Глава 1: 1.

Книги появились потому, что
случилось нечто,
лишившее нас дара речи. Они были не для того,
чтобы помочь нам
или вернуть утраченное. Они стали местом,
куда можно было поместить пустоту, — опорой,
которая, возможно, выдержит.

Заметки к элегии, или Для чего нужны были книги, Ханна Айзенман

***

Может, всё начинается так: однажды летним днём Джинни высыпает содержимое сумки на кровать — и среди яркой радуги глянцевых обложек Локхарта обнаруживает маленький тёмный блокнот.

Разве не так начинаются сказки? Отравленное яблоко, острая игла, волшебное зеркало. Зло таится под блестящей оболочкой чего-то прекрасного и сладкого. Доверяй не тем — и получишь по заслугам.

(Не бойтесь. Мы расскажем, кому можно доверять.)

***

Правда в том, что Джинни Уизли с детства вела дневники. Это увлечение родилось из жизни в маленьком доме, где девять человек за обеденным столом вели девятнадцать переплетённых разговоров и каждый пытался вставить слово. Уизли были такой семьёй, где нужно было говорить громко, чтобы тебя услышали.

(Девочек, которые слишком много болтают, называют по-разному. В начальной школе — «трещотка», потом — «пустоголовая», «сплетница», «кокетка», «нытик», «истеричка». Джинни просто было что сказать — и не было никого, кто хотел бы её выслушать.)

Чтобы писать, нужно читать. Артур приносил домой пожелтевшие книги в мягких обложках из ближайшей к Норе маггловской деревушки: Шекспира, Остин, сестёр Бронте, Нэнси Дрю, Тамору Пирс и легенды о дворе короля Артура. В своих тетрадках Джинни выворачивала эти истории наизнанку, вписывала в них собственные миры: Ланселот и Галахад отправлялись в поход вместе с сэром Перси Надутым и Биллом Храбрым. В книгах она была Джиневрой, Доброй Ведьмой, которую все любили. Магия была у неё на кончиках пальцев, а приключения — вписаны в саму судьбу.

***

У каждой истории есть начало. Вот начало этой: дневник, девочка и перо, окунутое в чернила.

(«Не доверяй волшебному предмету, если не видишь, где у него спрятан разум», — наставительно скажет Артур несколько месяцев спустя. Но Джинни выросла в доме, набитом непонятной магией, и не помнила жизни без говорящих зеркал, поющих чайников и пронзительных жалоб шахматного набора двоюродного дяди Альфи. Ей только-только исполнилось одиннадцать, и она хотела друга. Неужели это должно было стать её преступлением?)

Меня зовут Джинни Уизли, — аккуратно выводит она на первой странице. Слова исчезают, а затем расцветают вновь — тёмные, блестящие, будто написанные заново:

Здравствуй, Джинни. Меня зовут Том Реддл.

(«Я была ребёнком», — думает Джинни много лет спустя. «Я была ребёнком и не знала, что делаю». Сколько ни повторяй это себе, всё равно звучит как обвинение.)

Здравствуй, Том, — пишет она в ответ.

(Помните: всё начинается именно так.)

***

Потолок Большого зала взмывает высоко над головой. На нём кружатся созвездия. Джинни задирает голову всё выше и выше и заставляет себя не смотреть на тесный красно-золотой узел, где до неё сидели поколения Уизли.

Уизли — последняя фамилия, которую называют. Распределяющая шляпа опускает поля ей на глаза, и мир погружается во тьму.

Что у нас тут? — шепчет Шляпа. Немного жутко, когда у тебя в голове звучит чужой голос. Остроумная, этого не отнять; трудолюбивая. А ещё — хитрость и амбиции. О да, ты хочешь чего-то добиться, не так ли? Хочешь, чтобы мир замирал и обращал на тебя внимание, когда ты входишь в комнату. Есть факультет, который тебе отлично подойдёт, мисс Уизли, если захочешь.

Джинни затаивает дыхание, испуганная и уверенная в своей догадке.

Но надо же, что тут у нас! — говорит Шляпа, и теперь в её голосе почти слышится печаль. Словно она знает то, чего не знает сама Джинни. Храбрость — и сколько же её! Она тебе понадобится, Джинни Уизли. И пригодится тебе в…

— ГРИФФИНДОР!

***

Вот что значит быть бедной в Хогвартсе: мальчишеская пижама, мантии с чужого плеча, всегда слишком длинные в рукавах, а когда Джинни узнаёт, что взяла не то издание учебника по истории магии, ей приходится между уроками ходить в библиотеку и заниматься там, а не просто попросить прислать ей новый экземпляр.

Вот что значит быть бедной ещё и в другом: взгляды в коридоре задерживаются на ней чуть дольше, чем нужно; когда она представляется старшекурсникам, звучит шёпот: «Ещё одна Уизли?»; Драко Малфой бросает на неё колкие взгляды между уроками и громко напоминает всему коридору, что её отца расследуют — да ещё и в его собственном отделе. Только представьте, чем могут заниматься дома эти Уизли.

По натуре Джинни вовсе не робкая. Но понемногу мелкие обиды копятся, словно снежные заносы, и каждый новый день добавляет к ним тяжести. Девочки в спальне — Мэг, Фарха и темноглазая Демельза — хорошие, но каждый раз, когда Джинни думает поделиться с ними чем-то личным, в груди у неё всё замирает. Однажды кто-то сказал ей, что она слишком много болтает. Такие слова остаются с тобой надолго.

Дорогой Том, — всё чаще пишет она. Дорогой Том, я единственная в классе, кому не удалось превратить зубочистку в иглу. Дорогой Том, Рон больше не садится рядом со мной за ужином. Дорогой Том, я скучаю по родителям сильнее, чем думала.

Том терпеливый, добрый, с ним спокойно. Он рассказывает о своей жизни и рисует картину, какой Джинни никак не ожидала: одинокий мальчик, выросший в маггловском приюте, слишком бедный, чтобы иметь что-то, кроме поношенной мантии.

В старших классах Хогвартса я нашёл настоящих друзей, Джинни, — пишет Том красивым наклонным почерком. Уверен, ты тоже их найдёшь.

Джинни смотрит на тёмные чернила, ярко блестящие на кремовой бумаге, и чувствует, как узел в животе понемногу развязывается.

Расскажи мне ещё, — пишет она, и дни незаметно пролетают мимо.

***

Однажды дождливым днём Том пишет:

Хочешь увидеть мои воспоминания?

Он показывает ей тёплый летний день и компанию незнакомых ей мальчиков на берегу озера. Даже не видя его, Джинни знает, кто из них Том: он в центре, темноволосый и красивый, остальные тянутся к нему, словно цветы к солнцу. Джинни сидит у воды, вонзив пальцы в траву, и позволяет свету, разговорам и смеху Тома окутать её, словно сияющему мыльному пузырю.

Она просыпается, всё ещё ощущая на коже тёплый солнечный свет, а Том кажется ей более настоящим и безупречным, чем когда-либо прежде.

***

История из книги сказок Бидля, которую однажды читала Джинни: молодой прекрасный колдун так долго держал сердце отдельно от тела, что оно стало злым и звериным. «Верни его на место», — умоляла девушка, за которой он ухаживал. И колдун так и сделал. Но старое сердце было тёмным и опасным. Даже когда оно снова забилось в его груди, колдуну захотелось обзавестись настоящим, человеческим сердцем. И он посмотрел на девушку, за которой ухаживал, и поднял кинжал.

Так заканчивалась история: колдун вырезал сердце девушки, а затем и своё. Они умерли в луже собственной крови, а оба сердца оказались в жадно стиснутых руках колдуна.

(«Я увидел твоё сердце, Том, — однажды скажет брату Джинни, — и оно моё». В детстве Рон и Джинни оба презрительно фыркали, слушая эту сказку. Они не были доверчивыми и ещё не знали, как легко отдать душу тому, кто пожелает её взять.)

***

Я всё время устаю, — пишет она Тому. Не понимаю, почему я постоянно устаю. Сплю часами, пропускаю все утренние уроки.

Уверен, это скоро пройдёт, — отвечает Том. Отдохни, Джинни.

Ей снятся странные, пугающие сны: пауки бегают по простыням, красная краска капает на полог, ногти кровоточат о кровать. Джинни открывает рот, чтобы закричать, но вместо крика вырывается низкое, сдавленное шипение. Она просыпается в поту, дрожа, и делает вид, будто ничего не помнит.

***

Джинни любит представлять Тома настоящим — не просто чернилами, словами и бумагой, не просто мальчиком, живущим в её дневнике. В её мечтах он гуляет с ней между уроками, завтракает напротив неё в Большом зале, улыбается тепло и непринуждённо, как на залитых солнцем страницах его воспоминаний.

Мне кажется, ты понимаешь меня лучше всех, — пишет она. По завиткам его букв Джинни видит, что ему приятно, когда он отвечает:

Думаю, мы понимаем друг друга, не так ли?

***

Дорогой Том, я проснулась, а на руках у меня была кровь, и на ночной рубашке — перья. Сегодня утром Хагрид сказал, что ночью кто-то передушил всех петухов. Мне кажется, это сделала я. Кажется, со мной что-то не так.

***

Иногда, закрыв глаза, Джинни чувствует, будто в голове у неё поселилось что-то ещё — тёмное пятно расплывается где-то за краем зрения. Порой она открывает глаза и понимает, что за окном уже темно, а последние шесть часов памяти — аккуратная пустота. Ночью она тщательно кладёт дневник в ящик прикроватной тумбочки, а утром находит его раскрытым у себя на столике. Страница исписана словами, которых она не помнит.

(В книгах Офелия пела заупокойные песни и вплетала цветы в волосы; Персефона улыбалась и слизывала гранатовый сок с пальцев; узоры на обоях кружились и манили. Когда ты сходил с ума, было уже поздно. Ты уже потерял часть себя — и вернуть её было невозможно.)

Джинни начинает замечать Тома краем глаза. Сначала он лишь тень, смутный силуэт мальчика, но постепенно становится всё отчётливее. Однажды она поднимает взгляд от учебника и видит его перед собой: он улыбается, а свечи отбрасывают тени на его бледное лицо и тёмные голодные глаза.

(Дорогой Том, что со мной происходит?)

Она моргает — и Том исчезает. На следующий день Джинни пытается уничтожить дневник, а через неделю крадёт его обратно.

(Что случилось, Джинни? Я думал, мы друзья. Думал, ты обо мне заботишься.

Знаю. Я испугалась. Прости.

Я никогда не причиню тебе вреда. Не забывай.)

***

Всё происходит так: Джинни засыпает, а среди ночи просыпается и видит мальчика, сидящего у неё в ногах. Том чётче и прекраснее, чем в воспоминаниях. Лунный свет заливает его бледное лицо. Он улыбается, и его голос звучит у неё в голове, словно собственный.

— Здравствуй, Джинни. Наконец-то приятно познакомиться.

Большую часть времени Том усыпляет её, но это она помнит: ужасное, тошнотворное чувство, когда не контролируешь своё тело; руки и ноги двигаются резко и неловко, словно у марионетки на нитях. Её рука выводит буквы на стене — предсмертное послание, запечатанное красной краской.

Она приходит в себя в Тайной комнате. Камень холодный и сырой под кожей. Над ней стоит Гарри — дрожит от усталости. В грязных руках он сжимает дневник и окровавленный клык.

— С Реддлом покончено, — говорит он.

И Джинни начинает плакать.

В кабинете Дамблдора она смотрит в пол и избегает встревоженных взглядов родителей, думая, какой же глупой и наивной была. Дамблдор говорит, что серьёзных последствий не осталось. Джинни разглядывает испачканные чернилами руки и гадает, отмоются ли они когда-нибудь.

Они возвращаются домой.

***

У Джинни есть два секрета.

Первый: после ещё одного дня, проведённого в попытках избегать тревожных взглядов матери и виноватого голоса отца, она убегает в свою комнату — и видит, что стул за письменным столом уже занят.

— Здравствуй, Джинни, — говорит Том.

— Ты умер, — отвечает Джинни. Она сама видела доказательство: проколотый дневник и меч, поблёскивающий в покрытых грязью руках Гарри.

— Может быть, — пожимает одним изящным плечом Том. Он оглядывает комнату Джинни: бледно-розовые стены, выцветший плакат «Холихедских гарпий» над письменным столом, — а затем снова смотрит на неё. — И всё же вот я.

Джинни не знает, что сказать. Хочет закричать, накричать на него, что-нибудь бросить. Хочет причинить ему такую же боль, какую он причинил ей. Хочет выбежать из комнаты и никогда не возвращаться.

— Зачем ты это сделал? — спрашивает она вместо этого. — Я думала, ты мой друг.

Том смотрит на неё спокойно, и голос его звучит мягко:

— А почему ты мне поверила?

Но на следующую ночь он не приходит. И на следующую тоже. Джинни начинает убеждать себя, что ей всё померещилось, что это были последние остатки дневника, покидавшие её жизнь.

Она ходит по Норе как призрак, как пустая оболочка. Поесть, поспать, сказать доброе утро Фреду, Джорджу, Рону и Перси, не замечать встревоженного хмурого взгляда отца и непривычно мягкой заботливости матери — и всё сначала. Она подолгу стоит под обжигающе горячим душем, а потом наблюдает, как пар затуманивает её отражение в зеркале, пока лицо не исчезает.

В сказке сердце колдуна так долго хранилось отдельно от тела, что стало тёмным, жадным и алчным. Том целый год высасывал из неё душу, а Гарри вернул её одним ударом клыка василиска.

Что происходит с тобой, когда ты так долго живёшь врозь со своей душой? — думает Джинни. Одна девочка в страхе спустилась в ту комнату, а другая выбралась оттуда наружу. Кто эта незнакомка в зеркале, вернувшаяся к себе?

***

— Эй. Эй, Джинни. Просыпайся.

Позднее лето, небо тяжёлое от звёзд. Джинни моргает, прогоняя сон, и видит над собой Фреда — Джорджа? Нет, точно Фреда. Его лицо, усыпанное веснушками, бледнеет в лунном свете.

— Давай, — шепчет он и слегка толкает её. — Мы отправляемся в приключение.

Джинни совсем не хочется вылезать из кровати, но она всё равно встаёт, накидывает халат и натягивает кеды. Они бесшумно спускаются по деревянной лестнице Норы и выходят в прохладный двор, направляясь к сараю для мётел. Там их ждёт Джордж с тремя мётлами и яркой коробкой.

— Оживись, — непринуждённо говорит он, протягивая Джинни старую Чарлину «Комету», а затем морщится, будто жалеет о выборе слов. Джинни берёт метлу, не давая ему возможности извиниться.

Для полёта не существует слов — никогда не существовало. Есть только радость, восторг, головокружительное ощущение невесомости. Джинни взмывает всё выше и выше, наслаждаясь мурашками, выступившими на коже. Метла Чарли тёплая; дерево мягко вибрирует под пальцами. Это напоминает ей о тысяче лет назад — о том, как детские пальцы впервые отмыкали замок сарая и как её переполняло тихое изумление от первого полёта.

Фред подлетает рядом на своей метле, держа в руке коробку.

— Загляни внутрь, — говорит он.

В темноте Джинни не сразу понимает, что видит: треугольные головки и длинные заострённые хвосты, каждый разного цвета. Она осознаёт, что это, только прочитав надпись сбоку: «Потрясающие фейерверки доктора Филибастера: мокрый запуск, без нагрева».

Есть примерно миллион причин, почему это плохая идея. Почти все начинаются со слова «мама» и заканчиваются им же. И всё-таки Джинни уже тянется за спичкой, а ухмылка Фреда в лунном свете остра, как лезвие.

Безмолвно, затаив дыхание, они наблюдают, как крошечный огонёк дугой взлетает в тёмное небо и подмигивает им. Десять секунд, двадцать, тридцать… и мир взрывается цветом: золотые звёздные вспышки, розовые колёса, яркие ледяные росчерки. Они раскрываются в ночи, словно угловатые цветы, застывают в великолепии, и от красоты и восторга у Джинни перехватывает дыхание.

(Молли просыпается после того, как Фред запускает второе колесо, и её крики гремят по дому не тише самих фейерверков. Но Джинни считает, что оно того стоило: ради того, как Джордж на следующее утро толкает её локтем через стол, как Рон громко жалуется, что пропустил всё веселье, ради памяти о метле под ладонями — прочной, настоящей, возвращающей её к самой себе.)

***

Они едут в Египет, и Джинни оставляет Тома среди солнца, песка и палящего зноя. Когда она возвращается, лето почти закончено, а дни тянутся длинными и полными. В бессонные ночи, когда в голове звучит парселтанг и вспоминаются окаменевшие кошки, Джинни тайком пробирается в сарай для мётел и позволяет прохладному воздуху очистить мысли.

В Косом переулке Уизли встречают Гарри. Он вежливо улыбается Джинни, здоровается и продолжает разговаривать с Роном. Это не худшее из того, что он мог бы сделать: Джинни боялась увидеть в его взгляде гнев или, что ещё хуже, жалость. Но потом она долго смотрит на свои руки и слушает их голоса в соседней комнате. Что бы ни случилось в Тайной комнате, Гарри явно уже оправился. Так почему же она не может?

***

В ночь перед отъездом Джинни в Хогвартс она снова видит Тома. Он сидит на её кровати и выглядит ещё менее материальным; свет настольной лампы слегка просвечивает сквозь него. Джинни бросает в него скомканный носок. Том мерцает, но не исчезает.

— Зачем ты здесь? — устало спрашивает Джинни.

Том разводит руками.

— Ты сама меня сюда приводишь.

На это нечего ответить. Джинни продолжает собираться: складывает мантии, шарфы и носки в сундук, не поднимая глаз.

— Как думаешь, этот год будет лучше? — легко спрашивает Том, наблюдая за ней.

Да, — начинает Джинни, но слова застревают в горле. Может ли она правда это сказать, если столько ночей просыпается с кровью во рту и столько раз видит Тома во сне? Завтра она возвращается в Хогвартс на второй курс, и у неё там нет ни одного друга.

— Да, — пытается она сказать, а затем неуверенно добавляет: — Не знаю. Но я не хочу, чтобы ты был здесь.

За глазами нарастает давление. Джинни прижимает к ним ладонь: она не хочет доставлять Тому удовольствие, показывая, что плачет.

Взгляд у Тома острый.

— Перестань лгать.

Что-то внутри Джинни с силой сдвигается, ломается.

— Это ты лжец, — говорит она; собственный дрожащий голос злит её. — Это ты использовал меня, а не я тебя. Я тебе доверяла, а ты причинил мне боль. Я хочу, чтобы ты исчез.

Том встаёт с кровати. Движения у него плавные и изящные; свет лампы ложится иначе, и теперь его фигура кажется чётче, чем прежде.

— Если я причинил тебе боль, то потому, что ты позволила мне это сделать, — тихо говорит он. — Если я использовал тебя, то потому, что ты этого хотела. Что ты там писала? «Дорогой Том, иногда я жалею, что ты не настоящий…»

— Прекрати, — тихо говорит Джинни.

— Ты сама этого хотела, Джинни.

Том уже тает, голос его становится тонким и прозрачным.

— Ты хотела сделать меня настоящим. Можешь забыть об этом, но я никогда не забуду.

(«Ты хотела сделать меня настоящим» — вот второй секрет.)

***

На второй год у Джинни появляется новая напарница по травологии — в первый же учебный день. У Луны Лавгуд длинные светлые волосы, которые она, похоже, никогда не расчёсывает, и постоянно широко распахнутые глаза. Джинни протягивает ей руку, знакомясь, а Луна обхватывает её ладонями — обеими, прохладными — и так широко улыбается, что Джинни невольно улыбается в ответ.

Вскоре Джинни понимает: Луна невероятно странная и невероятно добрая. Её бледные руки быстро и ловко копаются в прохладной тепличной земле, а сама она рассказывает Джинни о существах, которых изучает её отец, — о том, что есть на свете ещё многое, кроме известного людям. После уроков они выбегают из замка и бродят по его окрестностям, забираясь к самым границам Запретного леса в поисках существ из Луниных рассказов.

Люди называют Луну безумной. «Чокнутая Лавгуд», — шепчутся в коридорах. — «Держись от неё подальше, а то и сама заразишься!» Но Джинни уже побывала безумной, и тогда никто её не слушал. Мир Луны полон прекрасных, удивительных живых существ: огненных лилий, лягушек, усыпанных драгоценными камнями, и низкого, гулкого рёва эрумпента. Есть вещи куда хуже, чем воображать что-то прекрасное.

***

— Это «Гарпии»?

Рука Джинни замирает у края выцветшего плаката «Холихедских гарпий». Булавка всё ещё зажата между пальцами. Она медленно поворачивается и видит Демельзу Робинс у изножья кровати. Та скрестила руки на груди, а в другой держит сумку с книгами — похоже, вернулась с обеда раньше остальных.

— Да, — отвечает Джинни, и в голосе уже слышится резкость. Выгоревший на солнце плакат с загнувшимися краями — её гордость и радость, старый подарок на день рождения от Билла.

Но Демельза лишь улыбается; от воодушевления на её щеках появляются ямочки.

— Обожаю «Гарпий»! А кто твоя любимая игрокиня? По-моему, с Гвеног Джонс никто не сравнится. Хотя ты слышала, как Джордан Лин обвела соперницу в их последнем матче?

— Не знала, что ты любишь квиддич, — говорит Демельза позже. Они сидят, скрестив ноги, каждая на своей кровати. — Почему я ни разу не видела тебя на поле в прошлом году?

Джинни отводит взгляд. Щёки вспыхивают.

— У меня нет метлы. И в прошлом году я… немного отвлеклась, — напряжённо говорит она. Пожалуйста, не спрашивай.

Теперь уже Демельза выглядит смущённой.

— Я знаю, — отвечает она и глубоко вздыхает, внимательно глядя Джинни в лицо. — И, Джинни… прости. Мы с Мэг и Фархой должны были заметить. Должны были присмотреться, что-то сказать…

Джинни уже слышала подобные слова. Всё лето она чувствовала это от Перси, Рона и близнецов — в каждом их неловком, чересчур осторожном жесте. Но впервые кто-то смотрит ей прямо в глаза и говорит: «Прости». И от этого по горлу царапает что-то острое и болезненное.

— Ты не виновата, — тихо отвечает Джинни.

На миг они обе умолкают.

Первой снова заговаривает Демельза:

— Ну… этим летом мне купили новую метлу, а старая всё ещё со мной. Если ты… ну, понимаешь. Можем полетать вместе.

Жалость, — ядовито шипит у Джинни в голове Том.

Но в глазах Демельзы — доброта, без всяких ожиданий. Джинни вспоминает лето, холодный воздух и звёзды, фейерверки, согревающие её изнутри.

— Хорошо, — обещает она.

Демельза сияет, словно солнце.

***

Том говорит: Все знают, что ты натворила.

Том говорит: Тебе больше никто не поверит.

В ненастные утра Демельза будит её пораньше, чтобы они тайком пробрались на поле для квиддича, ныряли сквозь кольца и улюлюкали, пока пальцы не начинали неметь от холода.

На травологии они изучают мандрагоры и их свойства. Джинни смотрит в пол, уши у неё горят, и она изо всех сил удерживается, чтобы не спрятать лицо в садовых перчатках. Луна безмятежно похлопывает её по руке и громко, не ожидая ответа, начинает рассуждать о Стабби Бордмане, отвлекая всех вокруг.

Том сидит, скрестив ноги, на сундуке Джинни. Он улыбается ей, а она повторяет:

— Уходи. Уходи. Уходи.

***

Год спустя — на год мудрее. Джинни едет домой на поезде. В сундуке у неё носки, мантии и рисунки Луны, проект по травологии, за который она получила «Превосходно», и нацарапанный адрес в Лондоне с обещанием Демельзы написать.

***

Чемпионат мира по квиддичу — лучшее, что Джинни когда-либо видела. Тут и спорить не о чем.

Вокруг ложи министра всё переливается зелёным и золотом лепреконов, но Джинни видит только игру. Когда Трой, Маллет и Моран забивают первый гол за Ирландию, стадион взрывается таким рёвом, что эхо отдаётся у неё в груди.

Вот оно, — думает Джинни. В животе словно вспыхивает фейерверк. Вот чего я хочу.

Она поворачивается к семье и встречается взглядом с Гарри. Он выглядит таким же поражённым и радостным; на лице у него, должно быть, та же восторженная улыбка, что и у неё. Они придвигаются друг к другу и до конца матча, охрипнув, болеют за обе команды. Плечо Гарри тёплое рядом с её плечом, а вокруг сияет весь мир.

***

На первом же уроке защиты профессор Муди приносит трёх пауков. К концу занятия двое из них мертвы. Джинни смотрит на третьего — паука под Империусом, чьи мохнатые лапы дёргаются в отвратительном, противоестественном танце, — и старается не думать о том, как её руки тянули кисть по холодным каменным стенам.

— Постоянная бдительность, — рычит Муди, опуская последнего паука в банку. — Только так можно защититься от тёмных искусств. Лучше быть параноиком, чем беспечным: беспечность делает вас уязвимыми. И убивает.

Он сердито обводит взглядом учеников, а его магический глаз бешено вращается в глазнице.

Джинни думает, знает ли Муди о Тайной комнате. Может, выпученный глаз следит и за ней — служит наглядным уроком о том, как опасно быть уязвимой. Люпин знал. Но он был добр, давал ей шоколад, который она уносила к себе, и не говорил ни слова о том, как у неё подкашивались ноги и бледнело лицо, когда появлялись дементоры.

(Как и все остальные, Джинни прочитала в «Пророке» статью о том, что Люпин — оборотень, чудовище, недостойное учить детей и опасное для общества. После этого она пошла его искать, но кабинет уже был заперт и опустел. Ты такой же, как я, хотела она сказать ему. Ты живёшь с чем-то тёмным, но это не делает тебя злым.)

После урока Джинни задерживается, пока остальные выходят из класса. Муди разглядывает стеклянное зеркало на столе, но его магический глаз всё это время пристально следит за ней. Джинни скрещивает руки на груди и ждёт.

Наконец он поднимает на неё взгляд — довольно равнодушный.

— Уизли, верно?

Джинни кивает.

— Я хотела спросить о заклятии Империус.

Муди ничего не отвечает, и она продолжает:

— Есть ли способ… заблокировать его?

Теперь Муди смотрит на неё во все глаза. Его лоб хмурится; выражение лица невозможно прочесть.

— Заблокировать? Нет. Сопротивляться — это возможно. Но нелегко. Нужны стойкость духа, сила воли и нежелание склоняться перед властью. Мало кто из взрослых волшебников на это способен.

Он умолкает.

— Или ведьм, если уж на то пошло.

Что-то неприятно царапает в его словах «или ведьм», но Джинни откладывает это в памяти на потом и уходит, пока Муди не начал задавать новые вопросы. Она получила нужную информацию.

За дверью класса Джинни останавливается, закрывает глаза и вспоминает: стойкость духа, сила воли, нежелание склоняться перед властью.

Значит, вот кем ей нужно стать.

***

Кубок Дамблдора выплёвывает имя Седрика, а затем — Гарри.

Глядя, как Гарри пробирается к передней части Большого зала, Джинни испытывает к нему острую жалость. Перед огромной толпой он кажется маленьким, растерянным и беззащитным. Легко вспомнить мальчика, который спустился в Тайную комнату ради неё: как сильно он тогда боялся, как побелели его костяшки на рукояти гриффиндорского меча. Джинни не очень хорошо знает Гарри, но достаточно, чтобы понимать: он этого не хочет.

Однако школьные слухи не знают жалости. Не проходит и нескольких дней, как по коридорам уже разносятся истории: Поттер подкупил Дамблдора; обманул кубок; выучил тёмную магию; просто не может смириться с прошлогодним поражением от Пуффендуя. Последнюю версию Джинни слышит от двух учеников, идущих за ней. Они не успевают среагировать, когда она резко оборачивается и гневно выпаливает:

— В тот год кубок выиграл Гриффиндор! Может, это вы всё ещё не можете смириться с поражением!

Говоривший останавливается на полушаге. Это старшекурсник-пуффендуец, которого Джинни не знает. Заметив, что его одёрнула третьекурсница, он сердито краснеет.

— А тебе-то что? — насмешливо бросает он, скрестив руки на груди. — Поттер не пригласит тебя на Святочный бал за то, что ты подслушиваешь в коридорах. Чтобы привлечь его внимание, придётся постараться сильнее…

Джинни пошатывается. Её накрывает знакомая волна смущения, щёки пылают. Она делает шаг вперёд, собираясь броситься за ним, но прохладная рука ложится ей на плечо.

— Джинни, — говорит Гермиона, появившись позади и мягко сжав её плечо. — Пойдём. Оно того не стоит.

Джинни кивает и часто моргает, пытаясь прогнать горячие слёзы, выступившие на глазах. Она не понимает, что на неё нашло и почему несколько брошенных вскользь слов заставили её почувствовать себя такой ничтожной. Чтобы привлечь его внимание, придётся постараться сильнее.

Гермиона, кажется, понимает, что происходит, и уводит её из коридора в пустую женскую уборную. Джинни умывается, позволяя проточной воде охладить горящие щёки. Когда она вытирает руки, Гермиона всё ещё рядом и наблюдает за ней. Джинни понятия не имеет, что сказать.

— Спасибо, — наконец произносит она. — Я не хотела, чтобы всё так вышло. Просто… — Она умолкает, не в силах объяснить, почему её так задели эти небрежно брошенные слова. Из-за того, что тот говорил о Гарри? Из-за намёка, будто она защищает его только потому, что влюблена? Или, может быть, хуже всего, из-за правды, скрытой в этих словах? Из-за чувств, которые она похоронила после Тайной комнаты, но которые всё равно остались где-то глубоко внутри. Знаменитый Гарри Поттер. Школьная влюблённость, которую она так и не переросла.

— Я понимаю, — тихо говорит Гермиона, и Джинни становится ещё хуже. — Послушай, Джинни… — Она переминается с ноги на ногу; кажется, ей немного неловко. Джинни понимает, что это самый личный разговор, который у них когда-либо был. — Ты когда-нибудь думала… ну… двигаться дальше? Встречаться с кем-нибудь ещё? — Гермиона слегка улыбается. — Быть собой.

— Быть собой, — повторяет Джинни.

— Просто… — Гермиона колеблется. — Я знаю, что тебе нравится Гарри. Но он тебя никогда не заметит, если ты не перестанешь так зажиматься рядом с ним. Я видела тебя с друзьями, Джинни: ты смешная, много говоришь, шутишь, и людям ты нравишься. Но с Гарри ты совсем другая. И, если это хоть что-то значит, — твёрдо добавляет она, — думаю, вы могли бы подружиться.

Подружиться. Джинни никогда всерьёз не думала о том, чтобы стать другом Гарри. В Гриффиндорской башне он почти легендарно замкнутый и скрытный, почти всё время проводит в компании Рона и Гермионы. Но Гермиона — его лучшая подруга. И сейчас она смотрит на Джинни тёмно-карими глазами и говорит, что пора двигаться дальше.

И ведь Гермиона права, верно? После Тома Джинни поклялась, что больше никогда не отдаст никому такую власть над собой. А теперь плачет в уборной из-за какого-то глупого мальчишки.

— Ты права, — наконец говорит она, имея в виду: спасибо. А потом, чтобы разрядить напряжение, добавляет: — Друзья вроде тебя и Рона?

Возмущённое поперхнувшееся восклицание Гермионы разносится по всей уборной, и Джинни ухмыляется. Насчёт Гарри она пока не уверена, но, похоже, у неё уже появился ещё один друг.

***

Двигаться дальше. Голос Гермионы звучит у неё в ушах все следующие месяцы, пока Хогвартс понемногу охватывает Святочная лихорадка. Двигаться дальше — когда Джинни сидит на уроке и внимательно слушает лекцию Муди о защитных заклятиях; двигаться дальше — когда она мчится над крышами теплиц и летит вдоль края Запретного леса на одной из одолженных Демельзой мётел, а дыхание облачками вырывается у них изо рта на морозном воздухе. Двигаться дальше — думает она, сжимая горсти сорняков вокруг своей флиттерблум, пока Луна вплетает трепещущие цветы ей в волосы.

Именно поэтому после этого занятия она, выходя из теплицы, налетает на Невилла Лонгботтома. Похоже, он пришёл пораньше на урок травологии.

— Привет, — говорит Джинни и улыбается ему.

Несмотря на то что Невилл на год старше, он всегда был с ней добр. А то, как внимательно и уважительно он слушает Луну, сразу располагает его к Джинни.

— Привет, Джинни. — Он вежливо кивает, а потом расширяет глаза. — У тебя… в волосах флиттерблумы.

— Что? Ах, да. — Джинни касается головы и чувствует мягкие золотистые лепестки, спрятанные между прядями косы. — Это Луна.

Невилл кивает, словно всё понимает.

— Тебе идёт, — говорит он и сам удивляется своим словам.

Затем, будто собираясь с духом, добавляет:

— Эй, Джинни…

Демельза громко вскрикивает, когда Джинни рассказывает, что у неё есть спутник на Святочный бал.

— Просто как друзья, — твёрдо уточнил Невилл.

Демельза немедленно принимается помогать ей собираться, втирает блёстки в губы и щёки, а Луна закалывает в распущенные волосы цветы: фиалки, гардении и ландыши. Потом они оставляют Джинни одну надевать парадную мантию. Это старомодное белое кружево с чужого плеча — от одной из многочисленных кузин Джинни; в нём она похожа на нимфу из стихотворения. Застёгивая пуговицы, она на миг замечает Тома краем глаза. Он притаился в углу, а его тихий голос звучит у неё в ухе:

Как думаешь, он теперь тебя заметит?

Двигаться дальше, — твёрдо говорит себе Джинни и открывает дверь, впуская подруг обратно.

У Невилла немного округляются глаза, когда он её видит, и это приятно. Не меньше удовольствия ей доставляет вид Гарри и Рона, хмуро сидящих в углу, пока Джинни кружится в освещённом свечами зале. Она по очереди танцует с Невиллом, Симусом, мальчиком из Дурмстранга и девочкой из Шармбатона. Девочка мило краснеет, поглядывая на наблюдающих парней, когда Джинни приглашает её на танец, а потом кружит её по залу снова и снова, пока обе не начинают задыхаться от смеха.

Джинни отдыхает, разминая уставшие ноги, когда рядом опускается мальчик с запотевшей бутылкой сливочного пива.

— Ты выглядишь так, будто тебе не помешает вот это.

Джинни разглядывает его: высокий темноволосый когтевранец с курса её брата. Майкл… кто-то там, думает она. Бутылка полная и ещё не открыта, поэтому Джинни берёт её, радуясь прохладному напитку.

Между глотками Майкл… как его там… представляется: Майкл Корнер. И заводит разговор о музыке. Он милый, внимательный и остроумный — как и многие когтевранцы. А ещё смеётся над всеми её шутками. Каждый раз, когда он смеётся, в груди у Джинни разливается тёплое, приятное чувство.

Они разговаривают под следующую песню, потом ещё одну, затем танцуют ещё два танца. Джинни и опомниться не успевает, как оркестр уже заканчивает играть, а Майкл предлагает прогуляться по розарию. Джинни смотрит на него: добрые тёмные глаза, чёткая линия челюсти. И чувствует, как её пронизывает старый страх. Последний темноволосый мальчик с красивыми словами незаметно вошёл в её жизнь и высосал её изнутри.

Двигаться дальше, двигаться дальше, двигаться дальше.

Три года она собирала себя заново, укрепляла позвоночник звонким смехом Демельзы, добрыми руками Луны и собственным бьющимся сердцем. Том отнял у неё тело, дыхание и целый год жизни. Но и будущее он у неё не заберёт.

Джинни улыбается Майклу и ведёт его наружу, в мягкие сумерки и к розам.

***

Несмотря ни на что, Гарри проходит первое испытание. И второе тоже. К тому времени, как он входит в лабиринт, Джинни уже достаточно уверена, что он справится. Целый год занятий защитой на старших курсах научил его многому, и она даже забывает беспокоиться.

Постоянная бдительность, напомнил бы ей Муди.

Гарри вываливается из лабиринта, весь в крови, дрожащий, с обмякшим телом Седрика на руках. И мир рушится.

***

Волдеморт вернулся. Том вернулся. Гарри не рассказывает ей, что случилось. После того как он пошатываясь выбрался из лабиринта, он почти ни с кем не разговаривает. Взгляд у него расфокусированный — словно он увидел призрака. Джинни не расспрашивает, но всё же думает: Он был похож на Тома? Голос звучал так же? Она представляет красавца шестнадцати лет из своих воспоминаний: он швыряет в Гарри заклинания, и Седрик падает на землю. От этой мысли у неё сводит живот.

Но Гарри молчит и будто не замечает происходящего вокруг; вина тяжёлым грузом лежит у него на плечах. Поездка домой проходит в тишине.

***

На площади Гриммо невыносимо жарко. Перси уходит, отец хмурится, а Молли назначает всех на уборку. Джинни оттирает, разбирает вещи и подслушивает, продолжая понемногу переписываться с Майклом. Каждое утро она крадёт с кухонной стойки «Пророк» и прочитывает его от корки до корки, высматривая правду между скучными колонками новостей.

Единственная настоящая радость этого лета — Тонкс. Во-первых, у Тонкс волосы цвета леденцовой голубики. Во-вторых, три серьги в правом ухе. В-третьих, она однажды встречалась с братом одной из «Холихедских гарпий». А помимо этих замечательных достоинств, она ещё и аврор, у которой всегда найдётся полезная информация.

— Чтобы зачаровать самое распространённое противозачаточное заклинание, — объясняет Тонкс Джинни и Гермионе, развалившись в любимом кресле матери Сириуса и закинув на подлокотник ноги в ботинках, — нужно держать палочку вот так, видите? И произнести заклинание, которое я вам показала. Очень важно выделить последний слог.

— А что будет, если произнести неправильно? — спрашивает Гермиона. Щёки у неё розовеют.

— Ничего серьёзного, — весело отвечает Тонкс. — Просто у него во время процесса не будет одной очень важной детали. Но если вы именно этого и добиваетесь, девочки, я знаю заклинания получше.

Гарри прибывает на площадь Гриммо, словно разразившаяся гроза, — с такой же силой и яростью. Молли тревожится, Снейп кривит губы. Джинни слушает, как дом гудит от раздражения Гарри, и вспоминает лето после первого курса: тогда она замкнулась в себе и спасалась полётами. В то время Джинни ещё не научилась кричать. И сейчас она не станет винить Гарри за его гнев.

***

Вместе с Амбридж в школе появляется Отряд Дамблдора. «Армия Дамблдора», — предлагает Джинни. Какая разница, что они всего лишь ученики, которые учатся обезоруживать друг друга? У слов есть сила. Достаточно долго повторять ложь — и она становится правдой.

(Том всё чаще появляется в её снах. Улыбается ей, а потом протягивает руку и тянет вниз, вниз, на холодный каменный пол. Иногда прямо перед тем, как схватить её, он превращается в Майкла, а иногда — в Гарри. В самые долгие и страшные ночи она сама превращается в него.)

Амбридж злорадствует. Малфой насмехается. Гарри, Фреда и Джорджа отстраняют от игры в квиддич. На следующий день на доске объявлений Гриффиндора появляется записка: команда ищет игроков на замену. Джинни крепко сжимает в пальцах одолженную у Демельзы метлу и вписывает своё имя.

Анджелина бросает Джинни теннисные мячи, потом мячи для гольфа и, наконец, настоящую сверкающую тренировочную снитч. Когда Джинни спускается с неба с последним мячом, усталая и раскрасневшаяся, Анджелина торжествующе улыбается.

— Надо было пробоваться раньше, Уизли.

Демельза ликует и обнимает Джинни, когда узнаёт, что та попала в команду по квиддичу. Луна обещает связать ей львиную шапку. Люди, с которыми Джинни ни разу не разговаривала, останавливают её в коридорах, поздравляют и обещают болеть за неё на следующем матче.

По-настоящему недовольным оказывается только Майкл. На следующий день, когда объявление уже вывешено, он перехватывает Джинни и довольно хмуро говорит:

— Ты не сказала, что попала в команду Гриффиндора.

— О! — Джинни улыбается, сама не замечая. Её имя на доске — её имя! Джинни Уизли, ловец Гриффиндора. — Ну… я попала в команду!

Майкл не улыбается. Его лицо краснеет от какого-то чувства, которого Джинни не понимает, и у неё падает сердце.

— Майкл, что-то не так?

— Ты даже не спросила, что я думаю, — с раздражением говорит он. — Прежде чем согласиться.

Джинни хмурится, растерянная.

— Я давно говорила тебе, что буду пробоваться на ловца.

— Ну да, но я не думал, что ты…

Попадёшь в команду. От его слов больно. Джинни крепко зажмуривается, пытаясь справиться с подступившими тошнотой и разочарованием. Майкл быстро понимает, что сказал не то. В голосе у него звучит искреннее сожаление:

— Джинни, нет, дело не в этом. Я знал, что у тебя получится. Просто… Ты мне очень нравишься, Джинни. Поэтому странно думать, что ты будешь играть против моего факультета.

Он тянется к её руке. На миг Джинни хочется отдёрнуть её и закричать, что она всё прекрасно понимает и что он должен за неё радоваться, а не переживать из-за своего дурацкого факультета.

Но Большой зал полон учеников, пришедших на ужин, а во взгляде Майкла есть что-то такое умоляющее, что трогает её за живое. Может, он и прав. Ей бы тоже было неловко, если бы он играл в команде против её братьев и Гарри. Джинни точно знает: Майкл не хотел её оскорбить.

— Я понимаю, — говорит она, улыбаясь чуть неуверенно. — Просто день был долгий. Прости.

Остаток ужина они говорят о приятных, лёгких вещах. Майкл внимателен, играет с волосами Джинни и смеётся над её шутками. А Джинни старается не думать о тихом беспокойстве, которое всё крепче сжимается у неё в груди.

***

— Твой отец ранен, — говорит ей профессор Макгонагалл. А затем добавляет: — Скорее.

Позже Джинни почти не помнит, как натягивает халат, как бежит по коридорам вслед за Макгонагалл, Фредом и Джорджем. Все они втискиваются в камин, чтобы через кабинет Дамблдора перенестись на площадь Гриммо. Помнит только ледяной страх, равномерно текущий по венам, пока она смотрела в огонь Сириуса и думала об отце, о том, каким усталым он выглядел в последний раз, когда она его видела, о страхе на лице Гарри, когда тот рассказывал, что случилось в Министерстве: его явно захватил Волдеморт…

— Я забыл, — говорит Гарри несколько дней спустя.

Джинни так переполняет ярость, что она едва может говорить. Ей было одиннадцать. Она чуть не погибла. А Гарри… Гарри был рядом, разбудил её и уничтожил дневник. Она вспоминает лето, когда Гарри в ярости метался по площади Гриммо, а его гнев сотрясал стены. В одиннадцать лет Джинни ещё не умела кричать, но потом научилась. Однажды о ней уже забыли, и она не позволит, чтобы это повторилось.

— Везёт тебе, — говорит она, и яд сочится из её голоса.

Она с мрачным удовлетворением наблюдает, как на лице Гарри мелькают удивление, раскаяние и вина. Он поднимает глаза — до этого они были опущены, — словно только сейчас замечает, что Джинни здесь.

— Прости, — говорит Гарри. Он и правда звучит виновато. — Значит… ты думаешь, меня захватил Волдеморт?

(Четыре года Том разваливался на её кровати, задевал её в коридорах, наблюдал, как она спит. Всё это время Джинни жила среди призраков, а никто ни разу не спросил, каково это.)

Джинни позволяет гневу клубиться в животе, глубоко вдыхает и отвечает ему.

***

В школе Джинни читает интервью Гарри в «Придире». Сквозь строки, выведенные пером Риты Скитер, проступает голос пятнадцатилетнего Гарри: он невозмутимо называет Пожирателей смерти. Долохов, Эйвери, Малсибер, Малфой.

Джинни внимательно следит за тем, как Амбридж в бешенстве расхаживает по коридорам, как Выручай-комната принимает всё новых участников, как люди хватают её за руку на ходу:

«Джинни, ты слышала? Видела? Разве он не дружит с твоим братом? Что ты думаешь?»

У слов есть сила: они способны менять, преобразовывать и переворачивать всё с ног на голову. Джинни узнала это на собственном опыте, когда подписала свою жизнь блестящими чернилами. Теперь она усваивает этот урок заново: придумывает хитрые сглазы и непристойные шутки, завлекает на встречи Отряда Дамблдора ещё нескольких человек, слышит, как слова Гарри тихо разносятся по коридорам.

В женской уборной плачет Мариэтта и замазывает тональным кремом шрамы, складывающиеся в слово «СТУКАЧКА». Джинни смотрит на неё одновременно с жалостью и презрением. Мариэтта дала обещание, а потом нарушила его. Нужно быть осторожной, когда ставишь где-либо свою подпись.

***

Вся школа приходит на последний матч по квиддичу — против Когтеврана. День удачный: солнце, голубое небо. Квоффл легко летит от надёжной руки Рона к Алисии, а от неё — к Кэти. Гриффиндор ведёт десять-ноль, и с трибун доносится: «Уизли — наш король!»

Джинни кружит высоко над толпой, расслабив взгляд, как учила Анджелина, когда они гонялись за мячами для гольфа. Внизу счёт всё растёт: пятьдесят — тридцать, восемьдесят — шестьдесят, сто двадцать — девяносто. Преимущество Гриффиндора стремительно увеличивается.

Гриффиндор отрывается на сто шестьдесят очков. И тут Джинни замечает золотую вспышку у лодыжки Рона. Снитч ближе к Джинни, на стороне Гриффиндора, но по тому, как меняется поза Чо, видно: она тоже его заметила. Метла Чо быстрее старой «Чистомёта» Джинни.

Джинни медлит всего секунду, а затем направляет метлу вверх — прочь от Снитча, к которому уже бросилась Чо. Поднимается под углом: одна, две, три секунды — и она уже почти на пятнадцать метров выше соперницы. Затем пикирует, устремляясь стрелой к золотому блеску у самой земли.

На мгновение Чо поднимает голову, и её глаза расширяются. Джинни уверена, что они вот-вот столкнутся. Но Чо уходит в сторону ровно на длину метлы, а Джинни отчаянно тянется рукой и смыкает пальцы вокруг холодного металла. Она выравнивает полёт за долю секунды до столкновения с землёй, высоко вскинув сжатый кулак. Трибуны Гриффиндора взрываются ликованием, а сердце Джинни поёт у неё в груди.

Майклу удаётся добраться до неё лишь спустя некоторое время после матча: ему приходится пробиваться через плотную толпу ликующих гриффиндорцев, которые собираются поднять Рона на плечи. Джинни всё ещё улыбается, победа пьяняще кружит ей голову, но улыбка меркнет, когда она видит хмурое лицо Майкла.

— Поздравляю, — без выражения произносит он, когда они наконец оказываются рядом. В глаза он ей не смотрит.

— Спасибо, — сияет Джинни. — Ты видел концовку? Честно говоря, я думала, что превращусь в постоянное украшение квиддичного поля: «Здесь покоится Джинни Уизли. Да послужит её память предупреждением…»

— Видел. — Голос Майкла звучит сухо. — Поздравляю, что вырвала Снитч у Чо. Надеюсь, было весело лишать нас очков.

Джинни ошеломлённо смотрит на него.

— О чём ты?

Майкл подходит ближе, вторгаясь в её личное пространство.

— О счёте. Когда Чо заметила Снитч, вы опережали на сто шестьдесят очков, Джинни! Она могла поймать его, и Гриффиндор всё равно бы победил. Тебе не нужно было… выхватывать его у неё из-под носа.

Вокруг уже собирается небольшая толпа. Джинни не обращает на неё внимания. Она смотрит на мрачное лицо Майкла, а в груди у неё тесно переплетаются вина, гнев и досада. Снитч слабо трепещет у неё в руках; металл согрелся от её пальцев. Джинни думает о зелёно-золотых фейерверках, заржавевшем замке на сарае для мётел в Норе, о первом ощущении, когда метла завибрировала под её пальцами, обещая магию и полёт. Обо всём, что она сделала, чтобы оказаться здесь. А напротив — Майкл, который ждёт, что она извинится.

— Конечно, нужно было, — говорит Джинни и пробивается сквозь толпу.

(Она не станет сказочной девицей, которая ищет искупления в чудовище и умирает, пока высокомерный мальчик сжимает её сердце в руках. Никто больше не отнимет её у самой себя.)

***

В начале лета перед пятым курсом Луна почти каждый день приходит в гости: её отец уехал в Гебриды наблюдать за драконами. Они с Джинни гуляют по грунтовым дорогам вокруг Норы; кожа Луны загорает, а у Джинни выступают веснушки. Они проводят дни, купаясь, читая или дремля у пруда за Норой. Джинни смотрит, как солнечный свет играет на воде и золотит Лунины волосы.

Однажды они уходят так далеко, что добираются до Оттери-Сент-Кэчпоул — небольшого волшебного посёлка неподалёку от дома Луны. Там есть пыльная лавка старьёвщика, полная странных шляп с вычурными украшениями и перьевых боа, будто украденных из гардероба двоюродной бабушки Мюриэль.

Джинни выходит из примерочной в облегающем тёмно-зелёном бархатном платье, перебрасывает волосы через плечо и улыбается Луне.

— Ты очень красиво выглядишь, — говорит Луна. — Но, по-моему, с шляпой было бы ещё лучше.

Джинни направляется к кассе, чтобы заплатить за бархатное платье, и вдруг замечает на покосившейся полке тёмную глянцевую полоску книг. Она подходит поближе: ряд маленьких блокнотов, чёрных, блестящих на фоне тёплой дубовой древесины. На краю полки стоят несколько других — тёмно-синий, нежно-розовый и один насыщенного, глубокого зелёного цвета, такого же, как платье у неё в руках.

Джинни открывает его. Страницы кремовые и чистые. Она перелистывает их, следя, как бумага мелькает под пальцами, и ждёт, что её накроют знакомые тоска и сожаление, страх и паника. Но ничего не происходит.

Может, этот блокнот другой. А может, дело вовсе не в блокноте.

Бархатное платье она прячет в шкафу, подальше от глаз матери. Блокнот кладёт в прикроватную тумбочку и хранит там, словно обещание.

***

В Джинни всегда была — и есть — какая-то часть, которая замечает, когда Гарри находится в комнате. Иногда она забывает своё обещание подавить эту привычку. Ловит его взгляд или высматривает его лицо в толпе, а потом чувствует вину, будто легкомысленно обошлась со своим сердцем.

Той зимой Гарри начинает смотреть на неё в ответ.

В его взгляде появилось что-то новое, непривычно пристальное. Будто он впервые по-настоящему её видит. Это должно бы приводить её в восторг, но Джинни чувствует, как внутри вспыхивает тревога, когда Гарри сосредоточивает на ней внимание. Будто кто-то чиркнул спичкой и поджёг её изнутри.

(Когда-то Гарри тоже жил в её сказках: герой с золотыми чернилами вместо сердца, рыцарь Джинни в заляпанной грязью гриффиндорской мантии. Она не помнит, когда он выпал из книжных страниц и стал настоящим мальчиком — просто Гарри, который спит с открытым ртом, поддразнивает её на тренировках по квиддичу и встречается с ней взглядом в коридорах, как друг.)

Поэтому Джинни поступает так, как умеет лучше всего: укрепляет защиту. Не усложняет, шутит и позволяет Дину Томасу обнять её за талию, помогая пройти через отверстие за портретом. Она подолгу летает с Демельзой в морозном небе и проводит свободные часы в теплицах с Луной и Невиллом, наблюдая, как солнечные лучи проходят сквозь толстое стекло и освещают улыбку Луны.

Кого ты видишь? — про себя спрашивает она, наблюдая, как Гарри смотрит на неё. Влюблённую школьницу? Плачущую девочку из Тайной комнаты? Или более яркую и острую версию себя, которую она создала, чтобы оставить всё это позади? Джинни вспоминает сброшенные змеиные кожи — бледные подобия прежнего «я».

Кем ты меня считаешь?

***

Гарри молча опускается на стул рядом с Джинни. Напряжение проступает в каждом движении его плеч. Сидящие напротив Рон и Гермиона тревожно переглядываются. Они уже слышали эту историю. Её слышали все: Плакса Миртл всю ночь вопила в своей уборной, будто её убивают, а Гарри и Малфоя никто не видел уже несколько часов.

— Что случилось? — тихо спрашивает Джинни.

Гарри рассказывает им всё. Голос у него напряжённый и отрывистый, взгляд мечется. Когда он говорит о драке и о попытке применить «Круциатус», у Джинни сжимается живот. Хочется протянуть руку, утешить Гарри, коснуться его руки и убедиться, что он не ранен. Хочется самой причинить Малфою боль. И внезапная сила этого гнева, защитного инстинкта, свивающегося в животе, пугает её.

— …у тебя слава зельевара-гения, которой ты не заслуживаешь, — фыркает Гермиона.

Что-то внутри Джинни с силой сдвигается и ломается, когда она видит, как изменилось лицо Гарри.

— Хватит, Гермиона! — резко говорит она.

Впервые за весь вечер Гарри смотрит на неё, и от его взгляда Джинни становится смелее.

— Судя по твоему рассказу, Малфой пытался применить непростительное заклятие. Тебе следовало бы радоваться, что у Гарри нашлось подходящее заклинание!

(«Круциатус». Паук Муди, дёргающий лапками. Гарри на кладбище — четырнадцатилетний и напуганный. Ты позволила мне причинить тебе боль, шептал у неё на ухо голос Тома. Когда-то в той уборной умирала сама Джинни, а жизнь утекала по мраморным плитам. Чего бы она только не отдала, чтобы получить шанс первой причинить боль ему.)

На лице Гарри открытое облегчение. Джинни поспешно отводит взгляд; сердце у неё колотится. Мне кажется, мы понимаем друг друга.

Возможно, у них больше общего, чем они думали: у Гарри, Джинни и мальчика с испачканными чернилами пальцами, который стоит между ними.

***

Позже, помирившись с Гермионой, Гарри приходит к Джинни.

— Матч в субботу, — начинает он, прислонившись к каменной стене перед ней. — Дин заменит охотника. А ты будешь ловцом.

— Хорошо, — отвечает Джинни, сглотнув.

Но Гарри ещё не закончил. Он роется в кармане, а потом протягивает руку. На раскрытой ладони поблёскивает золотистый значок капитана.

— Я буду на отработке, — говорит он, совершенно не замечая удивления Джинни. — Не могу же я руководить вами из подземелий, где проходят зелья. Я хочу… мне нужно, чтобы ты взяла это на себя.

На мгновение на кончике языка Джинни застывает резкий отказ. Гарри — их капитан, звёздный ловец, самый юный игрок за целый век. А Джинни даже не самая опытная игрокиня в команде.

Но она готовилась к этому. Она потратила время и силы: те долгие часы, когда гонялась за мячами для гольфа вместе с Анджелиной; ранние тренировки, после которых мышцы горели от усталости; даже все случаи, когда ей приходилось терпеть долбаного Кормака Маклаггена ради командного духа. После стольких тренировок с Гарри она знает его тактику лучше, чем собственные конспекты по чарам.

Джинни снова смотрит на значок, сияющий на открытой ладони Гарри. Она знает, что там есть мозоли от долгих часов на метле. А на другой стороне ладони, на смуглой коже, резко выделяется надпись: «Я не должен лгать». У Джинни тоже есть свои мозоли — свои шрамы. От этого ей почему-то становится спокойнее. Гарри просит её, потому что доверяет ей. А она доверяет себе.

Джинни улыбается ему и берёт значок.

— Осторожнее, Поттер. А то я ещё решу его себе оставить.

— Посмотрим, как у тебя получится, — отвечает Гарри. Глаза у него сверкают, и сердце Джинни предательски пропускает удар.

Ну что ж. Вызов принят.

***

Они выигрывают матч. Выигрывают чёртов кубок по квиддичу: четыреста пятьдесят — сто сорок, а в ликующем кулаке Джинни крепко зажата снитч. Макгонагалл вкладывает ей в руки золотой кубок и искренне, тепло улыбается. Позади ревёт толпа.

Вспышка фотоаппарата Колина ослепительно бьёт по глазам, и Джинни вдруг думает о Гарри: он желал ей удачи, доверил свой значок. Гарри, который видел в ней плачущую девочку из Тайной комнаты, младшую сестру Рона, подругу по команде, девушку. Все эти прежние версии похоронены где-то в глубине. И всякий раз, когда Гарри смотрит на неё как на кого-то нового, смелого и блистательного, он видит их все — и что-то ещё.

Наверное, после вечеринки в честь победы ей стоит ему кое-что сказать.

(Как выясняется, он думает о том же.)

***

В ту ночь Том появляется у изножья её кровати — чёткий и настоящий, каким не был уже много лет.

— Отвали, — беззаботно говорит ему Джинни и плюхается обратно на подушку. Губы у неё всё ещё приятно тёплые, волосы растрёпаны: Гарри перебирал их пальцами. Они засиделись далеко за отбоем, спрятавшись под мантией-невидимкой и понемногу разбирая матч.

— Гарри Поттер, — произносит Том. Имя вспыхивает на его языке, как фейерверк. — Ну вот, Джинни, ты получила, чего хотела. Красавчик и знаменитость Гарри Поттер, да? Второй мальчик, которого ты полюбила.

Джинни чувствует, как он подходит и садится рядом. Матрас прогибается под его весом. От других мальчиков, с которыми она встречалась, пахло по-разному, но всегда узнаваемо: стиральным порошком, потом и холодным шотландским воздухом. А от Тома пахнет только чернилами и бумагой.

— Он никогда тебя не поймёт. — Голос Тома мягок, словно бархат. — Ты и сама это знаешь. Ты ему нравишься, он тебя хочет, но понять тебя никогда не сможет, Джинни. Он никогда не поймёт нас с тобой — почему ты продолжала мне писать, даже когда знала, что это неправильно. Как хотела сделать меня настоящим. Ты сможешь ему об этом рассказать?

— Оставь меня в покое, — огрызается Джинни, крепко зажмурившись и пытаясь прогнать его. Она вспоминает Гарри: как он потянулся к ней, как поцеловал её на глазах у всей гостиной, словно не видел никого, кроме неё. — Я больше не хочу тебя здесь видеть.

Том смеётся — слишком понимающим смехом.

— Ты уверена? — тихо спрашивает он и исчезает раньше, чем она успевает возразить.

***

Им отведено два месяца: два месяца солнечного счастья, украденных поцелуев между уроками и прогулок по озеру вместо ужина. Джинни с закатанными до узловатых колен джинсами плещет водой в лицо Гарри, а он смеётся и фыркает. Они учатся тому, как соприкасаются их тела: ладони, губы, бёдра; пальцы Гарри переплетаются с её пальцами, его губы согревают её кожу.

Два месяца — а потом молния ударяет в башню, Хогвартс рушится вокруг них, и прежде чем Джинни успевает моргнуть, она уже стоит на берегу озера и слушает, как Гарри говорит, что всё это должно закончиться.

У Джинни острый взгляд и писательский дар замечать истории. Судьба Гарри уже начертана перед ним, хотя и не дописана до конца, и Джинни знает, куда она ведёт. В день его рождения она целует его на прощание — последний луч солнца — и старается не представлять, куда приведёт его дорога.

«Их история будет не обо мне», — думает она, глядя вслед Гарри. — «Но моя всё равно нужна».

***

Оружие: ноздрючки, удушливый газ, перуанский мгновенный порошок тьмы.

Враги: Кэрроу — оба, но Алекто вдвое хитрее и жесточе брата; Малфой и Паркинсон, старосты Слизерина; Снейп — вечно Снейп, расхаживающий по школе в развевающихся чёрных мантиях.

— Он всё это время одевался как Пожиратель смерти, а мы даже не замечали! — ворчит Симус за завтраком.

— Похоже, Тот-Кого-Нельзя-Называть выбрал самую уродливую форму, какую только смог найти, — ухмыляется Лаванда, намазывая тост маслом. На её скуле расплывается синяк — тёмно-коричневый, с лиловыми пятнами. Она носит его как знак отличия.

— Вот вам и доказательство, — мудро замечает Парвати. — Даже чистая кровь не купит хорошего вкуса.

Джинни идёт по священным коридорам Хогвартса как полководец, солдат и просто девочка-подросток, которой есть что терять. Она подтачивает режим Кэрроу с хитростью, какой позавидовали бы Фред и Джордж, пробивается сквозь их защиту с терпением и упорством Гермионы, старается призвать на помощь Ронов ум в тактике, авторитет Перси, дерзость Билла и бесстрашие Чарли.

— Смешение чистой и маггловской крови, — плюётся Алекто Кэрроу на уроке маггловедения, — ослабляет ум ребёнка… искажает внешность… затуманивает рассудок…

— Думаю, близкородственные браки тоже, — говорит Джинни. Кровь гулко стучит у неё в ушах. — Если судить по вам с братом.

Ярость Алекто высока и страшна, но Колин Криви ловит взгляд Джинни и прячет улыбку за учебником. Слова — это сила, даже у тех, кто бессилен.

Всё больше людей собирается в Выручай-комнате. Они смотрят на Джинни почти с благоговением, как на спасительницу. И Джинни вспоминает Тома на берегу озера, где он заманивал будущих Пожирателей смерти умелой ложью. Вспоминает Гарри, которому пятнадцать, — он стоит здесь, расправив плечи перед лицом целого мира.

(Вот история Джинни: девочка, которая осталась; последняя Уизли в Хогвартсе; последняя линия обороны. Это была её война. Так было с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать.)

Джинни глубоко вдыхает. Когда она открывает рот, звучат её собственные слова.

***

Меч — это…

По правде говоря, Меч — всего лишь догадка, удачно выбранный момент и здоровая доля гриффиндорского безрассудства.

Невилл стоит на страже, а Луна уговаривает каменного гаргулью помочь. Джинни заклинаниями из старых учебников Билла осторожно открывает стеклянную витрину. Меч Годрика тяжёлый в её руках; холодная сталь и рубины поблёскивают в лунном свете. Снимая его со стены, Джинни думает об Артуре, который вытаскивал Эскалибур из камня:

Достойна ли я? Достойна ли? Пожалуйста, скажи мне, что достойна…

(Запомните: меч взяла именно Джинни. Это тоже была её история: сырость Тайной комнаты, холод в венах. Серебряный росчерк среди мутной воды.)

На мгновение всё получается. Джинни кладёт клинок на пыльный ковёр Дамблдора, тяжело дышит и смотрит вверх, улыбаясь вместе с Невиллом.

А потом невидимые чары сжимают ей запястья, словно тиски, и разводят руки в стороны. Меч с глухим звоном падает на пол. За ним — её палочка, палочки Невилла и Луны. Ноги будто прирастают к полу: тяжёлые, неподвижные.

— Мисс Уизли, — произносит Снейп её имя так, будто это оскорбление. — Не думаю, что эта вещь принадлежит вам.

За его спиной Джинни видит бледное, испуганное лицо Луны, похожее на парящую в темноте луну.

— Скажите, — тихо продолжает Снейп, — откуда вам пришла в голову мысль украсть столь ценный предмет? Из моего личного кабинета?

Сердце Джинни начинает биться чаще.

— Играли в «правду или действие», — говорит она, глядя в точку над плечом Снейпа. — Сами знаете, как это бывает.

— Лгунья, — рычит Снейп. — Смотрите на меня. Кто рассказал вам об этом мече? Вы поддерживали связь с кем-нибудь — возможно, с Орденом Феникса?

Джинни отводит взгляд, но Снейп быстрее: он становится прямо перед ней, заглядывая ей в глаза. Их взгляды сцепляются. Джинни чувствует знакомое вторжение чужого разума; образы вспыхивают в её голове без приглашения: тесный сад за Норой, где все передают друг другу старый снитч; голос Рона: «Жаль, что он не отдал тебе меч, Гарри»… Гарри в одиннадцать лет, вымотанный, перепачканный грязью; меч волочится по полу Тайной комнаты… Гарри в её спальне, приближающийся к ней…

Нет, яростно думает Джинни. Прекрати. И вдруг вместо Гарри в её голове звучит голос Муди: сосредоточенность, сила воли, нежелание подчиняться власти.

— Я сказала: прекратите! — кричит она.

К её удивлению, Снейп отступает. Чувство вторжения сразу ослабевает. На миг воцаряется тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Невилла и Луны. Затем Снейп отводит взгляд, и невидимые путы на запястьях Джинни исчезают — руки свободно падают по бокам.

— Отработка, — отрывисто говорит он. — В Запретном лесу. Все трое. Надзирать будет Хагрид.

Джинни смотрит на него. Чары, удерживавшие её ноги, тоже спадают, и ступни снова кажутся лёгкими. Но она не двигается.

— Мне повторить? — плюётся Снейп. — Вон отсюда. Сейчас же, пока вас не исключили или не случилось чего похуже.

***

— Не понимаю, — позже снова говорит Невилл, нахмурившись. — Отработка с Хагридом? Это почти ничего. И мы ведь проникли к нему в кабинет.

— Может, он отвлёкся, — предполагает Луна, хотя и сама звучит неуверенно.

Они последние в гостиной Гриффиндора. Огонь в камине почти прогорел и золотит их лица.

— Джинни? — спрашивает Невилл. — А ты что думаешь?

Джинни молчит. Она смотрит на кресло у камина — оно пустое. В прошлом году она сидела там с Гарри. Они смеялись над Ромильдой Вейн и татуировкой на его груди; очки Гарри отражали свет огня, а его рука лежала у неё на пояснице и была тёплой.

Может, Снейп увидел и это воспоминание. Может, он увидел их все. Джинни позволила ему проникнуть в себя, как когда-то позволила Тому. Ей всё никак не удавалось сказать «нет», не хватало сил не пускать их внутрь. Как всегда, она поддалась собственным мыслям о Гарри.

— Джинни? — осторожно зовёт Луна и наклоняет голову, пытаясь заглянуть ей в лицо.

— Снейп слишком много знает, — хрипло говорит Джинни.

Ей снова одиннадцать: она шепчется с василиском, душит петухов, а руки у неё в крови.

— Он знал… знал, что Гарри летом был в Норе. Это моя вина, он увидел мои воспоминания… Не знаю, что ещё он мог узнать…

Джинни понимает, что сбивается и несёт чепуху. Краем глаза замечает, как Невилл и Луна тревожно переглядываются, но старый страх уже укореняется в костях и барабанит в груди.

Это моя вина. Моя вина. Моя вина.

— Ты не можешь так говорить, — быстро отвечает Невилл. — Он застал тебя врасплох, разве нет? Но ты кое-что сделала. Мы видели.

— И что с того? — огрызается Джинни. Гнев поднимается в ней. Она вскакивает и принимается расхаживать взад-вперёд, нервы потрескивают под кожей. Она не смотрит на Невилла и Луну: не вынесет, если увидит в их глазах обвинение. Или, что ещё хуже, жалость. — Я сказала ему остановиться. Этого ведь было недостаточно, да?

— Вполне достаточно, — твёрдо говорит Невилл. — Джинни, посмотри на нас.

Джинни нехотя поворачивается. Друзья пристально смотрят на неё, на лицах написана тревога. Она подавляет раздражение: заботиться нужно не о ней.

— Ты не обязана отвечать за то, чтобы защищаться от всех, кто хочет причинить тебе боль, — наконец осторожно говорит Луна.

— Конечно, обязана, — ровно отвечает Джинни. — Я должна. Мы на войне. Мы отвечаем друг за друга.

Она думает об Отряде Дамблдора, о тяжести надежды на лицах всех этих ребят. Это её война, её армия, эта комната, полная детей, которые верят ей на слово. Она должна быть храброй, неуязвимой, потому что в следующий раз это будет не Снейп. Это будут Кэрроу, Беллатриса, Том.

— А дети из Отряда Дамблдора? — тихо спрашивает Невилл, пристально глядя на неё. — Они тоже должны сами себя защищать?

Это ранит.

— Нет, — хрипло произносит Джинни. — Нет. Они просто дети.

— Ты тоже была ребёнком, — мягко говорит Луна.

Джинни замирает. Она понимает, что имеет в виду Луна, но ведь она никогда ни с кем не говорила о дневнике — ни с Луной, ни с Демельзой, даже с Гарри. Та девочка исчезла, похороненная под грудами камней и полом Тайной комнаты. Никто даже не заметил, как она ушла. Джинни не может вернуть её сейчас, когда ей больше всего нужна храбрость.

— Уже нет, — говорит она. Голос немного дрожит.

Всё тело кричит ей: уйди, отвернись, схвати метлу и исчезни. Поэтому она быстро поднимается, прежде чем Луна успевает что-нибудь сказать.

— Я пойду спать.

Невилл вскидывает на неё взгляд; на лбу у него залегают тревожные складки.

— Джинни…

— Пожалуйста, — просит она.

Луна похлопывает Невилла по руке, и тот сдаётся, опускаясь обратно на диван.

— Завтра мы будем здесь, — мягко говорит Луна Джинни. — Невилл проводит меня до башни Когтеврана. — Она ненадолго умолкает. — Не будь к себе так строга, Джинни.

Джинни ещё долго остаётся в гостиной, глядя, как огонь догорает до золы.

***

В ту ночь Джинни лежит в кровати с балдахином, укутанная в гриффиндорские красно-золотые покрывала, и позволяет себе обдумать слова Луны. Когда-то Джинни была напуганной, доверчивой, беззащитной. Все последующие дни она потратила на то, чтобы превратиться в кого-то другого.

(Вот правда: можно быть никем — и всё равно быть храбрым. Можно бояться — и всё равно быть храбрым. Можно проиграть, обратиться в бегство, навлечь на себя все беды мира; можно стать и змеёй, и отравленным яблоком. И всё равно в груди останется место для храбрости. Таково наследие Годрика и его обещание.)

Я была ребёнком, — отчаянно думает Джинни. И впервые сквозь трещины в её броне пробивается что-то обнажённое и болезненное. Оно накрывает её океанской волной, волной горя. Мне было одиннадцать. Я хотела друга.

(Ты позволила мне причинить тебе боль, — сказал ей Том. Но она никогда не заслуживала боли.)

Джинни задёргивает тяжёлые алые пологи, закрывает лицо руками и плачет, пока не засыпает.

***

Всё заканчивается так: Фред — рухнувший в коридоре, но всё ещё улыбающийся. Тонкс — бесцветная и неподвижная, совсем не такая, какой была при жизни. Гарри — умерший и воскресший — обходит кругом Волдеморта в Большом зале и говорит о любви.

Джинни стоит над телом Волдеморта и впервые в жизни как следует его рассматривает. Она знает: детям будут сниться кошмары об этом человеке — о неестественно бледном лице, красных глазах со зрачками-щелями, о жестокости, навсегда застывшей в резкой линии рта. Но страхи Джинни старше и тише. Опасность Тома заключалась в его смехе, доброте, изгибе улыбки. Тело перед ней чужое — так же, как она сама была бы чужой для него.

Дым рассеивается, пыль оседает. Джинни отворачивается от Тома Реддла и идёт домой.

***

— Крестражей было семь, — говорит ей Гарри.

Они сидят за кухонным столом в Норе. Солнечный свет льётся в окна. Тысячу лет назад они планировали здесь свадьбу.

— Чаша Пуффендуй, диадема Когтеврана, медальон Слизерина. Змея.

Гарри растопыривает пальцы, разглядывает руки, а потом поднимает взгляд и встречается с ней глазами.

— И дневник Реддла.

Это почти ничего. Джинни всегда знала где-то глубоко в костях, что в тёмном притяжении дневника было нечто большее, чем обычная тёмная магия. Но знание того, что она не сошла с ума, приносит спокойствие. Она не выдумала всё это. Не была глупой дурочкой, которую обманула книга. Неожиданно ей становится легче оттого, что у всего этого горя теперь есть название.

А потом её настигает смысл сказанного. Гарри сказал, что крестражей было семь, и назвал шесть. Теперь он сидит напротив, живой и настоящий, а Джинни вспоминает его безвольное тело в руках Хагрида, съехавшие набок очки.

— И ты, — говорит она.

Гарри кивает и машинально трёт шрам. Джинни сомневается, что он вообще замечает за собой этот жест. Она смотрит на него, и в ней отзывается что-то смутно знакомое.

(Что происходит с тобой, когда так долго живёшь с чужой душой? Один мальчик вошёл в лес, а другой вышел оттуда. Кто этот незнакомец в зеркале, вернувшийся к себе?)

Она чуть не предлагает ему поговорить, если захочет, но сама пока к этому не готова.

— Я чувствовала то же самое, — говорит она вместо этого. Она уже далеко от той девочки, что огрызнулась на Гарри на площади Гриммо: «Везёт тебе». — И сейчас чувствую.

Ей хочется сказать больше. Что после Тайной комнаты она каждый день просыпалась с пустотой внутри, словно за рёбрами зияла пещера. В хорошие дни ей удаётся хоть немного заполнить её радостью от забитого гола, ветром в волосах, удачной шуткой. А в плохие дни она скучает по этой пустоте, по успокаивающему чувству, по тихому восторгу от того, что кто-то знает тебя целиком.

Джинни не говорит ему этого, но думает, что, может быть, когда-нибудь расскажет.

***

Макгонагалл набирает всех, кого только может найти, чтобы восстановить Хогвартс. Джинни присоединяется к добровольцам. Она стоит среди груды камней и обломков и смотрит, как солнечный свет пробивается сквозь обнажившиеся деревянные балки.

— Школа сильно повреждена, — говорит Макгонагалл. Морщины на её лице становятся глубже. — К сожалению, основатели не оставили описания чар, с помощью которых были заложены фундаменты. Придётся использовать всё, что найдём в библиотеке, а потом применить современные чары.

— Тогда нужно всё записать, — выпаливает Джинни, сама удивившись своим словам.

Макгонагалл смотрит на неё. Джинни расправляет плечи, чувствуя на спине тёплую тяжесть чужих взглядов.

— Если это когда-нибудь повторится. Чтобы мы не забыли.

Макгонагалл пристально смотрит на неё, а затем коротко кивает.

— Отличная мысль, мисс Уизли, — произносит она таким тоном, будто вот-вот добавит десять очков Гриффиндору. — Вот участки, требующие немедленного ремонта…

Джинни помогает Луне и Невиллу восстановить разбитые теплицы. Невилл пересаживает растения, а Луна осторожными, размашистыми движениями палочки соединяет осколки стекла. Джинни тем временем выдёргивает сорняки и записывает всё в свой маленький зелёный блокнот: какие заклинания они применяли, как растут растения, копии чертежей, которые Дин так тщательно для них нарисовал. С каждым новым словом перо в её руке становится легче.

***

Трубы в женской уборной на втором этаже нужно починить, и никто не удивляется, когда Джинни вызывается помочь, прихватив метлу.

Когда она открывает дверь, руки у неё дрожат лишь слегка. Большая часть потолка обвалилась; раковины засыпаны камнями и обломками, зеркала разбиты. Плаксы Миртл не видно и не слышно. Джинни думает: может, ей наконец удалось сбежать отсюда в какое-нибудь более гигиеничное место. Повезло ей.

Когда Джинни пытается включить кран, раковина лишь беспомощно хрипит. Но маленькая золотая змейка всё ещё на месте, ярко поблёскивает на ручке крана. Джинни глубоко вдыхает и издаёт сдавленное шипение.

Она легко сползает вниз, но туннель внутри кажется меньше, чем она помнит. Приходится пригибаться, пробираясь мимо гладких каменных стен; по затылку бегут мурашки. Джинни дышит ровно и крепко держит метлу, минуя смутно знакомые места: груду камней, которую Рон отодвинул много лет назад; место, где она споткнулась и упала на шершавый камень. Колено на мгновение пронзает призрачная боль.

Джинни чувствует Тайную комнату, едва переступив порог. Здесь воздух прохладнее, а теснота туннеля исчезает под высокими сводчатыми потолками. Ряды колонн уходят в темноту. Вокруг одной из них безжизненно обвился огромный жуткий скелет василиска; белые рёбра блестят, словно зубы, позвоночник перекручен и неподвижен.

— Люмос максима, — твёрдо произносит Джинни.

Комнату заливает свет, и тени разбегаются по углам. Теперь она видит детали, о которых успела забыть: изумрудный блеск глаз у резных змей, чёрно-белый узор плитки, на которую она рухнула, прижавшись щекой к холодному полу.

Джинни понимает, что дрожит. Кажется, будто всё происходит с кем-то другим — с другой Джинни Уизли, которая стоит на её месте и целеустремлённо идёт к центру комнаты. Здесь она очнулась много лет назад, с руками, испачканными чернилами. Джинни опускает взгляд и почти ждёт, что увидит промокшие туфли.

Но камень чист, ноги сухие; на полу лежат лишь несколько выпавших клыков василиска — огромных, словно жемчужины. Ничто не говорит о том, что она когда-либо бывала здесь. Нет ни Фоукса, ни Гарри. Ни Тома.

Джинни выдыхает. Она не знает, чего ожидала. Может быть, какого-нибудь доказательства: отметины, шрама, чего-то своего, что она оставила здесь. Чего-то большего, чем пустая комната и старые кости.

Она долго медлит, прежде чем поднять один из выпавших клыков и бережно убрать его в сумку. Потом берёт метлу.

Здесь больше нечего искать.

***

На южной стене Хогвартса, обращённой к Чёрному озеру, высечен мемориал. Он отбрасывает тень на белый мрамор, где лежало тело Дамблдора. На стене сияют сотни имён: все погибшие во Второй магической войне — домовые эльфы, магглы и волшебники. «В память о них», — торжественно произносит Кингсли, а вокруг щёлкают камеры, словно вспышки фейерверков.

После церемонии Джинни стоит рядом с Джорджем, держась с ним за руки. Её пальцы белеют на имени Фреда Уизли. Она думает об улыбавшемся мальчишке, который обещал подарить ей сиденье для унитаза.

Чтобы помнить.

***

Той ночью Том наконец появляется у неё в комнате в Норе. Он сидит в ногах её кровати, скрестив ноги. В одиннадцать лет он казался ей невероятно взрослым; в шестнадцать выглядит просто мальчиком.

— Значит, ты ходила меня искать. — В улыбке Тома видны зубы.

Джинни не улыбается в ответ.

— Мне не нужно тебя искать, — спокойно говорит она. — Я знаю, где ты.

— И где же?

Джинни думает о проколотом дневнике, сморщенном трупе Волдеморта и безвольном теле Гарри в руках Хагрида. О пустой Тайной комнате. О блокноте, полном слов.

— Мёртв.

Том закатывает глаза — обиженный подросток.

— Кажется, мы это уже обсуждали. Теперь я часть тебя, Джинни. Ты не можешь меня убить.

— Ты всё ещё не понял? — Джинни прищуривается. — Ты не часть меня. Я никогда тебе не принадлежала. Ни тогда, когда мне было одиннадцать, ни сейчас.

Том соскальзывает с кровати и направляется к ней, останавливаясь у самой подушки. В свете лампы видно, как его очертания расплываются.

— Конечно, часть, — говорит он. Теперь он раздражён; красивые черты искажает гнев. — И всегда буду. Я любил тебя, Джинни, когда больше никто…

Джинни вспоминает картины Луны, соединённые золотыми звеньями; вспоминает, как мать перекричала Беллатрису в Большом зале, и крошечные имена, навеки высеченные в каменных стенах Хогвартса. Фред улыбается ей на фоне взрывающихся фейерверков.

Всё возможно, если у тебя хватает дерзости.

— Это никогда не было любовью, — говорит она и тянется под подушку за клыком василиска.

Том исчезает без сопротивления. Его тень так же быстро и тихо покидает жизнь Джинни, как когда-то незаметно в неё прокралась. Она просыпается в солнечном свете, на чистых простынях; нет ни чернил, ни тёмной, липкой субстанции, которая, по словам Гермионы, вытекала из крестражей. Изогнутый белый клык всё ещё лежит в ящике, ровно там, куда Джинни положила его накануне вечером.

(И снова вспомните, с чего всё началось.)

***

Гарри находит её в саду. Она лениво кружит на метле между деревьями. Он растягивается на траве и наблюдает за ней; солнечный свет золотит его очки.

Наконец Джинни приземляется и подходит к нему.

— Привет, — говорит Гарри. — Мама тебя ищет. Что-то про запись на СОВ.

— И ты пришёл сюда за мной?

— Да ты шутишь? — ухмыляется Гарри. — Я тоже пришёл сюда спрятаться.

Джинни смеётся; в груди у неё разливается тепло. Она опускается на землю рядом с Гарри. Сухая летняя трава колется в голые ноги. Несколько минут они молча лежат рядом, глядя, как над ними медленно плывут облака. Земля согревает их спины.

Гарри не стал расспрашивать, когда она попросила помочь открыть Тайную комнату. Он лишь показал ей, как издать сдавленное шипение, и посоветовал позвать Рона. Может, он что-то заподозрил. Может, догадался. А может, просто доверил ей то, чем мог поделиться.

Кого ты видишь? Кого хочешь увидеть?

Все эти девочки, тщательно созданные оболочки, все версии себя, которые Джинни теряла и находила снова. Гарри смотрит на неё так, будто видит всё это — и что-то ещё. Неизвестную величину, которую стоит разгадать. Он знает о ней не всё, но, если бы она позволила, задал бы правильные вопросы.

Она переворачивается на бок, лицом к Гарри. Они лежат так близко, что она чувствует тепло его руки у своей.

Их взгляды встречаются. В них — неуверенность.

Ты уверена?

— Спроси меня о чём-нибудь, — обещает она.

Гарри улыбается.

***

Джинни не возвращается в Хогвартс.

Всё лето она ездит на отборочные матчи лиги между похоронами, а теперь у её лучших чёрных туфель протёрлись подошвы, и перед ней веером лежат сияющие письма с предложениями: «Балликассл», «Эпплби», «Фалмут», «Холихед». Будущее манит золотым блеском, а Джинни всегда умела добиваться желаемого.

К тому же в глубине души она знает: с Хогвартсом покончено. Уроки, которые мог преподать ей старый замок, похоронены вместе с телом Фреда, лесной землёй и полом Тайной комнаты. Пусть Гарри и Рон идут в авроры, Гермиона покоряет Министерство, Луна отправляется за границу в погоне за чудесами. Джинни хочет вот этого: рёв трибун, квоффл в руках, весь мир у её ног. Хочет понять, на что способно её тело, когда она сама им управляет: чудеса мышц, сухожилий и костей.

Вот её жизнь теперь: крошечная квартирка в Холихеде, пробуждение с Гарри, запутавшимся в её простынях; они брызгают друг в друга зубной пастой в тесной ванной перед работой. Она помогает Джорджу в магазине — даёт советы, шутит, непрерывно отпускает саркастические замечания, — а когда он не видит, запускает фейерверки в подсобке. Письма от Луны приходят со всех концов света. Джинни повесила карту и отмечает на ней булавками места, откуда приходят письма, — и смотрит, как постепенно заполняется весь мир.

И вот это тоже: день матча, рёв толпы, мир, взрывающийся зелёно-золотыми цветами «Гарпий». На улицах к ней подбегают болельщики. Маленькие девочки прижимают к груди обложку журнала «На какой метле?» с Джинни на обложке; мальчики носят футболки с фамилиями Уизли, а потом Поттер на спине.

Гарри вырезает из «Пророка» все статьи о «Гарпиях» и прикалывает их к стене. Закончив, целует Джинни — медленно, тепло, уверенно, словно времени у них целый мир. И, может быть, так оно и есть.

***

Зелёный блокнот понемногу заполняется. Страницы тяжелеют от записей о тактике квиддича, копий маминих схем для вязания и первых попыток Тедди выводить буквы и фигуры своим крупным, детским почерком.

Джордж заглядывает к ней — «сунуть нос не в своё дело, — говорит он, — должен же кто-то» — и перелистывает блокнот. Минует рецепт куриного пирога, который нацарапал Рон, и доходит до чистых страниц. Блокнот пропадает на несколько дней, а потом возвращается с вложенной фотографией: Фред, Джордж и Джинни на чемпионате мира, все трое улыбаются одинаковыми улыбками, а их щёки размалёваны зелёной, красной и золотой краской.

Джинни позволяет себе поплакать двадцать минут, а потом аккуратно вклеивает фотографию и накладывает на неё сохраняющие чары. Приятно оставить на бумаге что-то настоящее.

***

Имена — это магия. Имена обладают силой. Джинни, дочь Артура, знает это лучше многих. Джиневра — имя, происходящее от итальянского названия старой королевы Гвиневры, которая полюбила не того, кого следовало, и своими проступками обрекла целое королевство на гибель.

Когда приходит время, Джинни называет старшего сына Джеймсом, а второго — Альбусом. Дочь она называет Лили — в честь бабушки, с которой ей не доведётся встретиться, — и Луной, в честь крёстной, которая всегда будет рядом. Джинни хранит карту с булавками, отмечая на ней все места, где побывала Луна. Когда Лили подрастёт, она ей её покажет.

— Смотри, — скажет Джинни дочери. — Смотри, как много мест ждёт тебя впереди.

***

Когда Лили исполняется два года, Джинни оставляет детей на попечение матери и Гарри — они отлично справятся — и возвращается в квиддич. До чемпионата мира ещё два года, а Джинни пока не готова отказаться от тринадцатилетней девочки, которая с раскрытым ртом наблюдала за игрой с трибун и думала: Я хочу этого.

Тренироваться с Гвеног снова непросто, но приятно. Джинни заново учится чувствовать, как её тело напрягается, тянется, движется. Ей нравится физическая нагрузка, нравится возвращаться домой уставшей и с ноющими мышцами, садиться ужинать с Гарри и слушать, как прошёл день Джеймса в школе. Ей нравится видеть семью в ложе на матчах «Гарпий»: Альбус закутан в зелёно-золотой шарф, Лили крепко прижата к Гарри, все они улыбаются и болеют за неё.

Сборная Англии начинает отбор игроков на чемпионат мира. Гарантированных мест не бывает — не на международном уровне, — но Джинни уверена, что получит шанс. Она давно этим занимается; на каминной полке стоит целая коллекция сверкающих наград, и она доверяет собственному мастерству. Сейчас ей нужно только одно: возможность доказать себя.

Письмо так и не приходит.

***

— Вы, должно быть, шутите.

Гнев горчит на языке, как кофейная гуща. Джинни сужает глаза и даёт ему настояться.

— Боюсь, нет. — Суперинтендант Управления квиддича Англии — высокий худощавый мужчина. Он откидывается в кресле, опираясь локтями о массивный дубовый стол; голубые глаза бесстрастно поблёскивают. — Как мы и писали, английская команда оставляет за собой право отбирать игроков на предварительные испытания по своему усмотрению. Ваш длительный перерыв…

— По вашему усмотрению? — перебивает Джинни; раздражение в ней вспыхивает всё сильнее. — При всём уважении, суперинтендант, в списке есть игроки с куда меньшим опытом и более скромными результатами. Не понимаю, кому станет лучше оттого, что вы не дадите мне хотя бы попробовать.

— Миссис Поттер. — Голос у него мягкий и размеренный. Джинни ужасно, ужасно хочется проклясть его. — За последние шесть лет вы трижды надолго уходили из спорта. Думаю, вы понимаете, какую обузу это может создать для команды… для страны… если вы, э-э, снова возьмёте перерыв.

— Да, чтобы родить детей, — отвечает Джинни — и тут её осеняет. — Вы хотите сказать… что дело именно в этом? Вы боитесь, что я снова забеременею, и поэтому даже не даёте мне пройти отбор?

— Конечно нет, — сладким голосом отвечает он и позволяет лжи повиснуть между ними.

— Не могу поверить, — рычит Джинни. Сердце колотится в груди. Она резко отодвигает стул, собирая вещи. Дойдя до двери, оборачивается и видит, что суперинтендант спокойно наблюдает за ней — ничуть не растерянный.

— Вы ещё пожалеете, — бросает она и хлопает дверью, решив сделать так, чтобы он пожалел.

***

Гарри накладывает на кухню «Муффлиато» и даёт ей выпустить пар. Джинни яростно хлопает дверцами шкафов, опрокидывает кружки и осыпает всех проклятиями, достойными Фредова одобрения.

— Господи, какие же они все грёбаные придурки, — наконец говорит она, падает на стул и зажимает пальцами переносицу. Она вымотана и раздавлена. — Это просто несправедливо.

Гарри опускается на стул рядом. Она чувствует его присутствие, его рука начинает медленно, успокаивающе поглаживать её по спине кругами. От прикосновения у Джинни щиплет глаза, а в горле встаёт ком.

— Что бы ты ни решила, Джин, — тихо говорит Гарри. В его словах звучит невысказанное обещание: несмотря ни на что.

Джинни долго молчит.

— Допустим, я захочу запустить нюхлера ему в кабинет.

Гарри тихо фыркает.

— Уверен, отдел авроров закрыл бы на это глаза.

— А если я превращу их коридор в болото?

— Напишу Джорджу.

Джинни со смешком шмыгает носом, вытирает глаза и моргает, пытаясь их открыть. На кухне небольшой беспорядок. Она не устраивала случайной магии с тех пор, как ждала Джеймса, но теперь кофейная кружка лежит на полу, залив заголовок. УЗМ ГАМ КОНВЕ С ДЛЯ 833-Й СЕСС…

Джинни смотрит на кляксу и не может отвести взгляд.

— Допустим, я захочу сделать кое-что другое.

Гарри прослеживает её взгляд до пятна кофе и рядов газетного текста. Одна его тёмная бровь приподнимается.

— Осторожнее, Уизли, — говорит он, хотя они оба знают, что осторожность редко ей свойственна.

Джинни ухмыляется и тянется за пером.

***

Вот и ещё одно начало: женщина, блокнот и перо, обмакнутое в чернила.

Джинни обращается к другим: к бывшим игрокам, к женщинам, у которых появились дети и которые вдруг оказались отстранены от матчей, рекламных контрактов и спонсорских сделок. К игрокам, отказавшим влиятельным людям в недвусмысленных предложениях и в одночасье вылетевшим из состава.

(Женщины разговаривают. Вот в чём суть. Это же шутка, правда? Женщины никогда не затыкаются. Джинни и сама была болтушкой, слишком популярной для собственной пользы. Она знала, какую силу имеют разговоры в школьных туалетах и раздевалках — доверительные признания и шёпот предупреждений. Остерегайся его. Не ходи одна. Найди хорошего адвоката.)

Она слушает, задаёт правильные вопросы и всё записывает.

***

Через шесть месяцев статья выходит на первой полосе спортивного раздела «Пророка». Гарри раскрывает газету за кухонным столом. Он сияет от гордости — так же, как когда-то за завтраком читал вслух результаты матчей «Гарпий».

— «Профессиональный квиддич подводит своих игрокинь», — внимательно читает он. — Автор…

Он улыбается ей.

— Джинни Поттер, автор «Пророка».

(Джинни лично отправляет копию суперинтенданту Английской квиддичной лиги. Вместе с цветами.)

***

Футболку сборной с фамилией ПОТТЕР на спине вставляют в рамку и вешают на стену рядом с карточкой Гарри из «Шоколадной лягушки» и газетной заметкой о том, как семнадцатилетняя Джинни Уизли стала запасной охотницей «Холихедских гарпий».

***

Слова обладают силой. Слова — это магия. Джинни знает это лучше многих.

Она старается использовать собственные слова как можно лучше и пишет о людях, которым больше некому рассказать свою историю. Она строит на этом карьеру: пишет о матчах и чемпионатах, да, но также — о людях, стоящих за игрой. О загонщиках, получивших травмы мозга от бладжеров, снова и снова ударявших им по голове; о женщинах-тренерах, которых обходят при каждом повышении; даже о вейлах — талисманах болгарской команды, — которые пели и танцевали до крови на ногах за гроши.

Джинни штурмом, кокетством и хитростью пробирается в раздевалки, на фабрики мётел и на мероприятия с красными дорожками. В руке у неё неизменно маленький зелёный блокнот. Стоит ей почуять что-то интересное, как она прислушивается к интуиции и берёт след.

Проходят пять лет, десять. Гарри время от времени приезжает в Хогвартс читать лекции, а Джинни спускается в Хогсмид, чтобы встретить его и забрать Джеймса, Альбуса и Лили. Потом они всей семьёй поднимаются на территорию школы навестить Невилла в теплицах.

Джинни иногда ходит и на матчи по квиддичу в Хогвартсе — официально, чтобы ответственно освещать детский спорт, но ещё и потому, что каждый раз её охватывает тайный, радостный трепет, когда она снова ступает на поле, где впервые научилась искать себя.

(Когда они с Гарри впервые появляются в профессорской ложе, по трибунам пробегает шёпот: «Это она?» и «Не может быть». Испуганная девочка в мантии с зелёной отделкой сбегает наверх и суёт им в руки перо с бумагой, бормоча что-то невнятное.

Джинни с улыбкой смотрит на мужа.

— Ну что, Поттер, ты всё ещё нарасхват? Я думала, ученики уже привыкли к тебе.

— О нет, — отвечает он. Уголок его рта приподнимается; ему явно нравится происходящее. — Они пришли ради тебя.)

***

У женщины в зеркале вокруг глаз и рта собрались морщинки от смеха; среди рыжих волос Уизли блестят серебряные пряди.

Добрые незнакомцы любят говорить детям Джинни, что те точь-в-точь похожи на родителей.

— Глаза у тебя мамины, — говорят Джеймсу; восхищаются зелёными глазами и чёрными волосами Альбуса; улыбаются и отмечают, что Лили унаследовала цвет волос Прюэттов, рыжину Уизли и улыбку Эванс.

В такие моменты Джинни хочется выхватить детей из чужих рук. Из всего, что она им передаст, волосы, глаза и фамилия — самое малое.

— Ты — это ты, — говорит Джинни дочери, когда незнакомцы пытаются разобрать её на части: на осколки Поттеров и Уизли, живших до неё. — Не я, не Лили Эванс, не твои ошибки, не твоя репутация и не фамилия. Ты принадлежишь самой себе, и никто никогда не сможет тебя у тебя отнять.

***

Когда свет уже погас, Джинни отложила работу на вечер, а Гарри убрал последние тарелки после ужина, дети Поттеров забираются к родителям на колени и требуют сказку на ночь.

Гарри рассказывает им о настоящем: о трёхголовых собаках и детёнышах драконов, чихающих огнём, о золотых яйцах и русалках, дружбе, храбрости и магии.

Джинни придумывает сказки, складывает их из ничего, вызывает к жизни чувства, места и сюжеты. Она рассказывает детям о единорогах и игроках в квиддич, путешественниках и принцессах.

— А что случится в этой сказке? — спрашивает Лили, широко раскрыв глаза.

И Джинни отвечает:

— В этой сказке принцесса сама отмыкает замок и спускается по всем каменным ступеням. А потом выбрасывает ключ в окно и становится подругой дракона.

Лили Луна растёт, слушая о сотне разных принцесс и простых девочек, которым доступны тысяча и один способ спасти себя.

Плохие дни всё ещё случаются. Будут случаться всегда. Но за девятнадцать лет, залитых солнечным светом, они становятся всё реже и всё дальше друг от друга. Джинни находит новые средства от всех бед: утро, проведённое за поиском седых волосков в щетине Гарри; тёплое удовлетворение от собственного имени под статьёй; стены дома — их общего дома, — наполненные магией, смехом и любовью.

Когда тени становятся резкими и знакомыми, когда у неё заканчиваются чужие истории, Джинни берёт перо и пишет свою.