальчик, всю жизнь провоевавший за свою жизнь, может обрести покой.

Всё происходит быстро. Гарри опускают в землю. Земле позволено принять его в себя. Она делает это бережно, словно помнит, как он любил взращивать из неё прекрасные вещи.

Надгробный камень уже установлен. Дадли прислоняет к нему Гноми — пусть стоит на страже. Луна Лавгуд накладывает защитные чары на гнома, камень и могилу, чтобы их никто не тронул. Гермиона Грейнджер добавляет ещё один слой защиты.

Потом дети расходятся.

Петуния опускается на колени и прижимается лбом к камню. Она уже так сильно скучает по Гарри: по его ярким глазам и всей гамме улыбок — одни напоминали Лили, другие Римуса, третьи Сириуса, а некоторые, возможно, Джеймса. По руке на её плече. По его солнечному, испачканному лицу после дня в саду. По безудержной любви к сладкому. По хаотичным букетам срезанных цветов, шумным и прекрасным на кухне. По тихому сопению младенца, когда Гарри был маленьким. По пухлым кулачкам и угловатым, изрезанным шрамами рукам. По непослушным волосам. По его способности любить и быть добрым.

Даже когда его использовали как орудие в чужой борьбе, втягивали в войну, в которую он родился и которую, согласно пророчеству, должен был закончить, — в жизнь, которую ему не дали выбрать.

По его смеху.

Гарри, лучший из них всех. Лучшее в Лили, лучшее в Джеймсе, лучшее в Петунии. Лучшее в друзьях, учителях, магическом и обычном мире. Лучшее в Римусе, Сириусе и Дадли.

Гарри Джеймс Эванс-Поттер
31 июля 1980 — 2 мая 1998

Этот мальчик любим.

Через два дня после того, как Гарри вернули земле и упокоили рядом с родителями, они хоронят ещё одного человека.

Когда Петуния и Дадли опускают в могилу Римуса Люпина, вокруг кладбища Годриковой Впадины больше никого нет. Сириус, которого отлучили от семейного участка Блэков, заранее купил места вокруг могилы Эвансов-Поттеров.

| Сириус | Джеймс | Гарри | Лили | Римус |

Петуния и Дадли возвращаются домой. Снимают простыни с мебели. Пылесосят, моют полы, протирают окна, проветривают дом. Сад пока оставляют на потом.

Петуния ставит чайник и спрашивает Дадли, не хочет ли он кровать побольше вместо двух односпальных в комнате. Ничего, решать сегодня не обязательно.

В голове у Петунии тихо. Лили больше с ней не разговаривает. Больше никто не поселился у неё в мыслях.

Когда Петуния наконец надевает перчатки и выходит через заднюю дверь, в её голове остаётся только она сама.

Сад зарос и выглядит несчастным. Дел невпроворот. Но на маленькой грядке Гарри нет ни единого сорняка, ни одного слизня, даже ни одного увядшего цветка.

Петуния оставляет её в покое.

Кто-то, однажды переживший клиническую смерть, сказал Гарри, что умирать — вроде как оказаться на вокзале. Это не место назначения и даже не место, откуда ты на самом деле пришёл. Просто странное промежуточное место, где ждёшь, пока одно закончится и начнётся другое.

Отправляясь на встречу с Волдемортом, Гарри оставляет палочку в заднем кармане Дадли. Она ему, в сущности, всё равно не нужна. Он предпочёл бы встретить Волдеморта так же, как его мать: с одной только любовью в сердце.

Когда Гарри умирает, к счастью, последним он видит не лицо Волдеморта. Последнее, что он видит, — земля, внезапно оказавшаяся на уровне глаз. Грязь, почва, разложение и жизнь, хаос крошечных чудесных вещей.

Умирать — совсем не то же самое, что оказаться на вокзале. Как выясняется, умирать — это скорее возвращаться домой.

Гарри оказывается на кухне. Стены сияют радостным жёлтым цветом, а рисунки на холодильнике движутся. Снаружи слышны музыка и смех. Сразу за задней дверью. Похоже на вечеринку.

— О, привет, Гарри.

Гарри оборачивается. Это его мать. Она улыбается ему.

— Привет, мам. Привет.

— Ты так вырос. — Лили тянется к нему и убирает волосы с лица. Кожа у неё тёплая. — Я скучала по тебе, дорогой Гарри.

Задняя дверь распахивается, и звуки вечеринки внезапно заполняют кухню.

— Эй, Лил, где там турецкий хлеб? — Джеймс Поттер входит в комнату, откидывая с лица растрёпанные волосы. Потом замечает Гарри и улыбается: — О, Гарри! Ты здесь!

— Где я, пап? — спрашивает Гарри, пока Джеймс заходит и закрывает за собой дверь.

— Ты здесь!

— А, понятно. — Гарри на миг задумывается. — А кто ещё здесь?

— Мои родители, — говорит Лили и успокаивающе кладёт ладонь Гарри на плечо.

— И мои. — Джеймс бережно касается лица сына. — Сириус.

— И Римус только что пришёл, как и ты.

— Ещё один мальчик Уизли.

— Тут не одни незнакомцы, Гарри, но мы всех тебе представим.

В глазах Лили блестят готовые пролиться слёзы.

— И все будут ужасно рады тебя видеть, Гарри! — Джеймс завершает их круг, обнимая Лили за плечи.

Они втроём стоят на кухне, и им больше не от кого прятаться. Никаких врагов, сражений, войн, страха и боли.

— Ничего страшного, если ты пока не готов, — говорит мама Гарри сквозь слёзы и улыбается. — Тебе не обязательно выходить туда.

Гарри думает о тёте Пет и Дадли. О Луне. О Гермионе, Роне, Джинни, Хагриде, профессоре Спраут и Макгонагалл. Об Эгги и Гноми.

Он думает о мире, который был скорее тяжёлым, чем добрым. О том, что доброта жила дома и лишь в немногих других местах. Думает о жизни, которую Дадли сможет построить для себя, когда ему больше не придётся постоянно прятаться.

Думает о глубоком, изломанном горе тёти Петунии. О том, что Дадли наконец сможет праздновать день рождения только для себя. О своей пустой кружке в шкафу. О танце с Луной на Святочном балу. О том, как держал её за руку у озера. О том, как Гноми играл в саду в прятки.

Думает о Хогвартсе и зияющих ранах, оставленных в стенах замка. О рассаде в теплице. О ночах, когда он засыпал под дыхание Дадли. О птенцах в саду.

Думает о семье, которая ему досталась, и о семье, которую тётя Петуния научила его считать заслуженной. О трудной жизни, которую смягчили доброта и сострадание.

Он понимает, что готов.

— Эй, мам, пап, — улыбается Гарри. — Пойдёмте наружу.