Глава 2: Часть 2.
Часть 2.
45
0
Капитан Энрике Санчес Монастарио не был человеком, для которого существуют какие-либо чувства, кроме его собственных. Он не был уверен даже в том, что сумеет полюбить сеньориту Торрес, когда выдался удачный случай заполучить в жены девицу с именем и происхождением. Он не особенно задумывался о её чувствах, как о чувствах других девушек, хотя не чурался мужских радостей, да и вниманием прекрасных простолюдинок обижен не был.
Встреча с Оллин что-то изменила в нем, и он долгое время не мог понять, что именно. Их первая встреча, когда он увидел благородные изящные черты её лица, показавшиеся удивительно знакомыми, и огромные серые глаза, в которых едва не утонул. И последовавшая за первым свиданием встреча в пустыне, где он провел лучшую ночь в своей жизни. Энрике Монастарио не смог бы сказать, что изменилось в нем, он лишь понимал, что без Оллин его жизнь уже не будет прежней. Красавица-метиска была не просто умна и начитана, почему-то с ней капитану было спокойно и тепло, как никогда и ни с кем. Он разузнал о ней всё, что мог, оказалось, она ничего не скрыла от него. У неё не было дружка на стороне, и она не бывала нигде кроме рынка и аптеки. Несколько раз после ночи в пустыне он, не в силах вынести долгой разлуки с ней, приходил тайком к её хижине, где она жила вместе со старухой-индеанкой. Он стоял за глиняной стеной, вслушиваясь в беседы этих двух. Голос старухи казался ему смутно знакомым, он не мог понять, откуда знает его. Он не видел её лица вплоть до того дня, когда случилось происшествие в аптеке. Капитан сам бы не мог сказать, как сдержался и не прибил старого червяка, посмевшего дотронуться до Оллин. Он помнил гибкое дрожащее тело в своих объятиях и аромат волос девушки, и позже её полный благодарности взгляд. Он пошел следом за ней, но так, чтобы она не видела его. Было уже темно, тучи укрывали полную луну, но, видимо встревоженная отсутствием внучки, старуха выползла из домика и сидела на большом камне у входа, потягивая содержимое глиняной бутыли. Ветерок донес стойкий запах мескаля. Капитан прижался к дереву, росшему поодаль, у городской стены, в сплетении ветвей укрывшись от взоров женщин. Он жадно всматривался в два силуэта, уделяя больше внимания тоненькой хрупкой фигурке Оллин. А потом луна вышла из-за туч, осветив дворик и лица обеих женщин. И Энрике едва не вскрикнул, зажав себе рот ладонью. Невозможно было забыть это резкое красивое лицо, эти странные татуировки. Ему пришлось ухватиться за дерево, чтобы устоять на ногах.
Старуха была той самой, что когда-то мальчишкой он привез на гасиенду Альмадо! В памяти всплыл мучительный крик роженицы, плач ребенка и усталый надтреснутый голос «Девочка! У тебя дочь, сын мой!»
Этого не могло быть. Он смотрел, всё ещё не веря в то, что увидел. И в лице старухи, и в нежных чертах Оллин он видел теперь словно вылитое из них прекрасное лицо индейской женщины, бледное, в капельках испарины. И вымученную слабую улыбку, когда он приблизился к ней. Дрожащей рукой она коснулась его щеки и вслед за тем откинула тряпицу с лица новорожденной малютки. Та открыла глаза, огромные, серые, точь-в-точь такие, как у красивого идальго, чьей женой, видимо, была индеанка. Тогда ему показалось, что не бывает созданий, более прекрасных, чем мать и дочь, лежавшие перед ним. Он наклонился, тронув губами сжатый крошечный кулачок малютки, а потом выбежал из комнаты. Тогда ему, брошенному сироте, воспитанному монахами, показалось, что сама Дева Мария и её Дитя снизошли к нему.
Утром дон Родриго отвез его в монастырь и с благодарностью вручил падре Кабреро мешочек с монетами, пожелав, чтобы на них юноша получил образование. Энрике выбрал путь военного, потому что это был лучший шанс для него самому пробиться в жизни. И он никогда не забывал, кому обязан путевкой в жизнь. Вернувшись в Лос-Анджелес уже комендантом, он первым делом отправился с визитом на гасиенду Альмадо, но там его встретил скелет сгоревшего дома, наполовину занесенного песком. А в нижней комнате он нашел человеческие кости и два черепа, большой мужской и немного меньше, женский, при виде которых ему стало так худо, что пришлось ухватиться за стенку. Очнувшись от оцепенения, он сделал то единственное, что мог для своих благодетелей — благоговейно собрал скорбные останки, завернув их в собственный мундир, и отвез в миссию, где их с молитвами похоронили на святой земле. Сколько ни пытался он разузнать в городе, что произошло с семьей де ла Серна, никто не знал ничего, люди отводили глаза и просто уходили. Он пробовал узнать хотя бы о судьбе индеанки и маленькой сеньориты, но натолкнулся на глухую стену молчания. Тогда он решил, что погибли и они…
И вот Энрике Монастарио стоял в тени дерева и смотрел на тех, кого считал умершими. И теперь он понял, почему лицо девушки показалось ему таким знакомым, оно было копией лица той, что была Мадонной для него все эти годы, но серые большие глаза Оллин были такие же, как у её отца. Сам не свой от душевной боли, он вернулся в свой небольшой дом, что был позади солдатских казарм, и провел ночь без сна, возвращая в памяти снова и снова ту ночь, когда судьба свела его с семьей де ла Серна. И он подумал, что не отвергни его Оллин, он бы без колебаний женился на ней. Хотя бы для того, чтобы воздать добром за добро. Он бы научился её любить… она бы научила его!
Он часто видел девушку на рынке, но сдерживал желание подойти к ней. Лишь дважды он решился на это, замечая, что торговля у девушки идет слабо. Оба раза он просто забирал весь товар, оставляя все имевшиеся в карманах монеты, загоняя вглубь желание заговорить с Оллин, услышать в ответ её сладкий голос. Любил ли он? Монастарио часто спрашивал себя об этом, и не находил ответа. Трудно найти что-то, если не знаешь, как оно выглядит. Его никто никогда не любил, и выросший без любви, он просто не имел представления о ней.
Шли дни, складываясь в недели. Все попытки забыть прекрасную метиску были тщетны. Монастарио гонял солдат в хвост и гриву, дважды у него случались стычки с Зорро. Но даже такая насыщенная событиями жизнь не могла освободить его от тоски по Оллин. Иной раз, пробудившись ночью от будоражащих сладостных грез, в которых она принадлежала ему, капитан не мог сдержать стонов. Он метался, прикусывая кулак и держа перед мысленным взором нежное личико Оллин, а потом сворачивался на мокрых от семени простынях и проваливался в тяжелый непробудный сон.
В ту ночь он никак не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок. Днем раньше он заполнил все документы и отправил налоги с прибывшим отрядом, заботы и тревоги последних дней помогли ему немного отвлечься. Но стоило оказаться хоть немного свободным, как снова нахлынула тоска по Оллин. Было очень душно, потому, заперев наружную дверь на засов, он улегся в постель в одних подштанниках. Ни шевеления воздуха не было, ни движения в ночи, казалось, весь мир застыл в этой чудовищной духоте.
Стук в дверь заставил его открыть глаза. Кто бы это мог быть? Опять Гарсия? Или что-то произошло с отрядом? Плохо соображая, капитан спустился вниз и отпер дверь. Он не успел даже понять, что произошло, но тело отреагировало раньше. Он успел подхватить пошатнувшуюся девушку и прижать к груди. А потом птицей взлетел по лестнице в спальню, уложив бледную, безмолвную Оллин на постель. Она дышала, но взгляд был мутным и каким-то больным, ему пришлось спуститься вниз, запереть дверь, и взять кувшин с чистой водой.
Когда он вернулся, она лежала в той же позе, но повернув голову и прильнув щекой к его подушке. И первое, что он подумал, увидев её, это как она исхудала, бедная. Изящные скулы заострились, щеки запали, и огромные глаза казались ещё больше на этом изможденном лице. Дыхание у него сбилось от волнения, когда она, наконец, взглянула на него осмысленным взглядом.
— Бабушки больше нет… — прошептала она, — мне не к кому было пойти…
Сердце кувыркнулось и заколотилось как бешеное. Словно откуда-то издалека он слышал собственный голос, выражавший сочувствие, а потом понял, что прижимается губами к её лбу. Он как-то нашел в себе силы оторваться от неё, сам не зная, как. А потом было очередное потрясение, когда она позвала его… И спросила, любит ли он.
Энрике Монастарио едва удерживался, чтобы не называть себя идиотом. Каким же на самом деле идиотом и садистом он был, убеждая себя, что не умеет любить! Сердце его едва не разорвалось, когда Оллин, его маленькая девочка оказалась вдруг в его объятиях. Она подставляла свое личико поцелуям и жмурилась, точно котенок под жаркими лучами солнца. Его девочка, его маленький ангел, посланный небесами. Казалось, весь мир наполнился светом и счастьем, таким сильным и глубоким, такой бесконечной радостью, что не было слов. Он мог лишь зацеловывать её хрупкое тело, прижимать к себе так крепко, что дыхание схватывало. Она обнимала и целовала в ответ, гладила его лицо, плача и смеясь, и напряглась лишь раз, когда он заявил свои права на неё. Он старался быть нежным с ней, но сам не мог долго сдерживаться, слишком долго был без неё. Он кончил, даже не успев выйти, и уткнулся в её шею, чувствуя под щекой пышные волосы, а она гладила его плечи и шептала его имя. И лишь когда туман наслаждения немного рассеялся, он осознал, что произошло, и что Оллин с ним, в его объятиях…
Гарсия по привычке шарахнулся при виде капитана, но Монастарио был так счастлив, что готов был обнять весь мир. Пока, правда, только мысленно. Гарсия торопливо и путано доложил о прибывшей почтовой карете и госте в доме де ла Вега, прибывшем вместе с почтовиками.
— Очень знатный и богатый сеньор, — жмурясь и надувая щеки, доложил сержант, — попросил проводить его к дому де ла Вега.
Судя по довольной физиономии, без вознаграждения Гарсия не остался. Монастарио хмыкнул и велел подать лошадь. Интересно, что за гость у де ла Веги? Следовало бы заехать и познакомиться, но прежде съездить в миссию и договориться о венчании. Даже от этой мысли по телу капитана побежали приятные мурашки. Ему ужасно хотелось вернуться и полюбоваться на спящего ангелочка. Он порядком загонял бедняжку за ночь, впрочем, она была совершенно не против.
— Гарсия!
Толстый сержант появился, ведя на поводу чалого жеребца, на котором капитан обычно выезжал в город.
— Возьми повозку и поезжай в миссию, — велел Монастарио, забирая поводья из рук Гарсии, — привези сюда падре Фелиппе. И ещё, узнай, в какой монастырь перевели падре Кабреро.
— Слушаюсь, капитан, — кивнул толстяк и поспешил обратно в конюшню.
Монастарио вскочил в седло и направил коня к дому. Он собирался подняться, полюбоваться на спящее сокровище, а потом съездить на гасиенду де ла Вега. Чалый начал фыркать уже с угла, встряхивая головой и упираясь. Удивленный Энрике спрыгнул со спины коня и поспешил к двери. Она была приоткрыта! А ведь уходя, он запер её!
— Капитан! — не узнать этот томный голос было невозможно. Обернувшись, Монастарио оскалил зубы в приветственной улыбке.
— Дон Диего. Рад встрече, как раз собирался к вам.
— Правда? О, должно быть, сержант доложил вам о приезде сеньора Варгаса. Что ж, думаю. Это приятный повод пригласить вас в гости, — молодой де ла Вега обольстительно улыбнулся.
Отчаянный вскрик донесся сверху и тут же заглох. Не помня себя, Монастарио рванулся к дому.
— Оллин! — завопил он, взбегая по ступенькам в спальню, откуда доносились звуки борьбы.
Распахнул дверь… и мир взорвался болью и тьмой.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!