Глава 1: Крэбб и Гойл: друзья поневоле

Прилёт совы из Хогвартса с заветным письмом не вызвал в доме Крэббов радости и трепета. Вместо этого Винсент забился в подвал, пока отец уже в третий раз перечитывал подтверждающие строки о поступлении сына. В маленьком окошке под потолком виднелся ливень, заливающий ручьями тонкое стекло. Раскаты грома заставляли вздрагивать уже потому, что напоминали тяжёлые шаги, не предвещающие ничего хорошего. Молнии резали штормовое небо, в которое Винсент смотрел с неподдельной надеждой одиннадцатилетнего мальчика, ещё верящего в то, что у него есть выбор.

Семь лет спустя Винсент стоял в «Выручай-комнате», и всё, что осталось от того мальчика, — это привычка считать трещины на стенах, которых с каждым годом становилось всё больше. Смотря на адское пламя, не имеющее ничего общего со знакомым ему огнём в камине гостиной Слизерина, Винсент вдруг понял, что вся его жизнь была спектаклем, в котором он играл далеко не главную роль. Запах гари обжёг слизистую носа, когда он попытался сделать глубокий вдох. Выход из комнаты давно скрылся за стеной яростного живого огня, будто обозлившегося на весь мир. И Крэбб отлично его понимал.

Где-то справа слышался ненавистный крик Малфоя, а по полу тянулся тягучий едкий дым. Гойл стоял рядом и не двигался. Туповатое лицо застыло маской громилы перед ликом катастрофы, но Крэбб прекрасно знал, что это лишь привычка быть тенью Драко. Понимание в глазах читалось как нельзя ярко. Страх смерти ещё никогда не был столь видимым в стенах замка.

Выручай-комната, которая ещё минуту назад была просто складом ненужных вещей, превратилась в чрево печи. Горы хлама, сломанные мётлы, стулья без ножек, нечитанные много лет книги валялись повсюду пыльными стопками, а по ним, как по приготовленному заранее топливу, поднималось пламя. Крик Малфоя всё ещё слышался на фоне, но Крэбб не сразу понял, что это Драко: голос исказился паникой и всё больше срывался на неузнаваемый высокий, почти визгливый стон. Страх? Винсент сглотнул, вдруг осознав, что некогда бесстрашный Драко до жути боялся, столкнувшись со смертью.

Холод под рёбрами заставил Крэбба сжаться и втянуть шею. Ноги налились тяжестью, не давая сделать шаг к выходу, которого уже давно не было видно. Гойл не двигался. Стоял и смотрел на огонь, казалось, с совершенно невозмутимым спокойствием, но на фоне его пустого лица выразительный взгляд дикого ужаса кричал мольбой о помощи. Но… кто бы ему протянул спасительную руку?

Пламя рванулось вперёд, и жар ударил Винсенту в лицо. Слезы на ресницах высохли. Кожа на скулах натянулась и заныла, как в самые холодные зимние вечера, когда даже камин не мог справиться с хлынувшими морозами. Винсент привычным, заученным движением поднял палочку, будто это могло что-то изменить, но в тот же момент опустил её, поняв, что на ум не приходит ни одно из заученных им заклинаний. Однажды отец рассказывал о таком пламени. Которое невозможно потушить, от которого единственный выход — бежать. Рассказывал в том самом подвале, в котором Крэбб прятался каждый раз, как отец был в плохом настроении.

Холодный камень под спиной, узкое окошко под потолком, перекрытое решёткой, и семнадцать трещин на потолке, которые он пересчитывал каждый вечер с шести лет, — единственное воспоминание, сопровождающее его на протяжении жизни. В его детстве этих трещин было двенадцать. Потом становилось больше. Когда он последний раз был в родном доме, голову посетила мысль: будет ли здесь новая? Тогда он стал догадываться, что новый курс в Хогвартсе станет для него последним, но неужели жизнь оборвётся так нелепо? В битве за Хогвартс, который он ненавидел всей душой. Неужели даже перед смертью он не сможет сделать… выбор?

За окошком подвала росли розы, которые мать посадила, когда ещё могла ходить, но Крэбб не видел их. Окно находилось слишком высоко, и всё, что он мог рассматривать, — это небо, по которому всегда угадывал погоду. Теперь кусты одичали и цеплялись за решётку, тянулись вверх, к свету, ещё пытаясь выжить без заботы и любви. Глупые, считал Винсент: они не знали, что за решёткой нет свободы. Преодолевая одну преграду, сталкиваешься с другой, и так, пока не окажешься перед коридором, заваленным горящим хламом.

Отец спускался по лестнице медленно, каждый его шаг отдавался под рёбрами глухими ударами, всё чаще напоминающими раскаты грома. Он всегда спускался медленно, никогда не торопился, и это лишь оттягивало столь ненавистный для Винсента час: либо порка в целях воспитания, либо нотации о наследии семьи Крэббов, семьи Пожирателей Смерти, которые должны оставаться волшебниками с чистой кровью, несмотря ни на что. Дверь открывалась без скрипа. Петли смазывались регулярно, ведь Крэбб-старший ненавидел лишние звуки. 

Он вошёл и остановился на пороге, и Винсент увидел чёрные, идеально начищенные ботинки. Отец и дома оставался обутым, готовым уйти в любую минуту.

— Встань, — послышался обычный ледяной голос.

Крэбб, не разгибая спины, поднялся. Глаз не поднимал, поскольку знал правила. Не смотреть в лицо без разрешения. Мать однажды сказала ему, ещё в те годы, когда могла говорить, что перечить отцу всегда значило продлить себе мучения. И будут они моральными или телесными — зависело только от его настроения.

— Посмотри на меня, — продолжил отец.

Крэбб-младший поднял голову. Высокая и худощавая фигура резко контрастировала со сложением Винсента, отчего многие думали, что они — не отец и сын. Ещё в детстве Крэббу нередко доставалось во время очередных вспышек ревности отца, потом всё постепенно стихло. Когда мать перестала ходить.

Острые скулы и светлые волосы отца тоже не передались Винсенту, но сходство иногда угадывалось в его характерном поведении, взгляде и манере говорить. 

На отце был тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, и перчатки. Перчатки он носил всегда, даже в собственном доме, и Винсент за семнадцать лет так и не узнал, почему. Может быть, просто не хотел ничего касаться голыми руками. Может быть, чтобы не оставлять следов. Или это было следствием всех дел, которые ему пришлось совершить в своей жизни: Винсент слышал, что те, кто творили ужасное, больше не могли видеть собственные руки. На них мерещилась кровь жертв.

— Ты знаешь, какой сегодня день?

— Да, отец, — уверенно ответил Крэбб-младший, пытаясь протолкнуть появившийся ком в горле поглубже. 

Первое августа. До начала учёбы в Хогвартсе оставался всего месяц. Месяц до того, как Винсент покинет родительский дом, чтобы обучаться магии.

— Хорошо, — отец прошёл вглубь подвала и остановился у комода, на котором лежала толстая книга в чёрной кожаной обложке, без названия на корешке. Винсент видел её сотни раз и ни разу не открывал — ему не разрешали. — Сядь.

Винсент сел на пол, скрестив ноги. Отец опустился на стул, единственный предмет мебели во всём подвале, кроме комода, и закинул ногу на ногу. Его руки не находили покоя. Отец всё время поправлял перчатки, которые явно мешали ему или доставляли дискомфорт, но всё равно их не снимал. В такие моменты мысли о тёмном прошлом Крэбба-старшего особенно беспокоили Винсента.

— Конечно, ты поедешь в Хогвартс, без всяких сомнений, — медленно проговорил отец, и всё, что оставалось Винсенту — это коротко кивнуть. — Ты подружишься с мальчиком Малфоев. Драко. Он будет учиться с тобой на одном курсе. — Ровный голос разносился по комнате без единой запинки. Слишком медленно, чтобы назвать это естественной беседой отца и сына. — Если потребуется, будешь делать всё, что он скажет. Если он захочет — будешь тупым, захочет — будешь его хвостом; никогда не перечь ему. Твоя задача — быть поблизости как можно чаще. Всегда.

Винсент снова кивнул. Он слышал это раньше, много раз, в разных формулировках, но сегодня отец говорил впервые так прямо.

— Почему? — спросил он и тут же пожалел, что отважился задать вопрос.

— Умные сыновья Пожирателей Смерти долго не живут, — отце ответил почти без запинки, не сводя с сына пристального взгляда, впервые увидев в нём хоть каплю решимости. Хотя бы ради того, чтобы задать такой простой вопрос. — Ты можешь быть умным, понимать больше, чем другие, но никто не должен это видеть.

Винсент запомнил эти слова, как и все прочие, что отец говорил ему. В основном отец учил его выживанию в мире, о котором сын пока ничего не знал. Учил, как уцелеть в мире, где приходится выбирать сторону не по моральным убеждениям, а по соображениям безопасности. В мире, где за выживание приходится платить цену, которая сама по себе обесценивает жизнь

Отец замолчал. В подвале стало тихо, и лишь вода капала в каком-то из углов, где проходили коммуникации. Одна. Две. Три. Винсент считал капли, как считал трещины на стене и потолке, арматуру решётки, количество пауков, болтающихся в углу на паутине. Это успокаивало, и это единственное, что поддавалось хоть какому-то контролю.

— Твоя мать слаба, — продолжил отец, и Винсент замер. 

Отец намеренно сделал паузу, чтобы потянуть время. Видимо, эти слова он не хотел говорить одиннадцатилетнему сыну, но в то же время ему хотелось выговориться. 

— Пока держится.

Винсент перевёл взгляд с каменного пола подвала на свои старые, сбитые, с местами расклеенной подошвой ботинки, сильно отличающиеся от безупречных отцовских, и незаметно сморгнул слезу.

— Ты умный мальчик, — продолжал отец, прекрасно зная, что Винсент больше не посмеет сказать ему и слова. — Ты справишься, и тогда я позабочусь о ней. Наш уговор остаётся в силе. Сделай всё правильно.

Правильно. Винсент ненавидел это слово. Оно означало, что, пока он делал то, чего хочет отец, мать жива. Крэбб просто кивнул, и это было единственным, что он мог сделать.

— Хорошо. — Отец резко встал, отчего стул противно скрипнул по камню. — Завтра приедет Гойл со своим сыном, познакомитесь. Вы поступаете в одном году. — Отец замолчал, но на этот раз в его холодном безразличном взгляде промелькнуло что-то оценивающее, почти граничащее с жалостью или желанием узнать сына лучше. — Винсент…

— Да? — спросил Крэбб-младший, когда пауза затянулась.

— Ты не должен меня бояться.

— Я знаю, отец, — сухо ответил Винсент без всякой надежды, что сможет выдавить из себя нечто большее. 

Он не врал — правда не боялся отца, ведь страх связан с тем, что ты можешь представить худший из исходов, а в случае с Крэббом-старшим исход был до ужаса непредсказуемым.

Огонь взревел, выбрасывая Винсента обратно в жар настоящего, где Малфой всё ещё кричал и звал на помощь. 

Это было то, о чём говорят «Вся жизнь пролетела перед глазами»? 

Пламя подобралось ближе. Оно поглотило длинными языками стены, закрыло собой потолок, искало трещины точно так же, как когда-то их искал Винсент в подвале. Гойл всё ещё стоял на месте, не двинувшись ни на шаг.

Грегори привезли на следующий день. Винсент услышал карету раньше, чем увидел её: тяжёлый стук колёс по гравию становился всё чётче, когда Крэбб-младший вышел на улицу и взглянул на дорогу. 

Первым из кареты вышел мужчина. Огромный, шире отца в два раза, мантия была ему тесна, очевидно, не по размеру, но на это мало кто обращал внимание. Или делали вид, что не замечали. Потом за ним вышел пацан того же возраста, что Винсент. Странная усмешка на лице не вызвала доверия, но Винсенту и здесь приходилось смириться, чтобы всё прошло… правильно.

— Крэбб.

— Гойл.

В первую встречу они не пожали друг другу рук. Винсент отметил это и решил, что дружбы между ними не выйдет. В тот день он ошибся, но за всю жизнь они так и не одарили друг друга крепким рукопожатием, которое, возможно, было необходимо.

— Мой сын, — сказал Гойл-старший. — Грегори.

— Мой сын, — ответил отец. — Винсент.

Ночью Винсент не спал. Лежал на узкой кровати в своей комнате на втором этаже и смотрел в потолок, считая трещины, — здесь их было восемь, может, девять, он так и не смог рассмотреть тонкую полоску неподалёку от свечной подвески, болтающейся на тонкой цепи. За стеной, в соседней комнате, спал Гойл, и Винсент слышал его тяжёлое и неровное дыхание, будто тот задыхался во сне. 

Вздохнув и отвернувшись от стены в попытке заснуть, Винсент он услышал тихое, едва различимое мычание… Крэбб хорошо знал этот звук. Когда нет сил сдерживать накопившуюся обиду, давишь её в подушке, еле сдерживая слёзы. 

Ожидания родителей висели над ними свинцовым панцирем, полностью разрушающим мечты о спокойной жизни, детстве или малейшем тепле. Сыны Пожирателей Смерти. Ни больше, ни меньше.

Огонь ударил в лицо, и Винсента отбросило назад. Он успел схватиться за край стеллажа, тот качнулся, с него посыпались книги, но Крэбб удержался. Пальцы обожгло. Крэбб отдёрнул руку — кожа на подушечках уже вздулась и побелела. Стиснул зубы, чтобы не закричать от боли — один из них либо треснул, либо сломался, но крик так и не раздался в полыхающей комнате. Не найдя опоры, Винсент упал между стеллажами и расшиб губу об один из них. Скривился от металлического вкуса.

— Гойл! — голос сорвался в хриплый крик. 

Дым забил горло, вызывая противный кашель. Согнувшись и упершись ладонями в колени, Крэбб пытался найти друга. Потом он выпрямился, уже не в силах сдерживать слёзы, они стекали по лицу и терялись среди обгоревшего на полу хлама. Дым раздражал слизистую, заставлял всё время либо чесать глаза, либо их закрыть. Видимость падала, но Винсент думал лишь о том, как найти друга.

— Гойл, иди сюда! — крикнул Винсент, наконец сумев найти его среди ещё не тронутых огнём завалов. 

Пол уже жёг ступни даже через подошвы. Где-то с грохотом рухнула полка, подняв фонтан искр. Винсент пригнулся, закрывая голову руками. Мимо пролетело что-то горящее, ударилось о стену и рассыпалось. Он не понял, что это было, и не хотел знать.

Винсент резко обернулся, затылком ощутив взгляд того, ради кого отец отправлял его в Хогвартс. Драко стоял на груде обломков, ожидая, когда его кто-то спасёт или поможет. Его метла уже тлела. Может, именно поэтому в лице Малфоя не осталось ничего от того надменного мальчика, который семь лет командовал «тупыми громилами». Гарри Поттер был где-то в дыму на метле. Винсент видел его мельком, но ярко выраженное чувство ненависти не давало попросить о помощи. Жизнь того, кто с детства был лишён родителей и семьи, казалась ему совершенно иной, более свободной, и от зависти сводило скулы. Тёмные волосы, оранжево-красный шарф и круглые раздражающие очки то и дело мелькали между вспышками пламени.

— Драко! — заорал Винсент, сам не зная, зачем. 

Малфой не слышал. Или слышал, но не понимал. Он смотрел на Поттера, как на единственное спасение, и тот — вопреки уверенности Винсента в его лицемерии и эгоизме… протянул слизеринцу руку.

Пламя рванулось вверх и перекинулось на соседний стеллаж. Тот вспыхнул мгновенно. Шло по комнате, находило новые жертвы, и с каждой секундой его становилось больше. Воздух заканчивался. Винсент понял: через минуту здесь не останется места, где можно стоять. 

Не через минуту. Может, меньше. Как только нечем будет дышать, их время закончится.

Гойл плакал и не двигался, и Винсент вдруг понял: тот не может двигаться. Ноги не шли, тело не слушалось. Страх придавил его к полу, Гойл стоял, прибитый к плите, как к могиле, и смотрел на огонь, который подходил всё ближе. Винсент знал это чувство, ведь жил с ним всю жизнь. Когда отец спускался по лестнице, а Винсент сидел на полу подвала и тоже не мог двинуться. Чувство безысходности всё сильнее давило мыслью о том, что бежать бесполезно.

Крэбб рванул вперёд. Волна жара ударила в грудь. Винсент зажмурился и шёл уже на ощупь, выставив руки. Под ногами что-то трещало и лопалось, он споткнулся, упал на колено, боль прострелила ногу, но Крэбб поднялся и снова пошёл.

Добравшись до Гойла, он схватил друга за плечо. Ткань мантии уже нагрелась, но ещё не горела. Дёрнул его, приложив как можно больше силы. Гойл качнулся, но не сдвинулся с места. 

— Идём! — закричал Винсент ему в лицо. — Идём, слышишь?!

Гойл посмотрел на него красными, мокрыми глазами, в которых больше не читалось ни капли надежды, только всепоглощающая усталость от жизни под натиском ожиданий родителей.

— Я не могу, — сказал Гойл тихо, слишком неестественно во всём кошмаре вокруг. — Крэбб, я не могу.

Винсент сжал его плечо сильнее. Пальцы впились в ткань, и, казалось, в кожу под ней. Гойл дрожал всем телом, и вдруг Винсент с ужасом для себя понял, что его друг боится вовсе не страшной смерти в огне, а жизни. Боится проснуться завтра и обнаружить, что ничего не изменилось. Что он всё ещё сын Пожирателя Смерти, которого раз за разом ломали и отдавали в жертву ожиданиям семьи.

Слишком знакомое чувство, чтобы пройти мимо него, отозвалось в сердце Крэбба неподдельной решительностью, смешанной со скорбью по той жизни, которая могла бы быть у них, будь мир немного лучше и светлее. Крэбб хотел, чтобы Гойл жил, ведь он стал единственным человеком в его жизни, который никогда ничего от него не требовал. Он просто был рядом: они молчали вместе, тупили вместе и притворялись теми, кем не являлись, по заветам отцов — тоже вместе.

— Ты можешь, — хрипел Винсент, уже не узнавая собственного голоса. — Ты можешь, Грегори. Идём.

Винсент потянул сильнее, изо всех сил, сражаясь с тем же проклятием, которое терпел всю свою жизнь в фамильном доме. Гойл сделал шаг, потом ещё один, ещё, но в следующую секунду остановился. Малфой всё ещё кричал справа. Где-то позади Поттер пытался его спасти, возможно, тоже узнав в нём себя. Винсент слышал их, но не смотрел и уже не рассчитывал, что кто-то из них вспомнит про двух туповатых шестёрок Малфоя, которого они всем сердцем недолюбливали. Крэбб тащил Гойла и, пока он чувствовал руку единственного настоящего товарища, знал, что делает что-то правильное.

Правильное.

Пламя трещало за спиной и дышало им в затылки. Оно приближалось, преследовало, охотилось за их телами, не желая выпускать в коридор, немного уже видимый сквозь чёрный ядовитый дым, заставляющий вспомнить события из прошлого, которое Крэбб ненавидел.

Поезд отходил первого сентября ровно в одиннадцать. Винсент впервые в жизни видел столько детей сразу. Они орали, рябили в глазах своей яркостью, но выглядели по-настоящему живыми, настоящими, искренними. Бегали по платформе, смеялись, кричали, обнимали родителей, махали руками и, казалось, даже не задумывались, могло ли быть как-то иначе. Винсент смотрел на них и не понимал, как можно так себя вести. Они не прятали глаза и не сжимали кулаки, не думали о том, что в случае малейшей ошибки последствия могут быть самыми непредсказуемыми.

Отец стоял рядом и молчал, глядя на поезд. Винсент знал, что он ждёт, когда можно будет уйти, когда сын сядет в вагон и исчезнет на год, и можно будет вернуться к своим делам. Гойл стоял в двух шагах. Его отец уже ушёл, даже не дожидаясь отправления поезда, просто развернулся и исчез в толпе, не сказав ни слова.

— Иди, — сказал отец Винсента. Одно-единственное слово, без напутствий.

Винсент кивнул, взял чемодан, кивнул Гойлу, который тоже собрался заходить в вагон, и пошёл к поезду, не оборачиваясь. Единственный жест, который мог бы показать детскую обиду, но и так остался незамеченным.

Зайдя в поезд, они нашли первое попавшееся пустое купе и заняли его. Состав тронулся, как-то слишком стремительно набирая скорость, но никто из них не был против. Чем дальше от отцов, тем меньше напоминаний, кто настоящий владелец их жизней. Винсент сжал кулаки, ногти впились в ладони, но чувство боли стало единственным в этом мире, от чего его ещё не воротило.

Хогвартс не произвёл впечатления, ведь стал олицетворением утраченной свободы с привкусом горькой надежды, что ещё теплилась в детских душах. Тогда ни Крэбб, ни Гойл ещё не знали о пути, на котором слишком быстро повзрослеют. У порога замка их встретила пожилая, но статная женщина. Как оказалось, заведующая факультетом Гриффиндор. Профессор Макгонагалл вела первокурсников по коридорам в полной тишине. Слышались только быстрые шаги таких же первоклашек. Винсент шёл рядом с Гойлом, не разговаривая, но в ногу, как будто между ними была невидимая связь. Драко шёл впереди них, уже одаривая одноклассников надменными взглядами и неуместными шуточками.

В Большом зале, где уже собрались старшие классы и профессорский состав, их построили в шеренгу перед старой, засаленной шляпой в заплатках.

— Ха! Новенькие! Свеженькие! Давайте посмотрим, что у вас внутри! — вдруг заорала она, и это стало первым, что по-настоящему удивило их. Даже свечи и волшебное небо над головами потрясло не так сильно, как первые слова безумной живой шляпы.

— Винсент Крэбб!

Он вздрогнул. Его имя прозвучало громко, на весь зал. Крэбб пошёл к табурету на ватных ногах, сердце стучало где-то в горле. Он сел, профессор опустила шляпу на голову, и волосы сами поднялись торчком, чувствуя мощную силу.

— О-о-о, — сказала шляпа, но теперь голос звучал в его собственной голове. Она проникала в сознание, в самое естество волшебника, смотрела в сердце и душу. — Интересно. Очень интересно. — Винсент замер. — Ты не злой, мальчик, но я чувствую в тебе усталость. Ты так устал, что почти забыл, как жить без тревог за будущее, которое от тебя не зависит. — Винсент сжал кулаки и подумал: не показывай. Не показывай. Не показывай. — Ты мог бы быть в Когтевране, — продолжила шляпа. — Ты умный. Ты прячешь это, но я вижу твой потенциал. Ты мог бы быть в Гриффиндоре. Ты храбрый. Ты каждый день просыпаешься и идёшь в бой против самого себя и своей природы. Но… — Долгая пауза вызвала в нём неприятные чувства, будто кто-то наглым образом копался в его душе и бередил чувства, давно замурованные слоем показательной игры. — Тебе нужно выжить, — продолжала рассуждать шляпа. — Это важнее всего, и для этого тебе нужен Слизерин. Они научат тебя тому, что ты уже знаешь. Тому, что ты ненавидишь. Но помни, мальчик: Слизерин — это выбор, и ты вправе выбрать, кем стать дальше, даже будучи на чужой стороне. — Шляпа выдохнула громко, на весь зал: — Слизерин!

Винсент снял шляпу, встал и пошёл к зелёному столу. Ноги не слушались, голова кружилась, но дело сделано. Да, он мог бы быть на другом факультете, но отца бы это не порадовало. Мог бы вообще не поступать в Хогвартс, но за него это решили задолго до прилёта совы. Крэбб сел на свободное место рядом с довольным Драко, уже «почётным слизеринцем», как он сам себя называл.

— Гойл! — послышалось за спинами, а спустя некоторое время прозвучало громогласное: — Слизерин! 

Крэбб этому почти не удивился, как не удивился распределению самого Малфоя или ненавистному ему Гарри с дебильной улыбкой самого знаменитого и богатого мальчика-простака.

— Отлично, — довольно усмехнулся Малфой, когда Гойл опустился на скамью рядом. — Теперь у меня есть… друзья. 

Последнее слово прозвучало особенно лицемерно. Крэбб и Гойл понимали, что за этим скрывалось, хотя на их лицах застыло тупое выражение.

Пламя подобралось слишком близко. Ткань мантии загорелась. Винсент отмахнулся палочкой. Слишком глупо — по привычке строить из себя недалёкого громилу. Взмахнул ещё раз в панике, пытаясь вспомнить хоть одно заклинание против огня. Палочка выскользнула из рук, исчезла где-то среди пылающего хлама. Треск и небольшая вспышка искр могли говорить только о том, что палочка уничтожена.

— Гойл! — крикнул Винсент из последних сил уже сорванным голосом. — Бежим!

— Я устал, — сказал Гойл тихо и спокойно, что совсем не походило на его обычную манеру. — Я просто устал.

Услышав откровенное признание в пылающем пожаре, Крэбб от неожиданности замер, пусть он и сам знал это. Всегда знал. Гойл не хотел жить, и Винсент понимал это чувство, ведь жил с таким же вот уже столько лет. Просыпаться каждое утро и знать, что ничего не изменилось. Быть сыном человека, которого ненавидишь. Притворяться тупым громилой, чтобы выжить, и молчать, когда хочется кричать. Жить по тому сценарию, которого не выбирал.

Винсент мог бы спастись. Туннель уже виднелся, всего в двадцати шагах, за грудой обгоревших мётел. Мог бы уйти и выжить, но вместо этого схватил Гойла обеими руками за грудки и резко толкнул. Всем весом, изо всех сил, что у него оставалось.

— Нет! Крэбб! — как только вытолкнутый из комнаты Гойл упал на пол коридора, послышался рёв, уже слабо слышимый в противном писке в ушах.

Адское пламя не бросилось на него, как бросился бы зверь, почуявший добычу. Огонь обступил со всех сторон, отрезая пути, которых и так уже не оставалось, и резко схлопнулся в замкнутом пространстве, как только створки дверей с грохотом закрылись.

Пламя прошлось по телу горящей волной. Винсент успел удивиться: он ждал, что будет больно сразу, как от кипятка или раскалённого металла, коснувшегося кожи. На одну короткую секунду ему показалось, что он стоит не в горящей комнате, а где-то совсем в другом месте. Где-то, где его никто не ждёт с очередным приказом. Где-то, где можно просто дышать полной грудью, зная, что тебя не сковали цепи семейного проклятья.

Кожа натянулась и лопнула. По щекам полилась непонятная жидкость. Металлический вкус вернулся к губам. Кровь залила лоб и почти перекрывала видимость. Тугое, неприятное натяжение обожгло резкой волной горячего воздуха. Запах жжёной плоти ударил в нос, как нечто мерзкое и противное. Крэбб не сразу понял, что так воняет он сам. Волосы трещали мелкими искрами и взрывались волной дикой боли у висков. Ткань мантии вспыхнула: зажглась мгновенно, с сухим треском. Рукава становились оранжевыми, потом белыми, потом и вовсе повисли тряпками на скрытом дымом полу. Под ними уже показалась красная кожа.

Крик вырвался неконтролируемым страшным рёвом. Крэбб не узнал собственный голос. Высокий, тонкий, ломающийся, совсем не похожий на тот низкий, туповатый голос, которым он говорил все эти годы.

Он попытался упасть в пекло, лишь бы скорее прекратить все страдания. Тело не послушалось. Ноги ещё держали его, хотя кожа на них уже лопалась и отслаивалась. Пламя поднималось снизу вверх, как поднималась вода в затопляемом подвале.

Резкий спазм ударил в позвоночник и выгнул его в обратную сторону. Шипение сорванного голоса стихло. Глаза высохли, перестали видеть, вместо мира — белое, режущее пятно. Ноги подогнулись. Пол ударил в колени, заставив его завалиться на бок. Пальцы скрючились, сжались в кулаки, разжать не получилось. Они окаменели, уже превратились в обгоревшие кочерыжки. Дым вошёл в лёгкие и оставался там, пока на последнем вдохе в голову не пришла единственная мысль:

«Я выбрал это сам».

Впервые в жизни он сделал выбор и сделал его, зная, что Гойл пойдёт дальше. Выживет и будет делать ненавистное ими обоими дело, но теперь с волей однажды всё изменить. С той волей, которую Винсент отдал ему вместе с верой в свободу.