Глава 1: 1.

Впервые об этом заговорили через два дня после встречи с Волдемортом на кладбище — после того, как Гарри прижимал к себе тело Седрика, пока оно не остыло. Гарри всё ещё лежал в больничном крыле. Раньше он, возможно, возразил бы, но теперь едва замечал, где находится. Одна часть его сознания металась, пытаясь вытащить из памяти события той ночи, осмыслить их, понять, как пережить хотя бы секунду из всего случившегося. Другая, бо́льшая часть онемела — блаженно онемела; края его сознания тонули в серой, вязкой бесчувственности.

Он знает, что о чём-то говорит с Роном и Гермионой, хотя не понимает о чём. Очередная история. Гарри говорит, чувствует, как шевелятся губы и работает челюсть, но сразу после произнесённых слов не помнит уже ничего. То же самое с тем, что, чёрт побери, говорят Рон и Гермиона: слова доходят до его ушей, а потом гаснут и выметаются из его головы.

—Гарри, — произносит Гермиона. Голос у неё становится резким и пронзительным, как лезвие ножа. Это настолько неожиданно, что Гарри вздрагивает и выныривает из оцепенения, сосредоточившись на её губах и словах. В последнее время он почти ничего не помнит, но это, он знает, запомнит.

—Гарри, — повторяет Гермиона тише и слегка краснеет. Явно она не хотела произносить его имя так резко. —Гарри… Ты ведь знаешь, что не должен винить себя? За то, что случилось с Седриком и Сами-Знаешь-Кем. Ты же понимаешь? Это не твоя вина. Ни капельки. Совсем.

—Я не виню себя, — честно говорит Гарри. —А должен?

—Нет! — Гермиона прикусывает губу. Она нервничает, явно не зная, как быть. —Я просто подумала, что ты, может… Это вполне нормальная реакция, я читала… А ты… ты просто сидишь здесь, и у тебя всё время такой пустой взгляд, а руки совсем неподвижны. Я не знала, о чём ты думаешь… Но не могу же я говорить тебе, что ты должен или не должен чувствовать… Просто…

—Но, — вступает Рон, — если бы ты… ну, допустим, чувствовал себя виноватым, то… тебе не стоило бы. И… ты всегда можешь поговорить с нами об этом. О своих чувствах.

Гермиона кивает.

И тут внутри него что-то расцветает.

Нет. «Расцветает» — слишком приятное слово. Оно напоминает Гарри о лилиях на газоне у одного из соседей с Тисовой улицы. Каждую весну он наблюдал за ними и вспоминал мать.

Внутри него что-то распускается, растекается чёрными склизкими кружевами по сердцу, касается лёгких и опускается в живот.

Он пока не может понять, что это. Он не привык что-либо чувствовать — только пустоту. И, честно говоря, чувствовать ему не хочется. За свою жизнь он испытал больше, чем хотел, и вполне доволен тем, что на этом всё.

Поэтому он говорит:

—Мы уже два дня только и делаем, что разговариваем, ребята. Я знаю, что могу обсудить с вами всё что угодно. Правда.

Они улыбаются ему — слишком охотно верят.

Гарри что-то говорит о какой-то ерунде, а потом тут же забывает, о чём именно.

***

Оцепенение не длится долго. Потом Гарри остаётся только злиться и кипеть от ярости — и всё лето хотеть одного: чтобы его обняли. А затем он оказывается на площади Гриммо, помогает миссис Уизли готовить обед и заодно не слишком незаметно подслушивает разговор членов Ордена.

—Тонкс понадобится транспорт для задания в понедельник, — говорит Сириус.

—Пытаюсь достать ещё несколько портключей, — хмурится Кингсли, — но это очень трудно. Министр ужесточает регистрацию портключей с тех пор, как Гарри исчез с ним на целый час и прихватил с собой Диггори. Хотя он до сих пор отрицает, что они отправились к Сами-Знаешь-Кому…

—Кингсли! — восклицает миссис Уизли с таким возмущением, что Гарри на мгновение задумывается, не начал ли кто-нибудь раздеваться. —Я же просила вас всех не упоминать об этом при Гарри! Неужели вы думаете, ему и без того недостаточно плохо?

Все на кухне поворачиваются к Гарри. Он изо всех сил пытается сделать вид, будто это не самое неловкое происшествие в его жизни.

Кингсли смотрит на него с каким-то печальным выражением.

—Прости, Гарри.

—Всё нормально, — отвечает Гарри. —Я же знаю, что произошло. Отрицание — всего лишь первая из пятидесяти трёх стадий горя.

Кажется, он сказал что-то не то: теперь все смотрят на него ещё сочувственнее. Будто Гарри щенок, которого Волдеморт только что пнул через всю комнату.

—Ну, раз ты так говоришь, дорогой. — Улыбаясь, миссис Уизли морщит уголки глаз. Сердце Гарри ёкает. Она суёт ему в руки корзинку с хлебом. —Отнеси её в столовую, пожалуйста. Похоже, никому из этих людей я не могу доверить заботу о тебе.

Гарри кивает и почти убегает с кухни.

То чувство — тёмное, липкое, которое накрыло его в больничном крыле, — возвращается. Оно то накатывает, то отступает и снова накатывает, расходясь всё шире. Булькает, погружается в плоть и сухожилия, тянет Гарри вниз и одновременно заставляет его чувствовать себя невесомым, словно он утратил последнюю связь со своим телом.

Теперь он больше не онемел и понимает, что именно чувствует: тревогу. Самую простую, первобытную тревогу — такую, что впивается в кожу и душу и заставляет думать, будто вот-вот вырвет, если бы только можно было снова привязаться к собственному телу; если бы только не казалось, что кожа где-то велика на три размера, а где-то мала на три размера.

***

Гарри осторожно похлопывает Чо по спине, недоумевая, какого чёрта его жизнь докатилась до такого. Над ними свисает омела — одновременно раздражающая и почему-то успокаивающая. Он бросает взгляд на дверь Выручай-комнаты, убеждаясь, что та плотно закрыта.

—Ох, прости, — всхлипывает Чо, неловко вытирая глаза ногтями. Гарри колдует салфетку и протягивает ей. Она благодарно принимает её, а потом сморкается. —Я знаю, что не должна говорить с тобой о Седрике. Ты, наверное, и без того винишь себя за случившееся. Я бы на твоём месте тоже себя винила, даже если бы это была не твоя… не твоя вина. —Она снова всхлипывает.

—Я понял, что самобичевание мало чем помогает, — говорит Гарри. Что-то липкое стекает по горлу, грозя сдавить его. Он осторожно сжимает её руку. —Думаю, тебе тоже стоит это понять. Ты ужасно с собой обращаешься, Чо. Когда ты в последний раз делала для себя что-нибудь приятное?

Чо улыбается ему. Улыбка едва заметная, скорее дрогнувшая, но Гарри считает её маленькой победой.

—Да, я знаю. Седрик этого бы не хотел, но я ничего не могу с собой поделать. Мне всё время так плохо, понимаешь? Для меня весь мир теперь какой-то неправильный. Как можно заботиться о себе в такое время?

—Наверное, просто нужно сесть и сделать это. Покрасить ногти. Бросить в ванну бомбочку. Зажечь свечу. Что тебе нравится. Всего пятнадцать минут. Для начала.

—Наверное, ты прав, — говорит Чо. —Но мне кажется неправильным радоваться, пусть даже… пусть даже совсем недолго, после смерти Седрика. Он мёртв, а я нет. Мариэтта говорит, что мне стоит начать с чего-нибудь приятного, но я не знаю, как.

—У меня есть идея, — тихо говорит Гарри.

Они понемногу придвигаются друг к другу. Между ними остаются уже не дюймы, а миллиметры. Гарри замечает слёзы на ресницах Чо — они висят, как сосульки, — и вот их губы соприкасаются. От неё пахнет вишней и солью. Ему нравится.

Тревога снова даёт о себе знать: то отступает, то накатывает, требуя внимания. Гарри отодвигает её в сторону. Он давно надеялся на этот момент и не собирается его упускать. Он целует Чо настойчивее. Рано или поздно тревога вернётся, что бы он ни делал.

Оказывается, он не ошибся. Теперь он лежит на кровати на площади Гриммо. Тени на краю зрения превращаются в змей и клыки. Гарри гадает, что, чёрт возьми, с ним не так: может, он в детстве ударился головой, а может, родился каким-то неправильным — вот и вырос таким сломанным.

***

—Сириус, мне нужно кое о чём тебя спросить.

—Спрашивай, — рассеянно отвечает Сириус, щурясь на чашку кофе в руках. Это уже пятая попытка. Предыдущие четыре вышли не такими: то слишком горькими, то мучительно сладкими, то странной смесью того и другого.

Гарри думает спросить, почему Сириус так старается сварить кофе в девять вечера, но решает, что сам он сейчас не в том положении, чтобы кого-то осуждать.

Он медлит. Слова складываются у него во рту, а потом рассыпаются.

Сириус приподнимает бровь.

—Ну?

—Как думаешь, это плохо, — говорит Гарри, — что я не чувствую вины из-за Седрика? Хотя именно я привёл его на кладбище, я совсем не виню себя в его смерти. Ни капли. И я знаю, что формально это не моя вина, потому что я не знал — не подумал… Но как считаешь, я должен чувствовать вину? Ненормально ли, что я её не чувствую?

Сириус смотрит на него, приоткрыв рот. Кофеварка выплёвывает остатки кофе и звякает, но Сириус её не замечает.

—Дай-ка я уточню, — медленно говорит Сириус. —Ты чувствуешь вину за то, что не чувствуешь вины.

—Я не чувствую вины, — говорит Гарри. —Я чувствую тревогу. Мне не по себе. Такое чувство, будто кожа ползёт, желудок мутит, а ты словно не принадлежишь собственному телу, потому что никогда не мог представить, что тебе может быть так плохо. Меня тошнит.

—Знаешь, — говорит Сириус, — я просто скажу прямо: ты говоришь, что беспокоишься за себя, а я чувствую только облегчение.

—Облегчение?

Сириус кивает.

—Я боялся, что ты слишком винишь себя в смерти Седрика, хотя до тебя в этом виноваты тысяча человек. Поэтому услышать такое… Это словно подарок небес. С души камень упал.

Гарри стискивает зубы. Знакомая тошнота подкатывает к горлу.

—Вот в чём проблема, Сириус. Все ждут, что я буду чувствовать себя виноватым, а я не чувствую. Все твердят: «Ох, тебе, наверное, так ужасно, так плохо, ты наверняка себя изводишь», — но это не так.

—Кто это «все»? — неожиданно резко спрашивает Сириус.

Гарри пожимает плечами.

—Ну… люди. Я на них не злюсь. Они просто делают естественный вывод.

—Вот почему тебе так… не по себе. Потому что это «естественное предположение», — он показывает пальцами кавычки, — неверно, и ты чувствуешь, будто с тобой что-то… неестественное.

Гарри молча кивает.

Сириус вздыхает и вдруг выглядит бесконечно уставшим.

—Буду с тобой откровенен, Гарри: я не могу этого понять. Не было ни дня, чтобы я не чувствовал вины перед Джеймсом и Лили… за то, что оставил тебя.

—Ага. И люди тут же спешат уверить тебя, что ты не виноват, утешить. Они знают, что тебе сказать. — Гарри пинает пол. —А вот что сказать человеку, который не чувствует вины, они не знают.

—То, что мне всё время говорят не винить себя, о многом говорит, Гарри. Такая вина — преграда. Её вообще не должно быть, ей не место. И правда, многие долго пытаются от неё избавиться. Но когда её нет… это дар, Гарри. Чудесный дар.

Перед глазами Гарри мелькают образы: мокрая кровь и сухая чешуя змеи. Он вспоминает, каково это — быть настолько тесно связанным с Волдемортом, его мыслями, чувствами и стремлениями, что граница между Гарри и Волдемортом размывалась и уже не имела значения. Стать одним целым с человеком, который убил его родителей просто потому, что мог, разрушил его жизнь, разум и сердце. Чувствовать, будто он сам превращается в Волдеморта, будто уже дошёл до конца этого пути.

—Ты правда так думаешь? — тихо спрашивает Гарри.

—Конечно. Совершенно искренне.

Сириус прикусывает губу, а затем подходит ближе. Теперь между ними всего несколько дюймов.

—Гарри, не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь об этом, но ты очень… эмоционально развитый.

—Эмоционально развитый, — без выражения повторяет Гарри.

—Да. Ты очень хорошо чувствуешь эмоции других людей, связываешь их с происходящим и делаешь верные выводы. И собственные чувства ты тоже умеешь осмысливать. А ещё — Патронус. Чтобы его вызвать, нужно обладать невероятным самоконтролем. Даже взрослым это даётся нелегко, а ты справился в тринадцать. — Он слегка хмурится. —Тебе пришлось через многое пройти, Гарри. Через безумное количество ужасных вещей. Жизнь и правда постаралась, сдавая тебе плохие карты.

—По крайней мере, ты честен, — говорит Гарри.

Сириус слегка улыбается. Гарри замечал, что это случается нечасто, но когда они вместе, улыбки у Сириуса будто всегда под рукой.

—Это точно. То, что ты смог со всем этим справиться, так естественно всё пережить, — нечто особенное. По-настоящему особенное.

Сириус наклоняется и прижимается лбом ко лбу Гарри. Тот позволяет векам опуститься.

—Ты способен объективно оценить ситуацию, несмотря на всю травму, и понять, что у тебя нет причин винить себя. Это впечатляет. Правда, больше всего — именно впечатляет и вызывает восхищение. А то, что ты можешь твёрдо придерживаться своего решения… Это потрясающе, Гарри. Правда.

—Тебе нечего стыдиться. Ты можешь гордиться тем, что лучше других разбираешься в собственных чувствах.

Сириус глубоко вдыхает. Гарри слышит, как воздух с хрипом проходит в его лёгкие.

—Не притворяйся, будто жизнь и без того недостаточно тебя мучает, Гарри. Не становись себе ещё одним врагом.

Они остаются так на мгновение, на минуту, на целую вечность, тихо согревая друг друга. Та мерзкая штука, что вгрызалась Гарри в сердце, теперь кажется меньше.

—Фред и Джордж портят твою кофеварку, — вдруг выпаливает Гарри.

Сириус моргает и отстраняется.

—Что?

—Фред и Джордж портят твою кофеварку. Вот почему у тебя не получается нормальный кофе. Они наложили на неё какое-то заклинание. Не знаю какое — можешь у них спросить.

—Понятно. — Сириус склоняет голову набок. —И ты раньше не мог мне сказать?

Гарри пожимает плечами.

—Это было смешно. Ты же знаешь, как трудно найти хоть что-то забавное, когда живёшь моей жизнью.

Сириус бросает на него взгляд.

—И ты знаешь, что я никогда не могу на тебя злиться, когда ты говоришь, какая у тебя тяжёлая жизнь.

—Понятия не имею, о чём ты.

Сириус вздыхает.

—Ладно. Иди позови Фреда и Джорджа. Нет, подожди, не стоит посылать тебя выполнять мои поручения. Тут нужен разговор по-мужски. Пока, Гарри.

—Пока, — кричит ему вслед Гарри, провожая взглядом быстро удаляющуюся спину.

Через полминуты по всему дому раздаются крайне подозрительные взрывы.