Глава 1: 1.

Смотрел и дремал весь промозглый день напролёт,
Слушал, как подкрадывается песня и начинает стонать,
И под её тихий напев незаметно подпевал, сам не зная зачем.
Медленно опущенные жалюзи заслоняли солнце,
Хитрый зевок уверял: с рассудком у тебя всё в порядке,
А облака ласкались к небу и вскоре собирались в стаи.
Всё это стирает древнюю разрушенную стену,
Сумеречную флейту, благовония и вопль друидов.
И вот оно — настоящее; и всё, пусть даже окончено, всё ещё хорошо.

— Клеллон Холмс

Всё начинается с вполне обычного утра. Дадли впервые с тех пор, как его привезли из роддома, проспал всю ночь. Это не совсем обычное явление в доме Дурслей — раньше такого не случалось, — но и необычным его не назовёшь: для малыша это совершенно нормально, пусть, пожалуй, и немного позднее, чем ожидалось.

Петуния запахивает халат поплотнее от прохлады раннего осеннего утра и выходит забрать бутылки с молоком. На крыльце лежит младенец — не её младенец. Петуния кричит. Конечно, кричит: на крыльце лежит ребёнок.

Как давно он там? Он жив или мёртв? Она подхватывает малыша, но он почти не шевелится. И всё же сердце Петунии тяжело бухает от облегчения, когда ребёнок чуть двигается. Может, у него переохлаждение. Вместе с младенцем она держит в руках письмо, завёрнутое в пелёнки; бумага шуршит, когда она прижимает ребёнка к груди. Его дыхание едва заметно щекочет ей щёку.

Петуния возвращается в дом, где ни один из вполне нормальных соседей не увидит её с чужим ребёнком и, что хуже, не свяжет её с пронзительным криком. Она усаживает младенца на диван и подпирает его с обеих сторон декоративными подушками, чтобы он не скатился. При свете в гостиной она замечает огромный бледный шрам, пересекающий лоб малыша, словно негатив молнии, ударившей из облака в землю. Кто мог так изуродовать ребёнка? И, судя по шраму, давно? Наверное, малышу едва исполнилось несколько дней, когда ему нанесли такую ужасную рану.

Петуния нежно гладит его по щеке и проходит в обеденную нишу. Глаза ребёнка закрыты, а маленький ротик беззвучно что-то жуёт.

Дадли Дурсль лепечет в детском стульчике. Вернон Дурсль уже ушёл на работу. Петуния Дурсль садится за стол и вскрывает конверт с до боли знакомым пергаментом.

Лили Эванс Поттер, младшая из сестёр Эванс, неожиданная ведьма в семье, сестра Петунии — мертва. Лили умерла. Муж Лили умер. Лили умерла. Их сын спит на диване Петунии после того, как чудовище, убившее её сестру и зятя, попыталось убить и его. Лили умерла.

Петуния отодвигает письмо, чтобы не намочить его слезами. Дадли хлопает пухлыми ручками по столику, растерянный от ужасных всхлипов матери. Лили умерла.

Когда Петуния наконец поднимает лицо и вытирает слёзы, чтобы успокоить Дадли и дать ему ещё одно печенье, она понимает, что злится. Разве им было мало забирать её сестру на многие месяцы каждый год? Мало того, что Петунии нельзя было поехать с ней и защитить младшую сестрёнку, как она всегда делала? Им было мало Лили — они ещё и убили её. А потом, вместо всего прочего, оставили младенца Лили на жутком холоде, будто бутылку молока.

Петуния считает месяцы. Кто пеленает, к чёртовой матери, четырнадцатимесячного ребёнка?

Она спешит обратно к дивану, чтобы освободить племянника от нелепых пелёнок. Голова у него всё ещё пахнет молоком. В последний раз, когда мальчика кормили, Лили, должно быть, ещё была жива.

Петуния рыдает, захлёбываясь от горя. Надо приготовить Гарри завтрак.

День у них проходит тихо, втроём. Когда Гарри — Гарри Поттер? Гарри Эванс? Гарри Эванс-Поттер? — просыпается с тихим иканием, Петуния знакомит его с Дадли. Мальчики часами неуклюже играют кубиками. Дадли объясняется жестами, звуками и плохо произнесёнными отдельными словами; к удивлению Петунии, Гарри уже знает много довольно сложных слов. Петуния весь день украдкой плачет. На обед у них тыквенный суп. Петуния не раздвигает шторы.

Вернувшись с работы, Вернон так увлечён рассказом о своём дне, что несколько минут не замечает: ребёнок на коленях у жены вовсе не его сын. Хотя Дадли — светлокожий, светловолосый херувимчик, а Гарри — почти вдвое меньше его, да ещё и темноволосый.

— Что это такое? — кричит он на Гарри и Петунию.

— Это сын Джеймса и Лили, Вернон. — Голос Петунии срывается на имени сестры. — Они… они погибли прошлой ночью.

— Мы не можем его оставить! — пыжится Вернон, краснея.

— Гарри, — рычит Петуния. Не «это». Гарри. — Я его единственная родня. Мы — его единственная семья.

— Я Гарри! — соглашается Гарри.

— А если он такой же, как они?

— А если нет?

— Я не хочу этого ребёнка в своём доме! — Вернон даже топает ногой. Совсем как Дадли, когда не может объяснить, чего хочет. Но Дадли ещё маленький. Петуния могла бы рассмеяться.

Что бы сейчас сделала Лили? Наверное, наколдовала бы что-нибудь безобидное и смешное, чтобы напугать Вернона до усрачки. В подростковом возрасте Петунию бесили фокусы сестры, но сейчас, взрослой, она бы не отказалась от парочки её шуточек.

— Мне плевать, что ты не хочешь считать Гарри своим. Он точно будет моим, — отрезает Петуния и нежно гладит мальчика по волосам, давая понять, что она не сердится на него. Ни капельки, дорогой.

— Да ты только посмотри на него! Он станет позором для всего нашего дома, — брызжет слюной Вернон, распаляясь от ярости.

Гарри смотрит на дядю, который не хочет быть ему дядей. Петуния хотела бы, чтобы муж не говорил такого при ребёнке.

— Ещё хоть одно гадкое слово про этого мальчика — и ты пожалеешь, что вообще меня встретил, — говорит она.

Вернон поднимает мясистую руку — над головой Гарри, над лицом Петунии. Петуния резко встаёт и заслоняет мальчика собой. Гарри удивлённо вскрикивает, и этот звук навсегда остаётся у неё в сердце.

— Тронь меня, Вернон. Давай, рискни.

— Бах! — кричит Дадли, вбегая в комнату с двумя толстыми деревянными солдатиками. Он протягивает одного Гарри. — Бах?

— Бах, — улыбается Гарри, и в его лице улыбается Лили.

На следующее утро, перед уходом Вернона на работу, Петуния встаёт и готовит ему завтрак — как делала с тех пор, как они съехались. Два яйца-глазуньи, два тоста с мармеладом и маслом. Кружка крепкого чёрного чая с тремя ложками сахара. На его месте за столом лежит раскрытая газета.

Прошлой ночью Гарри и Дадли спали в одной кроватке. Петуния не придумала ничего лучше, а места там хватало на обоих. Рано утром, в сером предрассветном сумраке, она заглянула в детскую: мальчики всё ещё спали, соприкасаясь носками пижам. Пижама Гарри — с облаками, Дадли — бледно-голубая; насколько возможно, пижамы у них были похожи.

Петуния молча сидит за столом, пока Вернон завтракает. Он не благодарит её. Берёт портфель и направляется в прихожую. Петуния тихо следует за ним в тапочках и халате.

— Значит так, — Вернон поворачивается к ней и презрительно усмехается, тыча пальцем ей в лицо. — Никаких фокусов. Предупреждаю.

Петуния ничего не отвечает, хотя ей приходится удерживаться, чтобы не броситься на него и не вцепиться зубами в палец. Она представляет, как дробит ему костяшку. Как яростное животное, защищающее детёнышей. Вернон уходит.

Петуния Дурсль заваривает себе чашку чая — белого, без сахара, — а потом начинает собирать вещи. Она берёт только то, что принадлежало Петунии Эванс — той, что жила до замужества с Верноном и превращения в другую женщину. Мальчики просыпаются, завтракают, и они уходят из дома все вместе. Оставляют Вернона Дурсля позади. Оставляют позади Петунию Дурсль. Петуния Эванс, Дадли Эванс и Гарри Эванс покидают Суррей.

Последний раз о Петунии Дурсль слышали, когда она приехала в Годрикову Впадину похоронить родных. В городке, на кладбище и напротив коттеджа Поттеров мелькали знакомые магические лица, но никто к ней не подошёл. В тот день нигде не видели детей Петунии Дурсль.

Вокруг дома теперь стояли мощные чары, скрывавшие его от обычных глаз, но Петуния Дурсль видела всё таким, как оно было. Маггла переступила через тёмный зияющий проём, который когда-то был уютной входной дверью. В воздухе всего стоял запах гари. Она представила, как Лили распахивает дверь, смеясь встречает друзей, радостно поднимает лицо к небу и откидывает тёмно-рыжие волосы, приглашая гостей в дом.

Петуния видит магические очертания там, где погиб Джеймс Поттер. Прямо у входа, где люди снимали обувь. Она осматривает нетронутую гостиную с мягкими, уютными диванами, совсем не похожими на чинные кушетки в доме в Суррее. В их бывшем доме в Суррее.

Повсюду фотографии. Люди на них улыбаются, смеются и танцуют в рамках. Вот Гарри — от рождения до, кажется, первого дня рождения, который был всего три месяца назад. Вот Лили со школьными друзьями: в форме, в обычной одежде, за учёбой, на метле, собравшиеся вместе в ярких весёлых группах. Вот Петуния и Лили в детстве — фотографии тоже зачарованы, и девочки на них двигаются. Петуния и Лили в саду, обе с лейками на головах. Петуния и Лили в отпуске во Франции — в одинаковых передниках и с широкими улыбками.

Пока Петуния смотрит, крошечные двойники её самой и сестры — обе давно умершие — мягко покачиваются из стороны в сторону, обнявшись, словно ждут вспышки, чтобы снова убежать играть.

Петуния, Лили и Северус на одном снимке: все трое неловко стоят рядом и смотрят куда угодно, только не друг на друга. Петуния в первый день в средней школе — переминается с ноги на ногу. Лили и Петуния в Косом переулке, выбирают первые волшебные принадлежности для Лили. Лили чуть подпрыгивает от восторга, а Петуния совершенно неподвижна, словно её тело — единственное немагическое на этой волшебной фотографии.

Зависть знакома Петунии, но сегодня она отгоняет это чувство. В этом разрушенном доме не к чему завидовать.

Петуния выходит из гостиной и какое-то время стоит на кухне. Она жёлтая, и даже слабый свет пасмурного утра не способен погасить её сияние. Холодильник увешан маленькими рисунками Гарри. Некоторые извиваются по бумаге, как змеи. На столешнице стоит одна тарелка, в раковине — крошки, у чёрного хода — гоночная метла.

Петуния поднимается по лестнице, хотя перила превратились в груду пепла на ступенях. В спальне Джеймса и Лили она задерживается ненадолго. Там слишком сильно пахнет сестрой: зелёной ивой, лёгким дымком, пергаментом, чернилами, любовью и светом.

В жёлтой детской Гарри Петуния находит след сестриного тела. Светящиеся линии сохраняют момент её смерти перед детской кроваткой. Петуния хватается за ограждение и плачет над тенью Лили.

Тела лежат в местном морге. Петуния собирает фотографии, рисунки и мелкие памятные вещи, сколько помещается в принесённый с собой рюкзак. Потом выходит из дома и отправляется на поиски младшей сестры.

Петуния и маггловский священник опускают Лили и Джеймса в холодную сырую землю.

Когда волшебники пытаются отыскать Петунию Дурсль по кольцу, которое она оставила на Тисовой улице, они не находят ничего. Никого. Когда они пытаются найти Гарри Поттера, их ждёт та же неудача. Пока это никого особенно не тревожит: если они не могут найти Гарри, значит, и остальные тоже не смогут. Наверное.

Гарри и Дадли всегда отмечают день рождения вместе. Подарки у каждого свои, разумеется, но Петуния может позволить себе только один торт и одну порцию вкусной праздничной еды — той, что стоит куда дороже и куда хуже по питательной ценности, чем привычные полезные продукты. Формально она всё ещё замужем за Верноном, но теперь живёт с мальчиками в графстве Дарем. С тех пор как она вышла из их дома три года назад, она ни разу не разговаривала с мужем, а он так и не смог её найти. Они переезжают примерно раз в год, хотя всё это время остаются на северо-востоке страны.

В этом году Гарри получает тёмно-зелёную вязаную шапку, а Дадли — кобальтово-синие перчатки. Оба мальчика радуются подаркам и вместе задувают свечи на торте. Когда Дадли дует, слюны летит чуть больше, чем, пожалуй, нужно, но никого из троих это не смущает. Петуния разрезает торт, и они принимаются за угощение.

Петуния Эванс стала Роуз Эван — овдовевшей матерью двоих детей. Люди поглядывают на неё: Гарри совсем не похож на неё и Дадли. Но за эти годы Петуния отточила язвительный язык и суровый взгляд. Большинство они отпугивают.

Она работает в местной больнице: моет полы и чистит туалеты. Более квалифицированный персонал занимается операционными и хирургической стерильностью. Работа тяжёлая, посменная, но одна из уборщиц тоже мать-одиночка, у неё есть дочь, и они договорились помогать друг другу с детьми.

Её мальчики — её гордость и радость. В следующем году им пора идти в школу, и тогда Петуния оставит работу уборщицы и начнёт обучать их дома. Так будет безопаснее для всех, думает Петуния. Необычные способности Гарри наверняка привлекут внимание, куда бы он ни пошёл. Петуния не вынесет, если кого-нибудь из детей начнут дразнить — как её саму за чопорность и резкость или Лили за то, что она была странной и чудно́й.

Петуния много лет оберегает их. Она знает, что не самая умная женщина на свете, но подбирает хорошие учебники и задания для мальчиков. Учит их, они учат друг друга, и все трое учатся вместе.

Иногда Петуния слышит в голове Лили — обычно та смеётся над выходками мальчиков или над тем, как неожиданно вспыхивает магия Гарри. В первый раз, когда она увидела его магический фокус, Петуния расплакалась.

Они жили в старом многоквартирном доме, до невозможности бежевом, окнами выходившем во внутренний дворик. Сам дворик был невзрачный: немного травы да розы с тугими бутонами. Но свежий воздух шёл мальчикам на пользу.

Дадли случайно сжал цветок пухлым кулачком и расплакался. У Гарри появилось странное выражение лица — обычно так бывало, когда ему хотелось в туалет. Петуния смотрела, как Дадли рыдает, а помятые лепестки цветка расправляются, пока перед ними не оказывается пышная белая роза без единого изъяна.

— Совсем как твоя мама, — ласково пробормотала Петуния, погладив Гарри по голове. Потом она поспешно увела мальчиков обратно в дом, отчаянно надеясь, что ни один из вполне нормальных соседей не наблюдал за ними из окна.

Дадли пришёл в восторг от маленького фокуса Гарри. Лили прошептала в глубине сознания Петунии: Помнишь, как ты называла меня уродкой?

Петуния занялась приготовлением мальчикам полдника, нарезала морковку к хумусу. Пока мальчики ели и играли в комнате, она плакала на кухне. Лили тоже любила зачаровывать цветы. Помнишь, я сделала тебе бутоньерку для того танца с этим… как его там?

Чем старше становился Гарри, тем чаще случались его магические фокусы. И тем значительнее они становились: дело уже не ограничивалось починкой одного цветка.

Петуния ощущала в груди знакомую тяжесть. Когда-то это была зависть, которую в юности она называла страхом. Тогда сестра сияла ярче всего на свете в Коукворте. Теперь это и правда был страх. Не перед магией — Гарри ни разу её не обидел, — а перед ними. Магический мир погубил её сестру и зятя. Даже если голос в голове Петунии решительно возражал.

Петуния потеряла сестру из-за них, из-за их проклятой войны. Племянника она не потеряет.

Бежевые кирпичные стены квартиры стали тесны, когда Петуния начала учить мальчиков дома. В тот день рождения Гарри случайно запустил крошечный фейерверк над праздничным тортом — общим для него и Дадли. Все трое радостно закричали, пока искры не погасли, а потом разрезали торт. Шоколадный — к огромной радости мальчиков.

В конце года они переехали на окраину Дарлингтона, в настоящий маленький дом. Петуния Эванс стала Венди Эван. Государство платило ей за то, чтобы она оставалась дома и обучала сыновей.

За домом был настоящий сад. В свободное время Петуния и Гарри наполняли его живыми растениями, а Дадли носился вокруг с мячом. Со временем Дадли обычно удавалось уговорить Гарри присоединиться, и тогда два мальчика бегали по саду, как самые обычные ребята, только один из них старался беречь цветы больше другого.

На Рождество оба получили по паре крепких ботинок, каждый своего размера. Петуния — невообразимо неаккуратные, но удивительно старательно упакованные стопки рисунков от каждого мальчика. Она развесила их на холодильнике. А если некоторые линии на рисунках Гарри шевелились, никак этого не показывала.

Когда Гарри случайно оживил садового гнома, Петуния решила действовать.

Во-первых, гнома переселили в дом: оживший гном, бегающий по саду, — это ни разу не нормально.

Во-вторых, Дадли дал гному имя Гноми. К несчастью, имя прижилось, и теперь существо отзывалось только на него… весьма говорящее.

В-третьих, Петуния поняла: чем больше магии использует Гарри, тем заметнее они становятся. Она не знала, как именно маги отслеживают подобное, но недооценивать этих людей не собиралась. Не обычных — таких, как Лили, Джеймс и их друзья, — а тех, кто подвёл к смерти двух едва окончивших школу молодых родителей, едва выбравшихся из детства. Вот кого боялась Петуния. Их не волновала бы жизнь Гарри, если бы её можно было использовать себе на пользу в их маленькой войне.

Домашние правила стали строже и яснее. Мальчики слушали Петунию так внимательно, как позволял им их запас терпения.

В доме, с задёрнутыми шторами, можете быть какими угодно странными. Но за его пределами ведите себя совершенно нормально.

Магия — только дома. Никакой магии на улице.

На улице можно бегать сколько угодно, но в доме, пожалуйста, ходите обычным шагом. И говорите негромко.

Снимайте обувь у двери.

«Пожалуйста» и «спасибо» обязательны всегда.

Зубы нужно чистить дважды в день. Петуния может позволить себе зубную пасту, но уж точно не стоматологическую операцию.

Перебирать старые письма Лили казалось неправильным. Петуния не читает их — она уже знает, кого ищет. К тому же она может смотреть на почерк сестры лишь ограниченное время, прежде чем перед глазами начинают плавать тёмные пятна и кружится голова.

Тайное убежище Джеймса и Лили выдал мерзкий предатель. Тайное убежище Петунии выдала она сама.

Когда Римус Люпин приезжает к маленькому домику неподалёку от Дарлингтона, его встречают, приставив к горлу нож. Высокая худая маггла держит оружие дрожащей рукой.

— Откуда мне знать, что тебе можно доверять? — спрашивает она ровным голосом, хотя страх очевиден.

— Никак не узнать, Петуния, — отвечает Римус, не вынимая рук из карманов.

Похоже, женщина с ним согласна.

— Можешь встретиться с Гарри. — Она чуть отступает от двери. — Но палочку отдашь мне. А нож пока останется у меня.

Она сообразительна, если понимает, что палочка вполне может стать оружием.

— Вполне разумно, — соглашается Римус Люпин.

Он принимает оба условия Петунии Эванс, после чего его приглашают в дом и предлагают чай. Чёрный, с одним кусочком сахара.

Увидев Гарри, Римус оседает на колени. Со спины мальчик совсем как Джеймс: смуглая кожа, острые локти и вьющиеся волосы, торчащие во все стороны. Но когда тот оборачивается, Римус перестаёт дышать: перед ним будто снова Лили Эванс.

— У тебя мамины глаза, — говорит он Гарри после знакомства.

С Дадли его тоже представили, но Петуния объяснила мальчику, что мистер Люпин пришёл помочь именно Гарри. Слова Римуса — самое великое преуменьшение в истории чёртового года, но только их он и может выговорить. Как иначе сказать о том, что смотришь в лицо ребёнка и видишь человека, который понимал его лучше всех, любил, ничего не требуя взамен, раз за разом помогал ему подняться на ноги? Человека, похороненного на другом конце страны.

— Вообще-то он очень похож на мать, — фыркает Петуния. Нож всё ещё у неё в руке.

— Да, — соглашается Римус. — Окрас у него, наверное, в основном от Джеймса. И волосы, конечно. Но выглядит он совсем как Лили.

Гарри явно польщён, хотя и старается не показывать этого слишком сильно. Петуния жестом зовёт его к себе и обращается к Римусу:

— Мистер Люпин, война вашего мира убила мою сестру и её мужа. Ваш мир отнял её у меня и у её сына. Я пригласила вас, чтобы попросить о двух одолжениях. Пока не знаю, чем смогу вам отплатить, но должна хотя бы спросить. — Она делает паузу и глубоко вдыхает, пытаясь сохранить самообладание. — Мистер Люпин, мне нужно, чтобы вы скрыли нас от всех, кто станет искать Гарри. Нужно, чтобы его и его фокусы с магией не заметили ни власти магического мира, ни другие волшебники.

У Римуса дёргается уголок рта при словах Петунии о способностях Гарри. Он справится. Понадобится немного поработать и тщательно подобрать формулировки, но Римус сможет наложить на дом и Гарри чары наподобие плаща-невидимки Джеймса. Те, кто станет искать мальчика, его не найдут.

Римус кивает Петунии.

— И мне нужно, чтобы вы помогли Гарри научиться контролировать себя. Может быть, ещё и магии. Последние несколько лет я обучала обоих мальчиков дома и собираюсь продолжать, но у Гарри другие потребности, чем у Дадли. Я не могу допустить, чтобы он случайно навредил себе или кому-то ещё.

Она проводит рукой по волосам Гарри, давая понять, что он ничего дурного не сделал. Характерный шрам мальчика, обычно хитро спрятанный под длинными волосами, белеет у него на лбу. Римус заставляет себя не смотреть на него.

— Но в эту проклятую школу он не пойдёт.

На лице Римуса криво проступает улыбка, и шрамы натягиваются. Всего несколько дней назад он не был уверен, что снова увидит маленького крестника. А теперь он — единственный человек в волшебном мире, знающий, где находится Гарри. Единственный, кто увидел чудесного мальчика Джеймса Поттера, Лили Эванс и Петунии Эванс.

— Я сделаю всё это для вас бесплатно, — отвечает Римус.

Гарри широко улыбается ему.

— Но мне придётся отсутствовать несколько дней в каждое полнолуние.

Петуния бледнеет, осознав причину, и смотрит на шрамы Римуса. Он терял работу из-за своего состояния и раньше, но Римус почти уверен: если Гарри снова отнимут у него, сердце у него и впрямь остановится.

— Пожалуйста, тётя Пет? — звонко просит Гарри, стоя рядом и осторожно потянув её за руку.

— Я… да. — Петуния внимательно оглядывает Римуса с ног до головы, затем кивает, словно приняв решение. — Спасибо, мистер Люпин.

— С удовольствием, мисс Венди Эван… Петуния.

В глазах Римуса искрится веселье, когда он замечает её раздражение: совсем как у сестры.

Палочку Гарри достать не удаётся, но, похоже, без неё он прекрасно справляется. Вместе с Дадли мальчик знакомит Римуса с Гноми. Теперь на гноме крошечная одежда, связанная Петунией.

— И когда же вы это сделали? — спрашивает Римус.

Мальчики переглядываются и пожимают плечами.

— Несколько месяцев назад? — предполагает Гарри.

— Ага, — соглашается Дадли.

Двоюродный брат Гарри поднимает Гноми с пола: тот пытался связать шнурки Римуса. Магически оживлённый гном и мальчик-маггл отправляются на кухню, обсуждая, какое печенье лучше макать в чай.

— Это невероятно сильная магия, Гарри, — говорит Римус, глядя ему в глаза.

Знаю, — слышит он в голове голос Лили. — Мой мальчик такой умный, правда?

Совсем как ты, Лили. Совсем как ты.

— Я нечаянно, — Гарри чешет затылок.

— Думаешь, сможешь повторить?

Профессор Макгонагалл пытается отправить Гарри Поттеру письмо о зачислении в Хогвартс. Но ни одно письмо не может найти мальчика. Когда выясняется причина — никто не знает, где, к чёртовой матери, находится Гарри, — Минерва устраивает Альбусу такую словесную взбучку, что целую неделю её избегают и ученики, и преподаватели.

Никто не может найти Гарри Поттера. Когда ему было четыре года, это ещё не было проблемой — хотя Минерва Макгонагалл и теперь возражала против того, что мальчик тогда пропал из виду, — но теперь, когда ему нужно было магическое образование, ситуация вызывала серьёзное беспокойство. Пора было вернуть его в их мир.

Гарри всё ещё числился в списке поступающих, так что они знали: он жив. Просто понятия не имели, где он живёт.

Римус считает, что должен бояться. Гарри двенадцать, а он уже в совершенстве владеет невербальной и беспалочковой магией. Его телесный Патронус принимает облик лани, и даже Лили в голове Римуса может только сказать:

Ого.

Когда Римус спрашивает мальчика, какое воспоминание тот использовал для заклинания, Гарри рассказывает, как они с Дадли решили принести Петунии завтрак в постель, чтобы сделать ей сюрприз. Они пережарили бекон, и горячее масло немного брызнуло на Гарри, неожиданно его обжёгши. Петуния спустилась к мальчикам, у которых вместо обычных человеческих носов были поросячьи пятачки. Все трое смеялись до боли в животе почти всё утро: стоило им успокоиться, как один из мальчиков непременно хрюкал — и смех начинался снова. Через пару часов носы вернулись к нормальному виду, но животы от смеха болели до самого вечера.

У Римуса полно разумных причин бояться Гарри Поттера: его силы, его связи с Тёмным лордом, возникшей из-за отвратительной разновидности магии. Когда уроки заканчиваются, Гарри всегда выбегает в сад, а Римус может пойти за ним, если захочет. В свободное время мальчик разговаривает со змеями и, судя по всему, обменивается с ними шутками. Да, определённо повод для беспокойства.

Гарри создаёт под деревьями у дальнего забора невидимые пузырчатые подушки, чтобы птенцы могли мягко приземлиться, когда начинают покидать гнёзда. Наверное, это не повод для страха — похоже, Лили делала то же самое в детстве.

У него странное чутьё на будущее, от которого профессор Трелони пришла бы в восторг.

— Собаки, дядя Ре, — сказал Гарри накануне полнолуния, когда был ещё заметно младше. Потом он улыбнулся, показав три выпавших зуба и один, отвратительно шатающийся.

Гарри управляется с секатором как опытная бабушка — вот это уже точно повод для беспокойства. Почти после каждого урока он отправляет Римуса домой с охапкой целебных трав, а некоторые сочетания оказываются на удивление действенными. Римус и сам не знает, что об этом думать.

И всё же, несмотря на необычайные способности мальчика, Римус не боится своего крестника. Гарри смеётся над любой шуткой, хоть как-то связанной с пуканьем. Дадли тоже. Он боится грозы. Ест как гиппогриф.

Как отец, — замечает Лили в голове у Римуса. — Просто ужас.

Увидев паука, Гарри первым делом хватает чашку и лист бумаги и выносит крошечное существо в сад, пока Петуния ждёт — прячется — в другой комнате.

Гарри добрый, умный, мягкий и упрямый. В нём собраны лучшие черты обоих родителей и лучшие черты Петунии. Может быть, когда-нибудь проявятся и лучшие стороны самого Римуса — хотя Римус считает, что в его случае речь в основном идёт об энциклопедическом знании школьной программы защиты от тёмных искусств.

Лили и Джеймс гордились бы им. Будь они живы, Римус никогда бы не перестал слушать рассказы о проделках мальчика. Впрочем, он бы и не возражал. А пока ему хочется рассказать кому-нибудь — особенно им — о том, какой Гарри удивительный. Но он не может. И не станет.

Римус аппарирует домой и ложится спать, положив в подушку свежую лаванду.

Когда приходит новость о побеге Сириуса Блэка из Азкабана, Римус спешит к дому Петунии с экземпляром «Ежедневного пророка» в руках.

Решение даётся нелегко, но Гарри должен отправиться в Хогвартс. Никто из них этого не хочет. Дадли протестует громче всех, но Гарри обещает часто писать и навещать их при первой возможности.

Дадли не хочет, чтобы двоюродный брат уезжал и забывал о нём. Но больше всего он боится, что Гарри пострадает и его навсегда отнимут у них. Они с Петунией часами беседуют вполголоса о сложных и противоречивых чувствах, о том, что испытывать любые чувства — нормально, если только они продолжают говорить друг с другом и не замыкаются в себе.

Римус и Гарри тоже иногда присоединяются к этим разговорам: Гарри тоже тяжело от мысли об отъезде. Он и рад, и боится, и сожалеет, и тревожится за свою маленькую семью. Петуния соглашается отпустить Гарри только при условии, что Римус устроится преподавателем в Хогвартс.

Римус не раскрывает, где находится Гарри, но помогает одной женщине связаться с мальчиком. Уже на следующее утро приходит письмо с приглашением в Хогвартс — «в связи с крайне неотложными обстоятельствами». Подпись Минервы Макгонагалл на пергаменте почти размазана.

Римус ведёт Гарри за покупками в Косой переулок. Оба стараются не привлекать внимания. Гарри покупает странную палочку у странного мужчины. Говорят, она как-то связана с палочкой, которой убили его родителей. Ну… вот так. В руке она кажется неудобной, поэтому Гарри убирает её в карман.

Петуния помогает Гарри собрать сундук. Она записывает его на приём к окулисту и, несмотря на возражения Гарри — мол, можно просто вставить новые линзы в старую оправу, — расплачивается за новые очки смятой пачкой купюр и несколькими монетами.

— Думаешь, там, куда ты едешь, есть окулисты, молодой человек? Сомневаюсь!

Она печёт маффины, чтобы Гарри взял их в поезд. Покупает дополнительные пакеты с лакомствами для сов — часть оставит дома, часть отправит с Гарри.

Дадли подолгу носится на улице с футбольным мячом. Он будет играть за команду старшей школы, куда его записала Петуния. Возвращаясь домой, он ложится на кровать в комнате Гарри и смотрит, как тот читает учебники по магии.

— Пытаюсь наверстать упущенное, — объясняет Гарри. — Раньше мне никогда не приходилось колдовать палочкой. А вдруг у меня не получится?

— Всё будет хорошо, — улыбается Дадли. — Обещаю.

Гноми не хочет разговаривать с Гарри и прячется в комнате Дадли, пока тот не заставляет его выйти попрощаться. Гарри гладит Гноми по голове, чуть сбивая вязаную шапочку, которая ему великовата.

— Присмотришь за Дадсом, ладно? — Гарри делает вид, что не замечает слёз у гнома на глазах. — Присмотри за тётей Пет. И за Гноми.

Волосы Гарри скрывают шрам, который иначе ярко белел бы на смуглом лбу. Мантия сидит на нём хорошо. Он на голову с лишним выше всех первокурсников, ожидающих распределения. Гарри слышит, как некоторые посмеиваются и гадают, не оставался ли он на второй год несколько раз или не приходится ли он родственником Хагриду — кем бы тот ни был.

Гарри терпеливо ждёт, пока называют имена. Дети подходят и садятся на табурет перед всей школой, где им на голову надевают странную шляпу. Шляпа выкрикивает название факультета, и дети отправляются к его столу.

А если он слишком взрослый для распределения?

Когда они втроём провожали Гарри на вокзале Кингс-Кросс, Петуния плакала. Из-за этого заплакал Дадли, потом Гарри, и все трое посреди вокзала выглядели откровенно ненормально. Но им было всё равно.

Тогда Гарри не возражал бы, если бы они просто развернулись и поехали домой — в Дарлингтон, включили чайник, а позже, может быть, занялись садом. Но он оставил семью и нашёл платформу между платформами. В поезде он ехал с Римусом, и они оба посылали Патронусов по вагонам, когда в поезд проникли дементоры.

Когда строгая ведьма, отвечающая за Распределяющую шляпу, называет его имя, в зале воцаряется тишина. Единственные звуки — тихий стук ботинок Гарри по каменному полу да шелест мантий одиннадцатилетних учеников, расступающихся перед ним на пути к табурету.

За преподавательским столом он замечает Римуса. Тот чуть заметно улыбается и ободряюще кивает. Гарри садится, и Шляпу опускают ему на голову, закрывая глаза. Она даже не совсем похожа на шляпу — такая огромная. Скорее остроконечный говорящий мешок, который надевают детям на голову.

— Хм-м… Немного опоздали, мистер Поттер? Мистер Эванс-Поттер? Или мне звать вас мистером Гарри Эваном? Прятались, значит? Ничего страшного. Вижу в вас большую хитрость. Вы молодец, что держались подальше от всех здешних неприятностей. Но и присоединиться к нам вы не побоялись. Осторожный — да, умный — несомненно, верный — очень… Хм-м. А храбрый ли вы, мистер Поттер?

Гарри не знает, должен ли отвечать, поэтому пожимает плечами.

— Если не храбрый, то упрямства у вас хватит, чтобы это компенсировать… Хм-м. Что ж, пожалуй, скажу: ГРИФФИНДОР!

Шляпу снимают с головы Гарри, и внезапный свет Большого зала слепит его. За гриффиндорским столом кричат и стучат кубками. Кричат и за другими столами. Гарри спотыкаясь добирается до скамьи гриффиндорцев, ближайшей к месту распределения.

— Ты будешь учиться на нашем курсе? — спрашивает добродушная на вид девочка с густыми каштановыми волосами. — Мы на третьем. — Она показывает на ребят вокруг.

— Наверное. Я до этого учился дома, так что основы знаю, но… придётся кое-что наверстать.

— А что значит «учился дома»? — спрашивает рыжеволосый мальчик с набитым картошкой ртом.

Гарри улыбается ему: этот взгляд ему знаком. Так выглядят дети, которые выросли на множестве бутербродов и держались на одной любви.

— А как тебе самому кажется, Рональд? — Девочка закатывает глаза. — Учишься так же, как в школе, только дома. Полагаю, Гарри не ходил в школу из соображений безопасности: даже здесь ему грозят опасности.

Мальчик мычит в ответ и возвращается к еде. Гарри смотрит на множество блюд перед собой и думает, что сегодня на ужин у Дадли и тёти Пет. Наверное, макароны. Только на гриффиндорском столе он видит три разных блюда из макарон, каждое с изысканным соусом, и ещё кучу другой еды.

Третьекурсники и несколько второкурсников за соседними местами представляются Гарри. Рыжего мальчика зовут Рональд — «Просто Рон, спасибо» — и у него есть младшая сестра Джинни, которая учится на втором курсе. Она застенчиво улыбается Гарри, и он не может не улыбнуться в ответ.

Они оба младше своих братьев: Чарли, Билла, Перси, Фреда и Джорджа. Двое из них уже закончили школу, а один сейчас староста школы. Фред и Джордж левитируют по отдельной горошине вдоль стола, едят, разговаривают и смеются.

Дин и Симус тепло пожимают Гарри руку и спрашивают, собирается ли он пробоваться в команду по квиддичу. Из старых волшебных фотографий Гарри знает, что его отец играл охотником.

— Эй! — кричит вниз по столу высокий, крепко сложенный семикурсник.

Рон объясняет Гарри, что это Оливер Вуд, капитан гриффиндорской команды по квиддичу.

— Ты обязан попробоваться в ловцы! — заявляет Оливер.

Гарри смотрит на него. У него даже метлы нет.

— Тебе это подходит, Поттер!

Гарри всегда нравилось, что Римус — его учитель. Защита от тёмных искусств — потрясающий предмет, и, хотя пока они в основном разбирают теорию, Гарри впитывает всё, что рассказывает Римус. Ему легко слушать тихие объяснения учителя и его немного сбивчивые описания гриндилоу, который плавает туда-сюда в аквариуме с водой. Другие ученики подаются вперёд, стараясь расслышать слова Римуса, а Гарри делает заметки сокращениями, которые они с Римусом придумали ещё в прошлом году.

Гарри не особенно нравится, когда профессор Трелони предсказывает ему смерть. Но он представляет, как тётя Пет неодобрительно смотрит на странную женщину, и ему становится немного легче.

— Не переживай из-за Трелони, приятель. Она просто чокнутая, — говорит Рон, хлопнув его по плечу, когда они спускаются по бесчисленным ступеням башни прорицаний.

Профессор Снейп будто только и ждёт, чтобы подловить Гарри хоть на чём-нибудь, поэтому тот рад, что заранее прочёл первые несколько недельных заданий. Мягкие наставления Римуса по зельеварению звучат у Гарри в ушах поверх язвительных указаний профессора Снейпа.

Гарри варит идеальное Противоядие от редких ядов. Даже профессор Снейп нехотя признаёт, что оно получилось выше среднего. Рон и Гермиона сияют ему из-за котлов, но сам Рон так отвлекается, что роняет в своё варево несколько яиц докси и поднимает большой переполох.

Хагрид — оказывается, не профессор Хагрид — на первом же уроке плачет и обнимает Гарри на глазах у всех. Это ужасно неловко, а несколько слизеринцев над ним смеются. Зато знакомство с гиппогрифом Гарри очень нравится. Его перья длиннее Гарриевого предплечья и мягче хлопка. Клювокрыл смотрит на Гарри с глубоким пониманием. Может, Гарри сможет зайти к Хагриду в хижину и провести с животным побольше времени.

Трансфигурация восхитительна. Превращение профессора Макгонагалл прямо перед всем классом было потрясающим. Гарри почти хочется показать ей Гноми. Он обязательно напишет Дадли про учительницу, которая ещё и кошка! А тёте Пет сформулирует это письмо куда осторожнее: «Она, конечно, не настоящая кошка — с образовательной точки зрения это было бы безответственно. Просто она умеет превращаться в кошку».

На чарах много работают с палочкой, и Гарри движения даются неловко, палочка его не слушается. Но у него получается лучше, чем у Симуса Финнигана, который, кажется, на каждом уроке подпаливает себе брови.

Профессор Флитвик, однако, кажется добрым. Когда Гарри удаётся без слов и палочки починить лоскутные образцы, на которых класс изучает заклинание «Репаро», профессор с энтузиазмом хвалит его. Громко. На весь класс. Гарри замечает, что Гермиона выглядит лишь самую малость завистливо.

История магии странная: её преподаёт призрак, и Гарри начинает скучать по урокам с тётей Пет. Она умела сделать историю интересной. Если видела, что он и Дадли слушают, то разыгрывала исторических персонажей. Она называла это положительным подкреплением.

Гарри скучает по чаю, который они пили, обсуждая причины и последствия разных событий. Скучает по фырканью Дадли над странными именами исторических личностей. Вот бы Дадли увидел некоторых персонажей на портретах в замке.

Но любимый предмет Гарри — травология. В теплицах он чувствует себя как дома, рядом с Дадли, который бегает по саду, пока они с тётей Пет возятся в земле. На остальных уроках он немного теряется, даже несмотря на основательную подготовку, которую Римус устроил ему дома. А в теплицах Гарри не теряется.

Профессор Спраут замечает это и говорит, что он может приходить, когда захочет. В одной из маленьких теплиц есть несколько грядок и мест для учеников. Профессор Спраут велит всем, кто собирается проводить свободное время в теплицах, сунуть руку в странный мешочек и вытащить горсть семян. Гарри начинает сажать их на небольшом подносе.

Он пишет тёте Пет о разных растениях, делает неумелые зарисовки, обещает, что еды ему хватает, и уверяет её, что все здесь очень милые. Даже если не всегда.

Появление Гарри меняет динамику дружбы, которая сложилась у ребят два года назад. Его слава и нестандартный подход к магии нарушают привычное равновесие: окружающие не совсем понимают, что с ним делать.

Гермиона старается. Рон добрый, но постоянно занят. Джинни заново собирает себя по кусочкам после того, чем стала к концу прошлого года. Гермиона рассказывает Гарри о Тайной комнате, о василиске, который всё ещё дремлет под замком, и о проклятой тетради.

С Невиллом Гарри ладит хорошо. Но он несколько раз вступает в перепалки с теми, кто считает нормальным задирать Невилла.

Гарри знакомится с Луной Лавгуд, когда однажды днём она заходит в теплицы босиком и без галстука. Она очень странная. Она ведёт себя ненормально и в помещении, и на улице — и при этом она потрясающая. Они быстро становятся друзьями.

Гарри рассказывает ей о Дадли, тёте Пет и Гноми, о домашнем обучении и профессоре Люпине, который становится дядей Римусом, о садике за домом и птицах на деревьях.

Луна рассказывает ему о нарглах, «Придире», отце и их высоком, хрупком домике в сельской местности; о рисунках, покрывающих стены её спальни, и о толстых шмелях, устроивших улей в одном из кухонных шкафов.

Похоже, Гарри стал новым ловцом Гриффиндора. На третьем курсе, всего в пятый раз в жизни взлетев на метле, он играет за свой факультет. Над полем нависают низкие тяжёлые тучи, и весь мир грохочет от грома. Гарри чувствует покалывание от грозового электричества в кончиках пальцев. Он несколько раз почти ловит снитч, но тот ускользает. Вместе с ловцом Пуффендуя Седриком Диггори Гарри поднимается всё выше, пробивается сквозь нижний слой облаков и исчезает из виду.

Метла Диггори намного лучше той запасной, на которой летит Гарри, но тот, похоже, весь в отца. Мальчики плечом к плечу преследуют крошечный золотой мячик.

Дементоры словно появляются прямо из грозовых туч. Или, увлечённый погоней, Гарри просто не замечает их, пока не становится слишком поздно. Седрик исчез, а Гарри окружён. В глубине сознания кто-то кричит.

Гарри оставил палочку в раздевалке для мальчиков: он идиот, да и палочка неудобно кололась, где бы он ни пытался её спрятать. Крик становится громче. Чёрные фигуры приближаются.

Гарри ещё ни разу не вызывал Патронуса в окружении сразу нескольких дементоров, сидя на метле и с головой, кружившейся от криков. Он пытается вспомнить хоть одно счастливое воспоминание — хоть что-нибудь. Детство становится серым и унылым.

Крики не смолкают.

Нет! Пожалуйста, только не Гарри! Я сделаю всё, что угодно, только прошу!

Гарри начинает падать. Дементоры следуют за ним. Когда он вместе с ними прорывается сквозь облака, к крику в его голове добавляются новые голоса.

Только не Гарри, пожалуйста, только не Гарри! Мой мальчик, мой малыш, прошу, нет!

Из глубины сознания на Гарри смотрит женщина. У неё его лицо, только немного светлее и всё в веснушках. Его глаза. Она улыбается, и в уголках её глаз собираются морщинки — совсем как у тёти Пет. Тёмно-рыжие волосы темнее, чем у любого из Уизли. Женщина шепчет его имя, будто это что-то хрупкое.

В её руках подсолнух… и он поёт колыбельную, сворачивая и расправляя лепестки в собственном ритме.

Нет, прошу, не трогайте его!

Из рук Гарри льётся свет. Он выставляет их перед собой, между собой и ближайшим дементором. Гарри всё ещё падает.

Он с Дадли маленькие, прыгают на кровати тёти Пет. Кровать такая большая, мягкая и чудесная, что с неё не хочется слезать. Гарри не видит сквозь свет, расцветший вокруг него и отгоняющий дементоров.

Петуния с нежной улыбкой вытирает молоко с верхней губы Гарри и протягивает ему криптограмму из газеты.

Я сделаю всё, что угодно, только не трогайте его!

Римус накладывает на Гноми щекочущее заклинание, и Дадли с Гарри катаются по полу, задыхаясь от смеха.

В самом центре света появляется огромная лань. Пока Гарри падает с неба, она гонит дементоров прочь — от него, от толпы учеников, от игроков в квиддич, от всего поля, — пока тёмные существа не возвращаются к границам школьных земель. Изящная тонконогая лань скачет по небу, оставляя за собой следы белого света.

Только не Гарри, пожалуйста! Только не мой милый Гарри!

Гарри падает, пока вдруг не перестаёт падать. Затем всё снова скрывают облака.

Когда Петуния входит в больничное крыло, она замечает у своих ног призрачные очертания тела сестры. Вокруг одной из кроватей собралась толпа спортсменов и детей в чёрных мантиях. Римус сидит ближе всех к этой койке. Увидев Петунию, он встаёт.

Петуния думает, что больше уже не выдержит. Большинство детей расходятся, когда она торопится к Гарри.

Господи, какой он маленький.

Грудь Гарри едва заметно поднимается в коротких, поверхностных вдохах. Волосы откинуты со лба, а шрам сияет, словно жила лунного камня в скале. Веки потемнели, будто кожица кровавой сливы.

Петуния берёт младшего сына за руку. Та холодная. Она смотрит на Гарри и видит свёрток, оставленный на её крыльце. Видит большие Лилины глаза, смотрящие на неё. Видит крошечного Дадли и ещё более крошечного Гарри, которые держатся за руки и перелезают через брёвна в поисках лягушек. Видит Лили, отдыхающую под деревом. Видит Гарри в саду: он откидывает волосы со лба и смотрит на неё, а шрам блестит на солнце и на щеке у него грязь.

Очень рассудительная целительница отводит остальных детей подальше от кровати Гарри. Петуния поднимает на неё глаза, одинаково ожидая и хороших, и плохих новостей.

— С ним всё будет хорошо, миссис Эванс, — говорит целительница. — Он просто истощён. Ему пришлось потратить слишком много сил — умственных, эмоциональных и физических.

— Но он упал с высоты в сто футов! — восклицает Петуния и вдруг чувствует на себе множество взглядов. Чувствует, что здесь ей не место, что она маггла.

— Профессор Люпин замедлил его падение на последнем участке и поймал.

— Римус, — Петуния свободной рукой крепко сжимает его предплечье. — Ты спас его.

— Он спас всех нас, — отвечает Римус и достаёт фотографию. Петуния никогда не видела ничего настолько волшебного — и настолько ненормального. — И, без сомнения, спасёт ещё не раз.

— Очень надеюсь, что нет, — фыркает Петуния, но неодобрительный тон звучит неубедительно из-за настоящих слёз.

— На первую игру Гарри пришло много журналистов. Теперь есть масса магических снимков этого происшествия.

Петуния смотрит на фотографию. Гарри падает с неба, крошечная фигурка несётся вниз. Каждый раз, когда изображение повторяется, у неё всё скручивается внутри. Над полем и над Гарри нависают жуткие тёмные фигуры. Петуния видит, как из рук мальчика вырываются огромные всплески света, а из его груди словно выходит лань из того же сияния и прогоняет тьму.

Петуния вспоминает, как Лили рассказывала, что её Патронус — лань. Тогда Петуния подумала: среди всех животных выбрать лань — довольно скучно. Как же она ошибалась.

От фотографии Петунии одновременно тошнит и переполняет гордость. Когда она протягивает её обратно, Римус мягко улыбается и возвращает снимок ей в руки.

— Таких фотографий будет предостаточно. Не говоря уже обо всех остальных — снятых с разных ракурсов и при разном освещении. Оставьте эту себе, покажите Дадли. Скажите ему: именно счастливые воспоминания о них двоих помогли Гарри сделать это. — Римус указывает на сияние, извергающееся из мальчика на фотографии. — И счастливые воспоминания о вас тоже. Именно они питают это заклинание.

Выходя из больничного крыла, Петуния слегка спотыкается. И, конечно же, чуть не сталкивается с Северусом.

— Вы! — удивлённо произносит Северус.

— Вы, — сердито смотрит на него Петуния.

— Мальчик такой же глупый, как его отец, — презрительно бросает он. — Удивительно, что он вообще способен левитировать перо, если его воспитали вы.

— Вы такой же жестокий, как ваша мать, — огрызается Петуния. Её снова охватывает гулкое чувство тех летних дней: младшая сестра всегда оставляла её позади. Ей всегда казалось возмутительно несправедливым, что всё должно было быть наоборот. — По крайней мере, я пыталась перестать быть отвратительным ребёнком.

Не дожидаясь ответа Северуса, Петуния проходит мимо него и шагает обратно по проклятому замку.

Наверное, она где-то свернула не туда: впереди коридор, которого она раньше не видела. Петуния резко вертится на месте, злая и испуганная, как загнанный в ловушку дикий зверь.

— С ним всё будет хорошо, знаете ли, — говорит молодой голос.

Петуния разворачивается. Перед ней стоит девочка в чёрной мантии — возможно, одна из тех, что недавно собрались вокруг кровати Гарри. Она босая, а галстук завязан нелепым бантом.

— Я про Гарри. Он просто устал после всего, что сегодня сделал.

— Ты его подруга?

— Я Луна Лавгуд, — девочка улыбается, будто её мысли уже где-то далеко. — Мы с Гарри любим теплицы и гиппогрифа.

— Дома он много возится в саду. Одной без него немного одиноко.

Петуния сама не понимает, почему рассказывает такое этой странной волшебной девочке. Она ведь самая обычная маггла.

— Знаю. Он рассказывал мне, как вы вместе занимаетесь садом, — говорит Луна и ведёт пальцем ноги по одному из каменных плит. — А Дадли гоняет по саду мяч и отрабатывает удары! — цитирует она.

В груди Петунии разгорается тепло. Гарри ими гордится. Даже среди всего этого величия, всей этой магии он считает, что о тёте и двоюродном брате стоит рассказывать волшебникам.

Луна умудряется проводить Петунию к главному входу замка. Дорога получается окольной и проходит не по тем лестницам и коридорам, которыми Петуния пришла сюда, но это ничего.

— Спасибо, мисс Лавгуд. Ты очаровательно странная, и теперь я понимаю, почему Гарри с тобой дружит. Ему повезло, что в его жизни есть такая подруга. Но всё же надень носки, а то простудишься на каменном полу.

— О, спасибо за совет, миссис Эванс. Я и не знала, что пол может быть заразным.

Луна рассеянно улыбается и уплывает прочь.

Петуния и Дадли долго сидят на диване, глядя на фотографию падающего Гарри. Она волшебная, пугающая — и в ней есть всё, что заставляет Петунию хотеть спрятать мальчиков от всего мира.

С Гарри всё хорошо. Он уже прислал каждому из них по три письма: извинился, что не проснулся и не смог увидеться с Петунией, заверил, что совершенно здоров, и написал, как сильно по ним скучает.

— Он… он мог умереть, мама, — шепчет Дадли.

Петуния убирает фотографию в альбом — туда, где лежат снимки, на которые слишком тяжело смотреть каждый день. Фотографии сестры, когда они едва разговаривали друг с другом. Снимки с мерзким предателем. Фотографии мамы, папы, Лили и самой Петунии.

Они напоминают Петунии, что она осталась одна.