Глава 2: Знакомьтесь: Гарриет Поттер

3 августа 1990 года
13:25
Косой переулок

Гарриет отрешённо смотрела на тарелку с мороженым перед собой. С тех пор, как она узнала, что её родители не умерли, прошло совсем немного времени. Более того, у неё, оказывается, был ещё и брат-близнец.

Её родители(?) сидели напротив и тревожно наблюдали за ней, пока её брат-близнец Генри ел мороженое, будто не замечая царившего за столом напряжения.

Гарриет с трудом осмысливала всё, что успело открыться ей за этот день. Чёрт, она даже не могла толком понять, какие именно отрицательные чувства испытывает. Буря внутри неё, похоже, не собиралась утихать в ближайшее время.

Сказать, что Гарриет Поттер была в бешенстве, — значит ничего не сказать.

Она не могла не злиться. Да что там — «злость» и близко не описывала ледяного чувства обиды, сковавшего её грудь!

Родители решили, что она сквиб — человек из магической семьи, который сам не обладает магией, — и, видимо, сочли это достаточной причиной, чтобы бросить её на попечение физически, психологически и эмоционально жестоких магглов, которые к тому же приходились ей родственниками.

Вот уж шутка!

Они решили, что можно бросить ребёнка, потому что он не соответствовал их паршивым, грязным стандартам. Решили, что можно сделать жизнь ребёнка — собственного ребёнка, ни много ни мало — невыносимой, внушив ему, будто он сирота и кроме жестоких родственников у него никого нет. Они отреклись от ребёнка, потому что тот был не таким важным и замечательным, как мальчик-который-выжил.

И это причиняло боль.

Потому что где-то глубоко внутри всё ещё жила часть её, жаждавшая родительского тепла. Часть, которая надеялась, что её полюбят. Часть, которая отчаянно хотела обрести безопасность и защиту.

Глубоко внутри она всё ещё оставалась ребёнком. Ребёнком, которого люди и весь мир ранили так сильно, что он решил укрыться в самых потаённых уголках сознания Гарриет.

Но факт оставался фактом: Гарриет Поттер больше не была ребёнком. Бедная, кроткая маленькая Гарриет — просто Гарриет — умерла, когда дядя впервые поднял на неё руку. Она умирала снова и снова, пока её родители не открылись ей и не показали, что живы.

Пока их сладенькая маленькая ложь не раскрылась.

И она ненавидела это. Ненавидела их. Ненавидела то, что ей пришлось пережить столько боли лишь потому, что родители решили: она недостаточно хороша. И никогда не будет достаточно хороша.

Что ж, вот вам новость: она больше не собиралась покорно сносить всё это дерьмо. Она докажет, как сильно они ошиблись, выбросив её, словно ненужный мусор.

И вот, со всем этим в голове, Гарриет Поттер — не Гарриет Поттер (кроткая-бедная-просто Гарриет) — впервые за вечер заговорила.

— Значит… я возвращаюсь? — спросила она голосом холодным, как тундра. Подняла глаза от тарелки и без дрожи посмотрела на своих «заботливых» и «таких встревоженных» родителей. Лжецы.

Лили и Джеймс неуверенно переглянулись, а затем снова посмотрели на свою (забытую) дочь. Они слабо улыбнулись ей — улыбка вышла на удивление убедительной. Убедительной, но фальшивой.

В конце концов, прожив рядом с родственниками, умевшими притворяться ничуть не хуже Поттеров, Гарриет стала… скажем так, наблюдательной. Она научилась этому, глядя, как Дурсли общаются с людьми: с соседями, продавцами, приходившими к двери, и важными персонами с такой же важной «работы» дяди Вернона.

Поначалу было даже… любопытно наблюдать, как все эти взрослые, все эти люди ходят друг вокруг друга на цыпочках, выстраивая убедительную ложь и полуправду, чтобы обмануть друг друга.

Вскоре это стало всё… веселее: Гарриет начала осваивать азы «Игры». Она перешла от наблюдений за тем, как люди лгут и плетут свою ложь — в каждой ведь была толика правды, — к тому, чтобы самой ткать паутину из лжи, которая на деле оказывалась полуправдой.

Поначалу у неё получалось неуклюже: она не умела лгать, не запинаясь. За это расплачивалась дополнительной работой по дому и урезанными порциями еды. Но постепенно она становилась всё искуснее. Ей хватило наблюдать, как люди замечают чужие признаки лжи и отчаянно пытаются скрыть свои от тех, кого обманывают.

У каждого был свой признак. У каждого. Да, даже у неё. Просто большинство умело так ловко его прятать, что он почти переставал быть заметен. Некоторые и вовсе оберегали свои признаки лжи с таким рвением, будто охраняли что-то ценное. Они держали карты так близко к груди, что, должно быть, им было больно каждый раз, когда они разговаривали или общались с другими — да и с самими собой.

Другие же, наоборот, носили свои признаки — или, как сказали бы многие, свои чувства — нараспашку. Такие люди почти в девяноста девяти случаях из ста казались Гарриет… «жалкими». Если только человек не был достаточно обаятельным.

Поттеры, конечно, относились к первой категории. Ну, кроме её брата-близнеца. Судя по тому, что Гарриет успела увидеть, мальчик был чем-то средним между этими двумя типами.

Но они общались слишком мало, чтобы она могла судить наверняка. Может, он тоже просто притворялся. Кто знает?

Лишь когда кто-то легко коснулся её плеча, Гарриет вырвалась из пылающей бури мыслей. Она резко дёрнулась, словно пытаясь отстраниться, и человек тут же отдёрнул руку, будто обжёгся.

Потребовалась пара секунд паники, прежде чем Гарриет сообразила: во-первых, тот, кто прикоснулся к ней, не хотел причинить ей вреда; во-вторых, этим человеком была Лили Поттер. Её мать.

Та смотрела на неё с лёгкой болью, потрясением и ужасом. Казалось, Лили задела реакция Гарриет на её прикосновение.

«Ох… бедная, дорогая миссис Поттер», — саркастически подумала Гарриет с презрением. «Как же я посмела намекнуть, что она не была прекрасной матерью своему ребёнку».

Громко и немного неловко прочистив горло, чтобы отогнать дурные мысли, Гарриет заговорила, надеясь отвлечь женщину от случившегося:

— Простите, я задумалась, — сказала она ровным голосом, рассеянно помешивая почти растаявшее мороженое. — Не могли бы вы повторить, что сказали, миссис Поттер?

Лили вздрогнула. По её лицу было видно, как сильно её задело то, что Гарриет так прямо назвала её по фамилии.

— Милая, ты ведь можешь называть меня мамой, правда? — произнесла она напряжённым голосом.

Гарриет спокойно посмотрела на неё.

— Не думаю, миссис Поттер, — ровным тоном ответила она, даже не дрогнув при виде отчаяния той, что её родила. — Насколько мне известно, мать — это та, кто заботится о своём ребёнке. Та, кто, знаете ли, не бросает его.

Лили выглядела так, будто её ударили по лицу.

Джеймс заметил, как расстроилась жена, и решил успокоить дочь:

— Гарриет, милая, мы и правда о тебе заботимся, — мягко сказал он.

Гарриет повернулась к нему, и Джеймс с удивлением понял, насколько зелёными были её глаза.

— То, что вы не связывались со мной последние десять лет, говорит об обратном, — бесстрастно сказала она.

Джеймс выглядел так, будто откусил лимон. Гарриет была права, и он это знал.

Быстро взяв себя в руки, Лили снова заговорила:

— Милая, мы правда пытались с тобой связаться. Мы даже иногда навещали тебя, когда ты была маленькой. Обычно Петунья не пускала нас в дом и говорила, что у тебя всё хорошо, что ты совершенно счастлива и довольна жизнью с ними.

Лили ненадолго замолчала, снова стараясь овладеть собой, и Гарриет едва не фыркнула.

Глубоко вдохнув, Лили продолжила:

— Мы даже наложили на дом чары, чтобы знать, когда у тебя проявлялась случайная магия. Но чем старше становился твой брат, тем сложнее было наведываться к Дурслям. К тому времени, как тебе исполнилось семь, мы совсем потеряли с тобой связь.

Лили печально пожала плечами.

— Учитывая обстоятельства, мы правда сделали всё, что могли.

Гарриет продолжала на них смотреть. Значит, они наложили чары на дом, а не на неё. Неудивительно, что они так и не пришли забрать её раньше. Она помнила, как в шесть лет учительница попыталась унизить её перед всем классом: Дадли сказал, что Гарриет списала у него на последней контрольной, и только поэтому получила такую хорошую оценку.

Ведь Дадли Дурсли был прилежным учеником, а Гарриет Поттер — всего лишь тараканом в классе, полном детей и «приличных людей».

Идиоты.

Разумеется, учительница во всей своей «красе» решила «разоблачить» Гарриет перед всем классом и «преподать ей урок, чтобы остальные поняли: списывать плохо и не стали брать с неё пример».

Как ни странно, через минуту после начала этой тирады волосы учительницы посинели. В тот день Гарриет получила наказание, но до конца недели её не отпускали чувство гордости и удовлетворение — даже несмотря на то, что дядя запер её в чулане без ужина.

Другой случай произошёл в третьем классе, когда Дадли с бандой на перемене играли в «Охоту на Гарри». Видимо, они так и не научились произносить больше одного слога её имени. Это было бы почти обидно, если бы речь шла не о Дадли и его шайке головорезов. Так вот, пока Гарриет убегала, она почувствовала странное притяжение, будто её протискивало через очень узкую трубу, — и вдруг оказалась на крыше школы. Секунду назад она бежала, а в следующую уже стояла на крыше. Если это была не магия, то она и не знала, что тогда магия.

Разумеется, её наказали за то, что она «лазила по стенам школы». Дядя решил, что за этот случай её надо избить.

И вот Гарриет продолжала смотреть на свою так называемую «семью». На тех самых людей, которые всё твердили в своё оправдание, что пытались.

Что ж. Старались они далеко не достаточно.

— Ну, — протянула Гарриет, внимательно разглядывая двух полных надежд взрослых, сидевших напротив, — с этим пока закончим. Вы так и не ответили на мой предыдущий вопрос. Мне придётся вернуться?

Взрослые недоумённо переглянулись.

— Вернуться куда? — спросил Джеймс.

Гарриет фыркнула.

— К Дурслям, конечно. Мне придётся туда вернуться?

Лили прикусила губу.

— Ну, только если ты сама этого захочешь, — пожала она плечами. — Честно говоря, мы не знали, с кем ты захочешь жить после всего этого, поэтому оставили выбор за тобой.

Гарриет хмыкнула.

— Понятно. Что ж, если можно, я бы предпочла не возвращаться к Дурслям.

Джеймс и Лили снова переглянулись.

— Милая Гарриет, — медленно начала Лили, — мы не возражаем, но можно спросить почему?

Гарриет саркастически рассмеялась.

— Почему? — спросила она, и в глазах её заплясало веселье. Словно ей рассказали очень смешную шутку. — А почему бы и нет?

Она прямо посмотрела на Лили и улыбнулась. Медленно и хищно.

— Твои дорогие родственники, мама, — от словесного выпада Лили вздрогнула, а Гарриет принялась загибать пальцы, — запирали меня в тёмном, тесном, грязном чулане под лестницей, заставляли думать, что меня зовут «Уродиной», пока мне не исполнилось пять и я не пошла в детский сад, заставляли готовить для них с четырёх лет, избивали, если я делала что-нибудь «уродское» или получала оценку выше их «драгоценного Дадличка», а ещё использовали меня как личную рабыню, которую держали у себя «из доброты душевной».

Она посмотрела на двух потрясённых взрослых, и улыбка медленно сменилась презрительной гримасой.

— Продолжать? У меня есть ещё тысяча примеров.

Само собой, после этого Гарриет больше никогда не видела Дурслей. По крайней мере, очень долго.

3 августа 1990 года
6:30 утра
Поместье Поттеров

Как бы Гарриет ни злилась на родителей, ей приходилось признать: кровать в её новой спальне — в первой спальне в её жизни — была невероятно удобной.

«Хотя, с другой стороны, — язвительно подумала Гарриет, — до сегодняшнего дня мне даже дотронуться до кровати не разрешали».

Да… Горечь в этих словах так и чувствовалась.

Гарриет уже собралась переодеться в новую одежду, которую отец счёл своим долгом купить, когда понял, что у неё нет собственных вещей, как в дверь нерешительно постучали.

Гарриет приподняла бровь и пошла открывать, гадая, кто из членов её семьи мог прийти.

За дверью оказался робкий и нервничающий мальчик. Приглядевшись, она поняла, что это её младший брат-близнец Генри.

— О… Генри, — пробормотала Гарриет, позволив голосу прозвучать чуть презрительно. Судя по тому, как он поморщился, младший брат это заметил.

— П-привет. Эм… м-можно войти? Я хочу поговорить, — заикаясь, произнёс Генри. Он рассеянно теребил хлопковую маггловскую рубашку и отчаянно избегал встречаться взглядом со своей старшей близняшкой.

«Нервничает», — отметила Гарриет.

Медленно, не сводя глаз с тревожного мальчика, она распахнула дверь пошире и пропустила его внутрь.

Гарриет осторожно подошла к кровати и скованно села, ожидая, что заговорит брат.

Через минуту или около того она наконец не выдержала.

— Ну, говори уже! — раздражённо бросила она. — Чего ты хочешь?

Мальчик слегка вздрогнул, не ожидая, что первой заговорит она. Он медленно вдохнул, пытаясь успокоиться, и начал:

— Я…

Он снова глубоко вздохнул.

— Я… прости меня! — наконец выпалил он.

Гарриет моргнула. Мысли будто закоротило, пока она пыталась осмыслить услышанное.

— Что? — только и спросила она, совершенно сбитая с толку.

— Прости, — мальчик опустил глаза. — За всё, через что тебе пришлось пройти. Я знаю, этого недостаточно, но… — Он беспомощно пожал плечами. — Не знаю, я подумал, вдруг тебе станет хоть немного легче.

Гарриет снова моргнула, теперь ещё больше удивлённая и потрясённая. Он… извинялся?

— И… почему ты извиняешься за то, что сделали… наши родители? — спросила она, озадаченная. Ей понадобилось немного времени, чтобы собраться с мыслями.

Генри снова пожал плечами и потёр затылок.

— Не знаю. Просто… наверное, это и моя вина тоже, понимаешь? Если бы не я, не будь я Мальчиком-который-выжил, может, ты бы жила с нами, а не с этими злыми магглами. Так что… прости за всё, наверное.

Гарриет посмотрела на мальчика перед собой — впервые по-настоящему его увидела. Конечно, она собиралась винить брата-близнеца за то, что родители выбрали именно его. Но теперь… похоже, ей придётся пересмотреть своё отношение к Мальчику-который-выжил.

С этой мыслью Гарриет внимательно посмотрела на него и почувствовала, как дрогнули уголки её губ.

— Понятно, — бесстрастно сказала она. — Что ж, раз уж ты так великодушно извинился, мне ничего не остаётся, кроме как принять твои извинения.

Она протянула руку.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Гарриет. Гарриет Поттер.

Генри расплылся в ослепительной улыбке, пожал ей руку и крепко встряхнул.

— А меня зовут Генри. Генри Поттер! — Он возбуждённо рассмеялся, а затем озадаченно спросил: — Кстати, что значит «великодушно»?

И впервые за много лет Гарриет Поттер запрокинула голову и рассмеялась.

30 сентября 1990 года
23:50
Поместье Поттеров

Гарриет Поттер была не в духе. Прошло почти два месяца с тех пор, как она покинула «радушную опеку» Дурслей, но она всё ещё не могла забыть, как с ней обращались.

Она по-прежнему вздрагивала от громких и внезапных звуков — они напоминали ей крики дяди Вернона. По-прежнему съёживалась, стоило кому-нибудь поднять руку, и всё ещё не могла смотреть людям в глаза.

Даже брату-близнецу, к которому она успела привязаться и который привык называть её «Гарри» — к её немалому удивлению и замешательству.

И хуже всего было то, что она просто чувствовала, как родители её жалеют. Да не нужна ей была жалость! Она просто хотела, чтобы родители вели себя так, словно всё нормально, чтобы хоть ненадолго вернуть ей ощущение обычной жизни.

Но нет. Она застряла с людьми, которые её не понимают и никогда не поймут. Это, честно говоря, раздражало.

Ну ладно, по крайней мере, Генри об этом не говорил.

1 августа 1991 года
12:30
Косой переулок

Наступило первое августа 1991 года. С тех пор, как Гарриет вырвали из дома Дурслей и её жизнь рухнула у неё на глазах, прошёл почти целый год.

Год, проведённый с Поттерами, на удивление, выдался спокойным. С родителями она всё ещё не ладила — это уж точно, — но горечь по отношению к ним заметно ослабла.

Возможно, она и правда начинала к Поттерам привыкать.

А Генри оказался просто невероятным душкой! Когда хотел, он мог быть серьёзным, но в целом оставался… ну, немного ребёнком. В хорошем смысле.

Рядом с ним Гарриет снова чувствовала себя ребёнком, и это было даже приятно.

Он всё равно не перестал называть её «Гарри». Когда она спросила почему, мальчик ответил:

«Ну, это же прозвище! Имя у тебя хорошее, но от старого доброго прозвища ещё никому плохо не было, правда?» — сказал мальчик-который-выжил с глуповатой улыбкой и подмигнул так, что Гарриет закатила глаза. Но всё равно улыбнулась.

Так или иначе, сегодня все ученики Хогвартса отправились покупать необходимые вещи. Сейчас Гарриет примеряли мантию в лавке мадам Малкин, и рядом с ней стоял на примерке мальчик с платиновыми волосами и глазами прекрасного серебристого оттенка.