Глава 1: Новая глава

Итак. Как и у большинства вещей, у этого есть начало. Это начало на самом деле не тогда, когда его дочь получает письмо от совы о какой-то волшебной школе со странным названием. И не тогда, когда Гермионе семь и им приходит записка из школы о том, что девочка, которая дразнила её из-за волос (признаться, пушистых, но всё же идеальных), внезапно стала лысой.

Нет, это начинается тогда, когда его жена сжимает кости в его руке и клянётся, что больше никогда не будет с ним спать. Ну, на самом деле это начинается чуть позже, когда он держит на руках маленькую девочку (его дочь — чёрт возьми, чёрт возьми) и переполнен любовью и паникой. Он заметил, что эти чувства, как правило, доминируют в его жизни, и они только усиливаются после рождения дочери.

-x-

Письмо приходит за ужином.

Эмма решила, что они будут есть на заднем дворе, потому что день хороший и семейное время важно. Они просто сидят там, занимаются своими делами, как вдруг откуда ни возьмись эта чёртова сова спикировала и уронила письмо на колени Гермионы.

Он давится едой, а Гермиона разрывается между желанием проверить, всё ли с ним в порядке, и прочитать письмо.

Она читает письмо. Приятно знать, где расставлены её приоритеты.

Где он ошибся, что его собственное отпрыск проигнорировало его таким образом? Посреди его молчаливой драмы жена закатывает глаза. Он ухмыляется ей и высовывает язык. Она бросает в него кукурузное зёрнышко. Прежде чем он успевает ответить, подавая тем самым дурной пример дочери — они взрослые; они зрелые — Гермиона поднимает взгляд и объявляет:

— Кто-то написал мне письмо о том, что я поступила в Школу чародейства и волшебства Хогвартс.

-x-

Дальше следует спор о том, кто мог бы их разыгрывать, конечно, магия не существует, мы рациональная семья, тебя всё ещё дразнят, потому что я же сказал, что надеру им задницы отсюда до Китая, если это так —

— Дыши, дорогой, — говорит Эмма.

Он дышит.

Он спокоен, невозмутим и собран.

Потом раздаётся стук в дверь, и пожилая женщина с лёгким шотландским акцентом взрывает их мозг.

Он считает достижением, что падает со стула только один раз (когда она превращается в кошку, надо же). В его защиту: это много, чтобы переварить, но почему-то это легче принять, чем должно быть. Он слушает объяснение со своим так называемым «Осведомлённым Лицом», потому что не желает показывать, насколько он сейчас не в своей тарелке. А он очень не в своей тарелке. Эти глубины, из которых он выброшен, они глубокие. И он даже плавать не умеет.

Ладно, немного растянул метафору, но неважно. Суть остаётся: это сбивает с толку. Ни одна из книг о воспитании, которые он прочитал, не упоминает, как справляться с тем фактом, что твоя дочь — ведьма.

Он бросает взгляд на жену и видит, что она слушает с выражением одновременно внимательным и безмятежным, не выдавая ничем, о чём думает. Эмма — мастер тонких нюансов языка тела.

Итак. Магия реальна.

Магия существует.

Это объясняет все интересные вещи, которые случались с Гермионой за эти годы. Он всегда знал, что она особенная; это просто конкретное доказательство.

МакГонагалл уходит с обещанием вернуться на следующей неделе и помочь Гермионе купить школьные принадлежности. Джон хотел пойти с ними, но они с Эммой оба будут заняты в тот день, так что, может, оно и к лучшему.

После того как Гермиона уходит спать, он поворачивается к жене:

— Итак… что ты думаешь насчёт… всего этого? — Он размахивает руками в движениях, которые должны охватывать и «всю эту магическую ерунду», и «я не знаю, что за чёрт тут происходит».

Но она понимает и улыбается ему, морщинки в уголках глаз.

— В доме Грейнджеров никогда не бывает скучно, — шутит она.

— Чёртовски верно.

-x-

После того как Гермиона отправляется за покупками в Магическую Страну («это называется Косой переулок, папа») — в тот магический переулок, который всё ещё звучит подозрительно, она всей душой бросается в учёбу. У неё есть учебники по Зельям, и по Заклинаниям, и по Трансфигурации (что это, чёрт возьми, такое). Она не может колдовать заклинания, хотя у неё есть палочка, но она может читать. И читает она.

Он бы волновался из-за её рвения, но так устроена семья Грейнджеров: сплошная целеустремлённая решимость и одержимый энтузиазм.

-x-

Первый раз, когда она говорит об этом мальчике Гарри Поттере — «исключительно академический интерес, папа, ты понимаешь» — она между делом упоминает, что он единственный человек, когда-либо выживший после Смертельного проклятия, папа, разве это не увлекательно?

Увлекательно — не то слово, которое он бы использовал, думает он, пытаясь не думать о том факте, что у этих волшебников есть Смертельное проклятие.

-x-

Он требует больше информации, после того как решает, что готов справиться с остальным этим сумасшедшим Волшебным Миром («волшебным миром, папа»). Так что Гермиона нервно рассказывает ему.

У культуры, частью которой теперь является его малышка, есть тёмная история. Конечно, есть. Потому что всё остальное было бы слишком легко.

Он не готов с этим справляться; он дантист. Чёртов дантист.

— Выражения, дорогой, — говорит Эмма, и он понимает, что вертел столовые приборы угрожающим образом и бормотал себе под нос вещи, неподходящие для приличного общества. Его дочь выглядит заинтригованной тем, как он обращается с приборами.

Как будто существования тайного магического общества, которое использует сов для доставки почты, недостаточно. Так вот, раньше был этот Тёмный Лорд, который хотел истребить всех «магглов» (как их) и всех «магглорождённых» (как их дочь).

Ему нужно прилечь.

— Я принесу тебе холодный компресс, — говорит Эмма.

-x-

Гермиона пишет им в первый день там и рассказывает о поезде, о прогулке на лодке, о том, как великолепно выглядит замок и его заколдованный потолок, и о Распределяющей Шляпе (да, с большой Р, с большой Ш). Её распределили в Гриффиндор, дом храбрых; чёртовски верно, его малышка храбрая. Она сказала, что Шляпа сказала ей, что она могла бы попасть и в Когтевран. Чёрт возьми, у него храбрая гений дочь. Он, конечно, всегда это знал, но всегда приятно, когда кто-то ещё это признаёт, даже если этот кто-то — говорящая шляпа.

Гермиона рассказывает им о движущихся лестницах Хогвартса, движущихся портретах и движущихся дверях. Она рассказывает им о призраках, её профессорах и её профессоре-призраке. Она не рассказывает им много о своих сверстниках, за заметным исключением одного Рональда Уизли, который, по её словам, неотёсанный, невнимательный ребёнок без манер и уважения к учёбе. Он подозревает, что последний пункт раздражает её больше всего.

У Джона складывается впечатление, что другие дети были не очень добры к ней, и эта мысль заставляет его хотеть помчаться в замок в отцовской ярости. Он не делает этого, и не только потому, что замок «не наносится на карту» и покрыт «чарами, отпугивающими магглов» — звучит так, будто они какие-то жуки — но и потому, что они с Эммой провели разговор о «границах» и «удушении».

Его малышка сильная, храбрая и умная, и он говорит ей это, когда пишет в ответ. Она не упоминает об этом прямо, но он чувствует, что это ей помогло. Джон начинает думать, что то, что Гермиона учится в волшебной школе-интернате, может быть не так уж плохо.

А потом приходит письмо о тролле.

-x-

— Мы должны забрать её из Хогвартса, Эмма! — ревёт он, меряя шагами комнату. — Другого варианта нет!

— Давай обдумаем это рационально, хорошо?

— Я совершенно рационален!

— Ты протёр дыру в ковре, дорогой.

Он смотрит вниз. И правда.

— Я куплю новый, — обещает он.

— Мы только что купили этот несколько месяцев назад, — скорбит она.

— Я пойду за покупками, — говорит он, на этот раз более отчаянно.

— Ты хоть знаешь, куда идти?

— Эм. Тот ковровый магазин?

Она вздыхает. Несколько минут тишины, прежде чем она говорит:

— Теперь насчёт этого дела с троллем.

Он надувается, готовый взорваться очередным приступом праведного гнева.

— Мы подождём, пока Гермиона вернётся на зимние каникулы, а потом всё обсудим.

Он сдувается.

— Да, дорогая.

-x-

Он регулярно созывает экстренные совещания с женой, чтобы обсудить физическое и эмоциональное благополучие дочери. Его всё больше и больше беспокоит её связь с этим мальчиком Поттером. Он видит, как изменился тон писем Гермионы, как часто она о нём говорит.

— Это мило, — говорит жена.

Это тревожно, вот что это.

— Ну, он же спас её от тролля. Это совершенно естественно, — говорит она, пока вяжет. Да, Эмма занялась вязанием. У него не хватает духу (или смелости) сказать ей, что её таланты лежат в других областях. — Она в том возрасте.

Определённо нет. «Тот возраст» должен быть где-то около тридцати — и даже это натяжка. Он предпочёл бы «никогда», но Эмма хочет внуков. «Вот для чего нужно усыновление», — указывал он раньше, после чего съёживался под силой её взгляда.

— Это фаза! — настаивает он вместо этого, размахивая руками.

— Как скажешь, дорогой.

И Эмма возвращается к вязанию, пока Джон размышляет о трагедии, которой является продолжающийся рост его дочери во взрослую жизнь.

-x-

Он никогда не был тем папой с дробовиком. Это просто не его стиль. Дрель так же хорошо пугает мальчиков. Гермиона угрожает запереться в своей комнате и не разговаривать с ним неделями, если он когда-нибудь попробует сделать это с Роном и Гарри.

Он размышляет, стоит ли оно того.

С одной стороны, у него отцовский долг. С другой, его дочь умеет держать обиду. В конце концов он решает: если представится возможность припугнуть этих мальчиков, не попавшись, он ею воспользуется.

-x-

Его жена овладела искусством делать вид, что слушает, пока на самом деле сосредоточена только на вязании. У неё также есть талант переключаться: её острые уши улавливают всё, пока она сохраняет кроткое выражение и неуклонно работает над завершением того шарфа/свитера/семипалого носка/чего угодно. Она говорит, что люди, кажется, думают, будто раз она вяжет, то не способна сосредоточиться ни на чём другом.

Ха, дураки. Его жена — мастер многозадачности.

Нигде это не проявляется так явно, как в её благотворительной работе. Эмма действительно заботливый и сострадательный человек, хотя по её резкой манере этого не скажешь. Она поддерживает тонны причин и состоит во многих организациях, от прекращения жестокого обращения с животными до снижения уровня неграмотности.

Её часто можно застать работающей над несколькими проектами одновременно, обычно втягивая в помощь и Джона. Его одержимое внимание к деталям делает его хорошим кандидатом в помощники, а его организационные навыки не имеют равных.

Эмма также, в отличие от Джона, хорошо реагирует на неожиданные обстоятельства. Это доказывается в тот день, когда он забывает, что один из его коллег приходит на ужин сегодня. Честно говоря, он находит этого человека невыносимым, но им нужно поддерживать хорошие отношения, поскольку им приходится работать вместе.

Как всегда гостеприимная хозяйка, Эмма кивает и безмятежно говорит:

— Я поставлю дополнительную тарелку для этого ублюдка, хорошо?

— Ты потрясающая.

— Я знаю.

— Я у тебя в долгу.

— Да.

И вот тогда Джон понимает, что хотя Гермиона и в своей волшебной школе, некоторые вещи (как раздражающие коллеги и офигенно потрясающие жёны) всегда останутся прежними.

-x-

Гермиона спрашивает, хотят ли они пойти с ней в Косой переулок. Наконец-то. Он хочет увидеть образец культуры, в которую погружается его дочь. Он с нетерпением ждёт этого нового опыта, по крайней мере до тех пор, пока не узнаёт, как они, по их мнению, должны попасть в переулок. Бармен в «Дырявом котле» (который был невидим для них, пока Гермиона не взмахнула палочкой наугад) сообщает, что стена сейчас на ремонте, что бы это, чёрт возьми, ни значило, так что им придётся использовать этот Флу — Флуе? Флоо? — вместо этого.

И он такой: какого чёрта, Волшебный Мир, ты ожидаешь, что я прыгну в огонь? В зелёный огонь? Эмма говорит:

— Думай об этом как о приключении, дорогой.

— Помни, папа, будь вежлив, — напоминает ему Гермиона, и о чём это она? Он всегда вежлив.

— Я присмотрю за ним, — обещает Эмма, несмотря на его протесты. Женщины в его семье устроили какой-то заговор против него, он это знает.

Но визит проходит хорошо, поначалу; Гермиона показывает им окрестности, и они глазеют на все странные магические вещи. В Волшебном банке — которым управляют гоблины! — он впервые видит одного из двух мальчиков, о которых его дочь всегда говорит, Рона Уизли: рыжие волосы и голубые глаза, немного долговязый и в целом непримечательный. Но он видит, как лицо Гермионы светлеет, когда она его видит, и тащит их знакомиться с её родителями.

Они заканчивают визит в книжном магазине, естественно. Именно там он встречает знаменитого Гарри Поттера: чёрные волосы и зелёные глаза, немного тощий и в целом непримечательный. Но Джон видит, как его дочь взволнована тем, что его наконец представили её друзьям, поэтому он держит язык за зубами и сдерживается, чтобы не сказать что-то вроде: «Обидишь мою дочь — и будешь есть через соломинку до конца своих дней» или «Знаешь, я думал, ты будешь выше».

Затем их знакомят с Артуром Уизли, который весьма интересуется их «маггловскими» деньгами и очень хочет узнать, какова функция резиновой уточки. Джону удаётся сплавить его Эмме со словами: «Пожалуйста, направляйте свои вопросы моей прекрасной жене». Его прекрасная жена одаривает его убийственным взглядом, но любезно отвечает на вопросы Артура. Он видит, что она на самом деле не раздражена им и не против просветить Артура по теме магглов.

Джон тоже не против, но он хочет посмотреть, сможет ли найти книги о магической стоматологической гигиене. Прежде чем он успевает это сделать, однако, их останавливает этот высокомерный придурок из чистокровных. Одно дело — знать о дискриминации, с которой сталкивается его дочь (и, соответственно, он и его жена), и другое — знать.

Снисходительная сволочь —

Его жена кладёт сдерживающую руку ему на плечо, и в следующую минуту Артур и Малфой уже сцепляются, и это великолепно. Единственное, что было бы лучше, — если бы он сам толкнул Малфоя в книжный шкаф, но всего иметь нельзя, и это почти так же хорошо.

-x-

Летом перед третьим курсом Гермионы Джон чувствует себя всё более и более взвинченным, между волшебной школой Гермионы и тем наглым ребёнком, который его укусил (ему пришлось накладывать швы, маленькая дрянь).

— Давай возьмём отпуск, дорогой, — предлагает Эмма. — Может, куда-нибудь во Францию.

Итак, они едут во Францию, ходят по музеям и на пляж. Это мирно и приятно, если не считать панков, которые постоянно пялятся на его дочь, — кто они, по их мнению, такие? Поэтому Джон покупает ей большую хорошую футболку, чтобы носить поверх купальника. Она топает прочь, а жена вздыхает.

-x-

На этот раз, когда Гермиона возвращается с покупками из Косого переулка, она привозит с собой кота-непонятно-что, Крукшенкса. Джон проводит с ним строгую беседу, поручая ему защиту дочери. Гермиона спрашивает, что он делает, и говорит ему, что «коты не разговаривают», как будто это он должен знать, какие бывают магические существа. Неважно. Он знает, что этот кот его понимает.

-x-

Позже, когда Гермиона возвращается в школу, она пишет им и рассказывает, что Гарри взорвал свою тётю (какого чёрта, он знал, что этот панк — проблема, с момента, как увидел его). После его недоверчивого письма она быстро уточняет, что он буквально надул свою тётю — не нарочно; случайной магией, папа, потому что он хороший мальчик.

Джон сомневается, но замечает, что Гермиона пытается что-то от них скрыть. Она старается избегать разговоров об этом, направляя их внимание на другие вопросы, но он хорошо умеет замечать чушь (он учился у мастера, и его дочери ещё далеко до того, чтобы перещеголять его жену в этом искусстве), и он требует, чтобы она рассказала ему о том, что скрывает. Он угрожает купить этот «Ежедневный предсказатель» или как его там, чтобы они были в курсе всех текущих волшебных событий.

Она сдаётся. Он узнаёт, что Сириус Блэк — не просто сбежавший убийца/серийный убийца, а сбежавший убийца/серийный убийца-волшебник. И он охотится на одного из лучших друзей его дочери.

Тогда у него случается то, что Эмма называет «истерикой», а он называет «здоровым сбросом стресса».

В конце года Гермиона рассказывает ему, что Сириус Блэк невиновен и что на самом деле это Питер Петтигрю предал Поттеров и убил всех тех людей. Она рассказывает им историю дружбы, предательства и идиотской политики.

— Так они сказали, что он заколдовал нас, и собирались отдать его дементорам!

То, как она произносит «дементоры», звучит тревожно, поэтому он спрашивает, что это такое.

И вот так он узнаёт, что какие-то высасывающие души существа страдания вторгались в школу его дочери.

-x-

Гермиона получает разрешение остаться в доме Уизли путём смеси подкупа и логики. В конце концов всё сводится к её уговорам:

— Пожалуйста? — и он сдаётся со словами: — О, ладно, — пока Эмма смотрит с весельем. Затем она просит разрешения пойти на Кубок мира по квиддичу, что бы это, чёрт возьми, ни было.

— Это спорт.

— А, — говорит он, тут же теряя всякий интерес, как, вероятно, и предсказывала Гермиона.

— Ага, я тоже не понимаю, в чём там великая важность, но и Рон, и Гарри его обожают. К тому же он проводится только раз в четыре года, — говорит она, — так что это хороший шанс. Я должна испытать что-то настолько культурно важное для Волшебного Мира.

— О, ладно, — говорит он. Эмма безуспешно пытается скрыть улыбку за рукой.

-x-

Гермиона занялась вязанием, как её мать, с результатами, которые ясно дают понять, что её дары лежат в других областях, тоже как у её матери. Её вязание отличается от Эмминого тем, что в нём есть тот странный магический поворот (для «домовых эльфов»), который есть во всём, что она теперь делает, потому что он теряет свою малышку из-за кучки волшебников. Эмма говорит ему, что он преувеличивает. Гермиона пускается в длинный трактат о правах домовых эльфов.

Насколько он может судить, волшебники поработили этих домовых эльфов и используют их для удовлетворения каждого своего каприза. Звучит как то, что они бы сделали, и ещё одно доказательство того, что ей следует уйти из Хогвартса и вернуться домой жить с ними навсегда.

Гермиона не расстраивается и не защищается, когда он это говорит. Вместо этого она фыркает от смеха. Это очень тревожно. Когда он поднимает это с Эммой, она похлопывает его по щеке и говорит, что их дочь взрослеет — богохульство! — и что она знает, что он не серьёзно.

Он очень серьёзен. Она тоже смеётся над ним и говорит, что ему нужно научиться получать немного больше… удовольствия. Затем у них случается тот вид удовольствия, в котором он никогда не хочет видеть свою дочь. Эмма закатывает глаза, когда он говорит ей об этом после.

-x-

Гермиона пишет им о том, как Рон ведёт себя как придурок и как у неё было свидание на Святочном балу, и это был Виктор Крам.

Свидание? Виктор Крам? Что за чушь?

Виктор знаменит, пишет она, игрок в квиддич, что на самом деле не делает это лучше.

Он знал, что не должен был пускать её на ту штуку с Кубком мира.

— В момент временного безумия наша дочь начала… встречаться, — объявляет он, делая вид, будто она пинает щенков и ворует леденцы у маленьких детей ради забавы.

— Давай будем рациональны, — говорит Эмма.

— Я рационален. Я всегда рационален.

Она поднимает бровь. Чёрт, он всегда хотел знать, как это делается.

— Ладно, ладно, — ворчит он. Никто не может победить против Брови, и он действительно не хочет, чтобы она достала Брови, множественное число.

— Тогда я напишу письмо с поздравлениями, хорошо?

— Давай не будем сходить с ума, — предостерегает он её. Она ухмыляется ему, и он говорит: — Это фаза. Должно быть. Да, вот именно. — Он кивает сам себе, чувствуя облегчение, и говорит ей: — Видишь. Я рационален.

— Именно так, — говорит Эмма.

У него такое чувство, что она его ублажает. Ба.

-x-

— Волан-де-Морт вернулся, — говорит им Гермиона за ужином, когда возвращается с четвёртого курса.

— Тот мёртвый безумец?

— Ага.

— Тот, который должен быть мёртвым? — спрашивает он снова, просто для подтверждения.

— Тот самый.

— …Как?

— Магия.

Затем следует объяснение того, что может делать магия, что, по-видимому, включает превращение мёртвых безумцев в не-таких-уж-мёртвых. К концу этого Джон не скрипит зубами, потому что он дантист и знает, что это для них вредно.

— Помни о своём давлении, дорогой, — говорит Эмма, разрезая мясо с чрезмерной силой.

Он помнит о своём чёртовом давлении. Как он может не помнить, когда все эти вещи сговариваются, чтобы держать его в постоянном стрессе?

Гермиона говорит:

— Можно мне выйти, мам?

Эмма говорит:

— Да, да, иди, — с натянутой слабой улыбкой.

-x-

Эмма уже поговорила с Гермионой об этом, но у Джона всё ещё есть сомнения насчёт тех двух мальчиков, о которых она так часто говорит, поэтому он очень серьёзно спрашивает её, есть ли у неё к ним какие-то чувства.

Она краснеет, потом смеётся и говорит:

— О, нет, Гарри мне как брат, — и он так рад, что только позже понимает: она ничего не сказала о мальчике Уизли.

-x-

Как только Джон начинает об этом думать, он понимает, как много писем Гермионы посвящено одному Рональду Уизли. Он приносит этот вопрос жене, надеясь на заверение. Она его не даёт — скорее наоборот — так что ему приходится полагаться на собственный анализ: «Это фаза. Как в первом классе с Гарри Поттером и с тем квиддичным ублюдком».

— Третий раз — везение, — пожимает плечами Эмма, ужасающе равнодушная ко всему этому.

— Не говори такие вещи, — говорит он, затем внезапно задумывается. — Ты можешь ошибаться, знаешь ли.

— Женская интуиция, — отвечает она, что чушь, но он не может с этим спорить.

-x-

Даже если он разочарован, что Гермиона решила не ехать с ними в зимнюю поездку, он рад возможности провести время наедине с Эммой. Для него катание на лыжах — романтическое занятие, не потому что он может обниматься с женой и пить горячий шоколад — хотя это тоже весело — а потому что они на самом деле познакомились на горнолыжном курорте, когда Джон вывалился с подъёмника и приземлился на Эмму.

Он ушёл оттуда со сломанной лодыжкой; она получила несколько синяков и растяжение запястья. Позже, в больничной столовой (они обнаружили, что оба учатся на дантистов, и решили выпить кофе, пока говорили о зубах), она спросила его:

— Было больно?

Он начал отвечать отрицательно, когда она перебила:

— Знаешь, когда ты упал с небес.

Он уставился на неё. Она уставилась на него.

Была суета движения, пока они обменивались контактной информацией.

— Позвони мне.

Он сказал это не самым гладким образом, но она кокетливо улыбнулась ему, обнажив полоску белых зубов. У неё была отличная стоматологическая гигиена, отметил он.

— О, я позвоню.

И остальное, как говорится, история.

-x-

Письма Гермионы на пятом курсе часто включают тирады об Амбридж, пока она рассказывает им о тайном отряде защиты, который помогает основать.

Его дочь, мятежница. Джон не может решить, гордиться или паниковать.

В любом случае её письма были полны жизни и энергии, но в конце учебного года она возвращается странно притихшей.

— Сириус умер, — говорит она. Она не уточняет, и они не настаивают.

-x-

Вот так проходит большая часть её шестого курса: она избегает говорить об определённых вещах, а они не заставляют её. Он чувствует, что дела набирают обороты, и так чертовски страшно думать, что мир его дочери на грани гражданской войны.

Есть и моменты нормальности, когда её соревновательный дух проявляется, и она ворчит о том, как Гарри получает хорошие оценки по Зельям, используя учебник, который принадлежал Принцу-полукровке.

Это обман, по её мнению, и Джон склонен согласиться, но он напоминает ей, что ничто стоящее никогда не даётся легко и что короткие пути никуда не годятся, если она не понимает материал. Он думает, что это могло немного успокоить Гермиону; он любит свою дочь, но она не очень хорошо реагирует на всё, что видит угрозой своим оценкам.

Есть также несколько писем о Роне и девочке по имени Лаванда. Эмма в основном отвечает на них, вероятно потому, что письма Джона не могут не передавать чувство сдержанного торжества. Да, он не любит видеть Гермиону несчастной, но тот мальчик Уизли её всё равно не заслуживал. Он подозревает, что его попытки донести эти мысли до дочери остаются недооценёнными.

И так проходит год. Они с женой осматривают зубы и агитируют за разные дела. Жизнь, кажется, возвращается к какой-то нормальности, или к тому, что традиционно считалось «нормальным» в их семье.

А потом он как будто просыпается от долгого сна, только он в Австралии. Эмма моргает рядом с ним в похожем недоумении, оба смотрят на заплаканное лицо дочери.

-x-

Оказывается, они жили в период, который жена называет «австралийским объездом», то есть «моя дочь стёрла нам память какого чёрта».

— Это было как приятный отпуск? — пытается утешить его Эмма, но даже она не может выглядеть уверенной в том, что говорит, и её улыбка немного сломана по краям.

Что касается Джона, он продолжает думать о том, что в течение какого-то времени они забыли, кто такая Гермиона.

Это неправильно и страшно, и это злит его, потому что он знает, что простит дочь за то, что она сделала. Позже, после того как он устроит ей очень продолжительное и интенсивное молчаливое лечение.

Его решимость длится ровно две секунды, прежде чем он притягивает свою малышку в сокрушительные объятия.

Этот инцидент ведёт к новым откровениям, например, что у профессора на первом курсе Гермионы Волан-де-Морт торчал из затылка. Какого чёрта? Серьёзно?

О, и тот раз, когда он думал, что она заболела на втором курсе? Ага, нет. Она на самом деле провела это время окаменевшей из-за василиска, который разгуливал по замку. А василиск — это…?

Гермиона рассказывает ему.

Пятидесятифутовая змея, которая может убить тебя глазами?

Какого хрена?

Прежде чем может случиться его стремительно приближающийся сердечный приступ, жена берёт его за руку. Он сжимает её раз, два и делает глубокий вдох. Когда он выдыхает, он значительно спокойнее. Итак. Пятидесятифутовая змея-убийца.

Но это не всё. Конечно, нет. Прежде чем Поттер умчался сражаться с этой змеёй-убийцей, их профессор ЗОТИ попытался их Обливиэйтнуть.

А потом был тот профессор ЗОТИ, который на самом деле был осуждённым убийцей и запер настоящего в сундуке на год, и ещё один, который по сути налагал санкционированные правительством пытки. Был ли хоть один преподаватель ЗОТИ, который не был злым?

— Ну, на нашем третьем курсе у нас был профессор Люпин, — предлагает Гермиона после мгновенного размышления. — Он был хорошим, но ему пришлось уйти в конце года, потому что люди узнали, что он оборотень.

Он делает резкий короткий кивок. Оборотень. Точно. Ладно. Потрясающе. Он может с этим справиться.

— Я не могу с этим справиться, — говорит он.

Эмма вздыхает, а Гермиона выглядит немного обиженной и покорной.

— Ну, мы не обязаны об этом говорить, если хочешь.

Это совсем не то, что он имел в виду.

— Ни за что. Мы пройдём через это. Продолжай.

Она продолжает. Они слышат о трёхголовых собаках, злых дневниках, Турнире Трёх Волшебников, пророчествах, тайных организациях, великанах… И она никогда им не рассказывала.

Есть так много вещей, которые случились с ней, пока они забыли о её существовании: егеря, скрывание, кража и последующий побег на драконе, безумные Пожиратели Смерти (что теперь, когда он об этом думает, немного избыточно), крестражи…

Если бы она умерла, они бы не узнали. Им было бы даже всё равно.

К концу даже Эмма бледна, и её рот сжат в тонкую линию. Их сцепленные руки стали меньше её утешением его и больше взаимным заверением. Наступает тишина, пока они пытаются переварить всё, что рассказала дочь.

— Что ж, — наконец бодро говорит Эмма. — Это было, несомненно, познавательно. Ты сказала, что война закончилась, но ты понимаешь, что такие дискриминационные настроения не просто исчезают. Нельзя позволить им гноиться.

Смелое заявление. От кого-либо другого оно звучало бы довольно нелепо, но это говорит Эмма Грейнджер, которая, он убеждён, может всё (кроме вязания).

— Нам нужно создать какую-то кампанию против расизма или, лучше, организацию, чтобы распространять осведомлённость. У меня уже есть некоторые идеи, но ты более информирована об этом, чем я, и мой «маггловский» статус не то чтобы поможет —

Даже волшебники не могут магией убрать все проблемы, и что-то настолько глубоко укоренившееся, как кровные предрассудки, потребует особого подхода. Они Грейнджеры, и то, о чём они не могут договориться словами, они пробьют силой, будь прокляты чары, отпугивающие магглов.

Гермиона энергично кивает и подаётся вперёд. Джон видит, что у неё уже есть планы и идеи, взрывающиеся в её быстром уме. Как один, они обе поворачиваются к нему с вопрошающими глазами. Он показывает им большой палец вверх. Как будто когда-либо были сомнения, что он будет на стороне своих девочек.

Женщины.

Мысль ударяет его, как холодная вода в лицо.

Они женщины. Его жена — прекрасный пример женщины, и он всегда это знал, но впервые он видит, что его дочь… выросла. Она сделала это прямо у него под носом, а он не заметил.

Так что это, вот это здесь — то, что некоторые могли бы счесть концом не-совсем-трагедии продолжающегося продвижения Гермионы Грейнджер из детства, но Джон знает, что это на самом деле только начало.