Глава 1: 1.

Сначала он описывает это так: будто потерял конечность. Но нет, не то. Потерять даже конечность было бы легче.

Будто он лишился той части мозга, которая отвечает за речь: связные мысли превратились в абстрактные ощущения. Будто он стирает зубы в пыль — расплата за вечно сомкнутый рот и стиснутую челюсть.

«Мир вращается вокруг тебя», — поправляет он себя. Кружится как обычно, но оставляет тебя позади. Неподвижного. Безмолвного.

***

—Если задуматься, в палочках есть что-то глубоко фаллическое, — как-то невзначай замечает Джеймс, разглядывая палочку и перекатывая её между большим и указательным пальцами. Перед ним потрескивает камин. За окном, в Девоншире, идёт снег. —Палка, к которой мы чрезмерно привязываемся. Без неё ведь совсем не прожить.

—Пруэнс, — предостерегает Сириус.

—Что? — Джеймс перекладывает палочку с одного пальца на другой. Одиннадцать с половиной дюймов. Красное дерево. Податливая. Последнее слово Джеймсу никогда не нравилось: «податливая». Разве это не значит «слабая»? —Я просто говорю. Тут вся эта символика. Вроде как псевдосексуальная.

—Если хочешь… — Сириус многозначительно шевелит бровями и натянуто ухмыляется. Я шучу, я шучу, я шучу. Пожалуйста, посмейся. —…можем убрать «псевдо» и попробовать по-настоящему сексуальную.

Джеймс лишь закатывает глаза. Он роняет палочку на ладонь и обхватывает её пальцами. Направляет на камин и думает: «Акваменти».

Как он и ожидал, ничего не происходит. Сириус вздыхает с дивана, поднимается и объявляет, что пойдёт заварит им чаю. Джеймс слышит его, но ничего не отвечает. В последнее время они пьют много чая, хотя обычно заваривает его не Джеймс.

Одиннадцать с половиной дюймов. Красное дерево. Податливая.

Скорее полая, думает Джеймс.

Палочка выбирает хозяина. Идеальная пара.

***

Магия уходит в Хэллоуин.

Он не вполне понимает, что именно происходит, — как напишет Министерство несколько недель спустя, этого не понимает никто. Всё начинается с того, что распахивается дверь и входит кошмар. Джеймс слышит безумный хохот. Чувствует, как комнату заполняет адский холод.

Дальше всё расплывается. Вокруг мелькают тени, он кричит что-то Лили — наверное, велит ей схватить Гарри и бежать. Именно этого он и хочет: чтобы Лили и Гарри выбрались из дома, чтобы он понял, как такое могло случиться, и чтобы у него была его чёртова палочка.

На него смотрят маленькие змеиные глаза. Палочка направлена ему в грудь.

«Может, ему даже не придётся произносить заклинание», — думает Джеймс, отрывая ноги от пола и бросаясь вперёд, когда запас вариантов иссякает. Может, Волдеморт сумеет убить его, даже не произнеся вслух это чёртово заклятие.

—Я его задержу!

Всё должно было произойти не так. Джеймс не хочет, чтобы его последние мгновения прошли в неизвестности — без понимания, удастся ли жене и сыну выбраться из Годриковой Лощины живыми. Так не должно быть. Чёрт возьми, не так. Только не так. Что угодно, только не так…

А потом — сверхновая.

Джеймсу доводилось колдовать без палочки, но это совсем другое. Не он колдует — магия надевает его, как костюм, и управляет его душой, словно марионеткой. Магия полностью властвует над ним.

Из его груди вырывается крошечный взрыв — мерцающий, светлый, — и в ту же секунду из палочки Волдеморта вылетает зелёная молния. Джеймс закрывает глаза, понимая, что проиграл. Он надеется и молится за Лили и Гарри, чтобы у них всё ещё был шанс.

…и вдруг чувствует странный удар, от которого словно отскакивает что-то невидимое. Глухой стук кулака о броню.

Джеймса отбрасывает назад. Он падает на пол в прихожей, и из лёгких вышибает воздух. Он не может пошевелиться — не может говорить. Понимает, что смотрит в потолок на уродливую грязно-белую краску, которую они собирались перекрасить в декабре, но даже закрыть глаза не может.

—Ну что ж. — Сверху доносится тихое шипение Волдеморта. Если бы Джеймс мог напрячься, он бы это сделал: Волдеморт наверняка намерен закончить начатое. Сейчас ему должны приставить палочку ко лбу и исправить ошибку, из-за которой Джеймс остался жив.

Но никакая палочка не возникает. Вместо этого Волдеморт снова подаёт голос:

—Теперь нужно найти мальчика.

Джеймс мельком видит край мантии: тёмный волшебник обходит его и направляется дальше.

Он считает меня мёртвым, понимает Джеймс. А потом думает: я умер?

И следом, разумеется: Лили. Гарри. Лили. Гарри. Лили Гарри Лили Гарри ЛилиГарриЛилиГарри…

Паралич постепенно отпускает. Джеймс ещё не успевает подумать о том, чтобы подняться, как веки сами собой закрываются, и его поглощает тьма.

Погружаясь во мрак, он цепляется за последнюю надежду — детскую, хрупкую и ясную, как хрусталь: только не Лили. Только не Гарри. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

***

Очнувшись, он видит Лили: она стоит перед ним на коленях и надрывно зовёт его по имени. Гарри крепко прижат к её коленям. Дом лежит в руинах. Сквозь развороченную крышу льёт дождь — впервые за всё время после того, как они наложили защитные чары.

Он жив? Он… они живы? Все живы?

Джеймс так резко садится, что перед глазами всё кружится.

Он обнимает семью, вытирает слёзы с лица Лили, проводит большим пальцем по маленькому шраму-молнии на лбу Гарри. Старается не думать о странной, леденящей пустоте, струящейся по венам, словно его кровь превратилась в лёд. Сейчас это неважно.

***

Первый месяц он тратит на исследования: сломанное можно починить, а такого человек просто не может лишиться. Потому что он — Джеймс Поттер, и не может просто взять и потерять такое.

Да, бывают сквибы и маглорождённые волшебники, в роду которых не было магии. Но он никогда не слышал, чтобы магия исчезла у человека, который родился с ней. Который родился в магической семье. Он покупает одну книгу за другой; находит в букинистических лавках свитки, написанные столетия назад, с заголовками на среднеанглийском, которые приходится переводить вручную. Ich Hadde Magyk. «У меня была магия».

Ничто из прочитанного не внушает надежды. Но он — Джеймс Поттер, и он вернёт свою магию. Он — Джеймс Поттер, и никогда не знал мира без неё.

Лили аппарирует вместе с Джеймсом и Гарри в Хогсмид: в замке всё ещё действуют чары против аппарации, а они не уверены, не лишится ли Джеймс глаза или руки, если воспользуется каминной сетью.

По мере того как они приближаются к замку, Джеймса внезапно охватывает тошнотворное чувство самозванства. Немагические люди не заходят в Хогвартс. Чтобы не думать об этом, он усаживает Гарри себе на плечи, как только они оказываются внутри, и показывает на стоящие неподалёку доспехи.

—Смотри, Снитч. Доспехи.

—Овехи, — отвечает Гарри.

—Боги, — вздыхает Лили. —Здесь совсем ничего не изменилось.

Джеймс издаёт неопределённый звук. Хотел бы он чувствовать то же самое.

Они доходят до статуи горгульи, произносят пароль — «Желейные котлы» — и поднимаются по лестнице в кабинет Дамблдора. Портреты приветствуют их улыбками:

—Староста и староста школы! Как же приятно вас видеть, как приятно!

Они кивают и идут к письменному столу. Дамблдор кормит Фоукса, но, повернувшись, приветствует гостей.

—Здравствуй, Джеймс. Лили. Здравствуй, Гарри.

—Здравствуйте, профессор, — отвечают они оба. Гарри машет ему ручкой и расплывается в беззубой улыбке.

—Я… мы пришли задать несколько вопросов. О том, что я написал вам в письмах.

Джеймс усаживает Гарри на стул перед собой. Теперь его безмерно радует красный цвет.

На миг все умолкают. Фоукс расправляет крылья и издаёт громкий, величественный, неповторимый крик. Гарри отвечает ему звонким «ка-а-а», а Джеймс взъерошивает ему волосы, чувствуя острую боль. Дамблдор закрывает глаза, когда птица срывается с насеста и улетает в солнечный свет.

Открыв глаза, он смотрит на Джеймса с одной из своих печальных улыбок — таких же, какими улыбался членам Ордена после проигранной битвы или гибели товарища.

Именно в этот миг Джеймс понимает: он ничего не может сделать. Магия к нему не вернётся.

—Значит, она ушла, — говорит он хрипло. Горло сжимается.

—Боюсь, что да, мой мальчик. Мне очень жаль.

Горе обрушивается на него. Словно он наконец достиг земли после падения, которое длилось несколько месяцев.

—Но ведь должно быть что-то… — начинает Лили и замолкает, когда Джеймс сжимает её руку. Возможно, слишком сильно. Он извинится позже.

—Ничего нет, Лили. Я изучил всё, что мог. — Дамблдор смотрит на неё той же печальной улыбкой, а затем снова поворачивается к Джеймсу. —Мне правда очень жаль, Джеймс. Я знаю, как тяжело тебе должно быть.

Поднимается давно подавляемое чувство: Дамблдор не знает, насколько тяжёлым бывает что бы то ни было, не говоря уже об этом. Он сидел в кабинете, пока Джеймс, Лили, Сириус, Римус, Марлин Маккиннон и Бенджи Фенвик рисковали жизнью и погибали. И тогда он говорил то же, что говорит сейчас: «Я знаю, как вам тяжело».

—Пойдём, — шепчет Джеймс.

Лили кивает. Он снова берёт Гарри на руки и поворачивается к выходу. Положив ладонь сыну на затылок, Джеймс старается моргнуть и отогнать опустошение. Дамблдор не пытается их остановить.

Поттеры молча спускаются по лестнице.

—Знаешь, — негромко говорит Лили, пока они идут. Она смотрит только на Гарри, который играет с маленькой пластмассовой игрушкой, купленной ею на прошлой неделе в лавках. —Когда я была маленькой, ещё до Хогвартса, мне ужасно хотелось стать библиотекарем. Я каждый день ходила в библиотеку, а в девять лет даже пыталась устроиться туда на работу.

Джеймс запрокидывает голову и смотрит на каменный потолок Хогвартса. Разве краски всегда были такими тусклыми? Где солнечные пятна, которые он считал по дороге на защиту от тёмных искусств?

—Думаю, я попробую, — добавляет Лили, не дождавшись ответа.

—Ппобую, — повторяет Гарри.

***

Книга шлёпается на одеяло страницами вниз. Джеймс поднимает руку и зажимает переносицу под очками. Лили отрывается от своей книги, смотрит на него, потом опускает взгляд на обложку, лежащую у него на коленях.

—«Основы устройства автомобилей», — читает она.

—Я чувствую себя идиотом. Ничего не понимаю.

Он слышит, как она кладёт книгу на прикроватную тумбочку, чувствует её ладонь на своей щеке. Лили поворачивает его лицо к себе.

—Ты не идиот, Джеймс Поттер. Ты блестящий человек.

Её взгляд такой нежный, что ему приходится отвернуться.

Раньше он никогда не чувствовал себя так. В каком-то потаённом, полном стыда уголке сознания он боится, что ему больше нечего ей дать. Он уже не тот человек, в которого она влюбилась, думает он, — гордый, шумный, уверенный в себе. Теперь он неуверен и напуган. Его уносит приливом, против которого он не в силах плыть.

Что он может дать ей без магии? Каким мужем он может быть? Каким отцом? Кто он вообще, если подумать?

Уж точно не волшебник. Он не сможет стать аврором, играть в квиддич или даже преподавать в Хогвартсе.

—Джеймс? — тихо произносит Лили, и впервые после Хэллоуина он слышит страх в её голосе. Должно быть, она так долго сдерживала его, чтобы поддерживать Джеймса на плаву. От этой мысли у него в груди что-то болезненно сжимается.

Книга соскальзывает с кровати и падает на пол. Джеймс поворачивается к Лили всем телом, берёт её лицо в ладони и целует жадно, крепко. Она отвечает ему, откидывается на подушки и позволяет ему устроиться между её коленями.

Он даст ей достаточно, чтобы она захотела остаться, обещает он себе. Он не станет прежним, но станет лучше, чем сейчас. Или хотя бы попытается. Об альтернативе он думать не хочет.

—Я люблю тебя, — вздыхает Лили.

«Я не могу тебя потерять», — думает Джеймс.

***

Парни наведываются часто. Всегда выглядят опрятно или растрёпанно — под стать погоде, словно им пришлось пройти достаточно долгий путь, чтобы привыкнуть к ней. Со временем это начинает всё сильнее раздражать Джеймса.

—Да признайтесь уже, что вы аппарировали сюда! — ни с того ни с сего кричит он на Римуса, который не сделал ничего плохого, кроме того, что надел резиновые сапоги в дождливый день. Римус лишь приподнимает брови, пока Джеймс кипит от злости. —Это, чёрт возьми, не проблема! Хватит вести себя так, будто это проблема!

—Говоришь, не проблема? — спрашивает Римус, снимая пальто, и от этого Джеймс злится ещё сильнее. Неподалёку Сириус собирает волосы в хвост: с них на деревянный пол капает вода.

—Все просто… они… вы все… — В последний раз Джеймс чувствовал себя так на четвёртом курсе: тогда он слишком сильно сжал кулак, и все зеркала в спальне потрескались. —Хватит обращаться со мной, как с хрустальной вазой! — Он резко поворачивается к Сириусу. —Все вы! Ты, он, Мэри, чёртов Фрэнк Лонгботтом, даже Лили! Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из вас доставал палочку с тех пор… с тех пор… Чёрт, вы все прячете магию, будто думаете, что я с ума сойду, если её увижу!

—Ого, — тянет Сириус. —И правда не представляю, с чего бы нам пришла в голову такая нелепая мысль.

Джеймс делает шаг к нему, весь напрягаясь. Он даже не замечает, как двигается Римус, но в следующую секунду тот уже стоит перед ним и упирается ладонями ему в плечи.

—Успокойся, Сохатый, — говорит он.

Джеймсу требуется несколько секунд, чтобы послушаться, да и тогда он делает это нехотя.

—Успокойся. Ты сам на себя не похож.

«Я не похож на себя с Хэллоуина, — хочется завыть Джеймсу. —Может, я больше никогда не буду прежним».

Сириус не пытается унять его гнев так же, как Римус. Он сам делает шаг вперёд и кричит:

—Хочешь правду? Тогда? Правда нужна? По-настоящему?

Римус поворачивается, чтобы велеть ему заткнуться, но уже поздно. Джеймс рычит:

—Так выкладывай, Бродяга!

(К счастью, Лили ушла гулять с Гарри. Они делают это почти каждый день. Так повелось, когда Джеймс пытался найти способ вернуть магию. Даже теперь, когда он бросил поиски, он не может заставить себя присоединиться к ним.)

Римус резко, почти незаметно двигает рукой, и Джеймса с Сириусом швыряет на стулья по разные стороны комнаты. Их руки прижаты к бокам. Римус стоит между ними, тяжело и прерывисто дыша.

—Сними заклятие, Лунатик, — хрипло просит Джеймс. Его мутит. Его никогда прежде не обездвиживали заклинанием, когда у него не было магии. Беспомощность ползёт под кожу и устраивается там, зарываясь всё глубже. —Лунатик, сними заклятие.

—Только если пообещаешь сидеть спокойно.

—Да я… Ладно, Лунатик, чёрт возьми. Просто сними уже это заклятие!

Давление на конечности тут же исчезает. Есть немалый шанс, что его сейчас вырвет.

—Ну, Бродяга? — подталкивает Римус. Похоже, он достаточно зол, чтобы не освобождать Сириуса, несмотря на то, что тот вырывается. —Скажи ему, что собирался.

Сириус смотрит на Джеймса тяжёлым взглядом.

—Мы обращаемся с тобой так, как ты сам себя ведёшь, Сохатый. Ты почти не выходишь из дома. Не хочешь ни с кем говорить о том, что, чёрт возьми, чувствуешь. Лили каждую неделю пишет мне: боится, что ты просто выйдешь за дверь и не вернёшься. Да чтоб тебя, ты даже не хочешь этого признавать! — Он дёргается против заклятия Римуса, и голос его становится громче. —Мы не знаем, что делать, приятель, потому что ты позволяешь этому пожирать тебя изнутри! Да плевать на магию, Джеймс — ты не потерял себя целиком!

«А разве нет?»

—Я не… — Джеймс сникает и откидывается на спинку стула. —Просто… вы не знаете, каково это — потерять всё. Я не могу… не могу взвалить это на Лили. Ей и без того приходится жить с мужем, который не может… который уже не тот человек, за которого она выходила замуж.

Гнев Сириуса утихает. Он запрокидывает голову, и Джеймсу кажется, будто тот бормочет: «Мне срочно нужна сигарета».

Римус же сразу подходит к Джеймсу и кладёт руку ему на плечо.

—Ты всё ещё тот человек, за которого она вышла замуж, Сохатый. И всё ещё наш друг. Ты ведь не состоял из одной только магии.

—К тому же, — подхватывает Сириус, — думаешь, я бы стал с тобой водиться, если бы ты перестал быть моим Джеймсом? Да чтоб меня, на всей планете я в любой момент терплю от силы четырёх человек. Так просто ты своё место не потеряешь.

От неожиданности Джеймс смеётся, и мышцы живота тут же начинают болеть. Они успели ослабнуть.

***

Гарри чуть больше двух лет, когда становится причиной самого тяжёлого срыва в жизни взрослого Джеймса.

Когда Джеймс заходит к нему в комнату, чтобы отнести на завтрак, Гарри стоит в кроватке. Дом в Девоншире просторный и залит светом; комната Гарри большая, бирюзовая, повсюду игрушки и мягкие зверушки.

—Привет, Хэз, — улыбается Джеймс и наклоняется, чтобы поднять его. Сначала нужно сменить подгузник, потом почистить зубы.

Но Гарри протестует:

—Папа! Искры!

—Искры? Ты вчера ночью звёзды видел, Снитч?

—Нет! Искры!

—Гарри, — смеётся Джеймс. —Что ты имеешь в виду?

Гарри сосредоточенно хмурится, сжимает кулачок и разжимает его. Из ладони вылетает крошечный жёлтый фейерверк.

На одно мгновение всё становится именно так, как Джеймс всегда мечтал, — тот самый момент, на который надеется каждый родитель-волшебник: ребёнок колдует. Его ребёнок становится частью магического мира. Это восторг, какого Джеймс прежде не испытывал.

Мгновение проходит, и на смену ему приходит боль. Едкая, мгновенная.

Джеймс валится на пол, задыхаясь. Над ним вздымается волна неотвратимых истин.

Я не смогу научить его магии. Он никогда не увидит, как я колдую. Для него я никогда не буду волшебником.

Именно таким его находит Лили — всего через минуту. Он, оказывается, закричал, хотя сам этого не помнит. Джеймс стоит на коленях у кроватки Гарри, на ковре с пчёлками, вцепившись руками в волосы. Ему кажется, что он забыл, как дышать. Сначала это кажется нелепым, но через миг почти обретает смысл. Он не имеет права даже на самые естественные функции собственного тела.

Следующее, что он осознаёт, — Лили опускается рядом с ним на колени и крепко обнимает. Её щека прижимается к его макушке. Джеймс понимает, что тараторит, захлёбывается словами, словно разом наружу вырываются все мысли, которые у него когда-либо были. Он говорит о Хэллоуине, о том, что было потом, о чёртовых автомобилях, о попытках разобраться с телевизором, едва не закончившихся ударом током, о том, что он больше не понимает, кто он такой.

—Ты Джеймс Поттер, — успокаивает его Лили, покачиваясь с ним взад-вперёд. —Ты Джеймс Поттер, мой муж и отец Гарри. И этого ничто не изменит. — Она коротко, влажно смеётся. —В ту ночь ты попытался нас спасти: бросился на самого могущественного волшебника в мире. Вот кто ты такой.

—Но Гарри… чему я его научу? — задыхается Джеймс. —Он волшебник, а я просто…

—Ты научишь его быть хорошим человеком, — обещает Лили, уткнувшись в его волосы. Её ничуть не смущает, что он вцепился в её руку, словно утопающий в спасательный круг. —Научишь его доброте и любви. Научишь быть таким, с кем всем хочется познакомиться. Вот какие уроки может дать Джеймс Поттер. И не только заклинания.

Добрым и любящим, сказала она. Джеймса почти ошеломляет, что она до сих пор видит его таким.

—Прости, — давится он. —Я всё держал в себе, я не знал, как…

—Знаю, дорогой, — шепчет она, а затем повторяет, словно колыбельную или молитву: —Знаю, знаю. Я знаю.

***

В один сентябрьский вторник Джеймс понимает, что ошибался.

Он возвращается из магазина раньше, чем собирался. На кухне играет радио — он слышит, как Лили подпевает. Подойдя ближе, он ставит пакеты на пол и прислоняется к дверному косяку. Вспоминает, как раньше она танцевала, думая, что никто не видит: крутила в воздухе чашки и смотрела, как те моются сами собой. Даже если зрелище причинит боль, может, ему стоит на это посмотреть — сорвать пластырь разом. Встретиться с этим лицом к лицу.

Но на кухне он видит совсем не то, чего ожидал.

Лили слегка покачивается в такт музыке, вручную оттирая тарелку. Рукава закатаны до локтей. Волосы собраны в свободную косу на затылке. Обычная причёска для домашних дел или физической работы.

И тут ему становится до смешного очевидно: Лили не скрывала от него магию. Она просто совсем не колдовала.

—Лили? — зовёт Джеймс. Она оборачивается и ставит тарелку в раковину. Его появление, кажется, ничуть её не тревожит.

—Привет! Ну как магазин? Там были свиные отбивные?

Он молчит. Просто стоит и смотрит на неё.

—…Джеймс?

—Ты не колдуешь? Совсем? Вообще? — Его голос звучит откуда-то издалека, словно он слышит его со стороны.

—Нет, не колдую, — отвечает она и непринуждённо качает головой, будто в этом нет ничего необычного. —Давным-давно не колдовала.

—Тебе не обязательно так поступать, — хрипло говорит он.

Она чуть улыбается, сомкнув губы, и опускает взгляд на раковину, словно та её сообщница.

—То есть совсем переставать колдовать, — добавляет Джеймс, уже почти в панике. —Не надо. Я бы никогда тебя об этом не попросил.

—Знаю.

—Тебе… тебе стоит снова начать колдовать, Лили. — Он звучит отчаянно, хотя и сам не знает, чего именно добивается. Чтобы она не сердилась на него? Чтобы не ограничивала себя ради него? Или чтобы произошло что-то ещё, чего он не может понять. —Ты не можешь… только потому, что я не могу… Гарри ведь нужно у кого-то учиться…

Она лишь пожимает плечами.

—Может быть, когда-нибудь.

—Лили, пожалуйста…

Лили подходит к нему с ещё намыленными руками и едва касается губами его челюсти. Джеймс на мгновение закрывает глаза и вдруг вспоминает родителей. Вспоминает, как, когда отец совсем ослабел и уже не мог жевать, мать убрала из дома всё, кроме каши и бульона.

«Любить — значит вместе переносить страдания», — сказала она тогда. Иногда любовь — это каждый день есть одну кашу и ни разу не пожаловаться.

—Всё хорошо, Джеймс, — шепчет Лили. —Мне это не нужно. По крайней мере, сейчас.

Джеймс на миг не может открыть глаза: они наполняются слезами.

—Я люблю тебя, — бормочет он дрожащим голосом. Она всегда была лучшей из них.

Когда он наконец открывает глаза, Лили вытирает пену с рук о ярко-розовый фартук. Одну руку она поднимает, чтобы коснуться его щеки. Джеймс невольно склоняется к её ладони.

—Гарри помешался на пляже, — говорит она. —Пойдёшь с нами сегодня?

День холодный, облачный и пасмурный. Они замёрзнут. Джеймс не может наложить согревающие чары.

—С удовольствием, — выдыхает он. И правда так думает. Улыбка Лили зажигает в нём искру. Когда-то из такого чувства он мог бы сотворить патронуса.

—Пойду принесу одеяла. Надо будет потеплее укутаться.