Глава 1: 1.

Джинни Уизли снилось, что она просыпается в Тайной комнате, а Гарри — с нимбом из золотого сияния феникса — возвращает её к жизни. Можно было бы цепляться за этот образ, когда тени вокруг шуршали страницами, но вместо этого Джинни крепко зажмурилась. В прошлый раз, когда обаятельный темноволосый мальчик стал для неё целым миром, он поглотил её целиком.

Люциус Малфой спрятал дневник Тома Реддла — куда бы вы думали? — в учебник Джинни по трансфигурации. Спустя годы она поняла это и решила, что ложь вышла весьма подходящая.

Джинни изливала душу книге, и та изливала её в ответ. Джинни не могла понять, где книга прячет разум, зато книга видела её. Её разум был спрятан в Джинни: душа Тома Реддла унция за унцией перетекала в маленькое тело девочки. Книга видела её. Тень самоуверенного мальчишки думала, что видит её насквозь.

Летом после первого курса Артур учил Джинни разбирать машину и собирать её обратно. Джинни вытирала о комбинезон и грубую белую рубашку руки, перепачканные машинным маслом. Мать закатывала глаза и пронзительно отчитывала её, а Джинни улыбалась. Ей нравилось знать, откуда берутся пятна. Ей нравилось знать, как заставлять вещи летать.

Мать старалась ходить вокруг неё на цыпочках, но терпеливое молчание никогда не было сильной стороной Молли. Да и Джинни не этого от неё хотела. Тихая, нерешительная, осторожная Молли лишь заставляла Джинни чувствовать себя ещё более хрупкой. В первое утро, когда мать сорвалась, сунула ей грязную посуду, принялась причитать из-за спутанных волос, Джинни почувствовала, как внутри поднимается тепло и поддерживает её. Она обхватила это грубое, яростное чувство ладонями и крепко сжала.

Ей было одиннадцать — почти двенадцать. Или нет? Теперь, когда годы Реддла так долго прожили в её теле, принадлежали ли они и ей тоже? Семнадцать лет мальчика-призрака или десятилетия, проведённые им в заточении между страниц? Когда Джинни взрослела, ей было трудно отделить раздражение Реддла из-за бумажной клетки от собственной ярости на удушающую заботу матери и проторённых братьями путей. Она спотыкалась, пытаясь идти по их следам, пока совсем не потеряла их из виду.

И имело ли вообще смысл считать годы, если Джинни умерла и вернулась, сама спустилась к своей водяной могиле и очнулась на холодной земле?

Джинни писала на стенах замка куриной кровью. Сдерживала слёзы, отстирывая мантию, которую не помнила испачканной в красном. Хогвартс косился на Гарри, шептался о Наследнике Слизерина. В животе Джинни свивались змеи. Она была седьмым ребёнком в бедной семье. Ничего ей не принадлежало по праву наследования.

Джинни и Чарли подолгу гуляли по полям и топям вокруг Норы. Они говорили о полётах. Стоило им встать на солнце и поднять глаза к небу, Джинни видела в брате отца. Чарли был весь загорелый, дикий, а отец — весёлый бюрократ-недотёпа; но иногда сходство ослепляло. Они оба умели находить красоту в местах, от которых остальные отворачивались, и оба любили всё опасное, что могло летать.

Джинни думала, что Чарли и отец любят полёты за виды, новые ракурсы, за горизонт, который открывается со всех сторон.

А ей хотелось узнать, как оставить землю далеко внизу.

Рон называл Джинни болтушкой, говорил, что она никогда не замолкает. Целый год она писала призрачному другу, потому что рядом не было никого, кто стал бы её слушать.

Разве она ещё не встретила Луну? Это случится позже — после того, как Джинни упадёт и поднимется вновь, когда она научится замечать одинокие души? Когда поймёт, как важен тот, кто читает всё вверх ногами и верит в невидимое? «Не доверяй вещам, если не знаешь, где у них спрятан разум», — слышала Джинни голос отца. Но Луна не доверяла ничему. Вернее, доверяла всему.

Башню Когтеврана охраняли только загадки, поэтому Джинни приходила туда навестить Луну. Когтевранцы в какой-то мере понимали междисциплинарный подход к учёбе и лишь любопытно поглядывали на неё. В углу часто сидел слизеринец — почти так же часто, как Джинни сворачивалась клубочком в кресле. Рядом с когтевранкой он ослаблял зелёный галстук. Их головы склонялись над исписанными листами; жажда открытий подпитывала стремление добиться своего.

Будучи младшей из семи детей, Джинни любила внимание, но ненавидела, когда с ней нянчились. Она создала себя из острых, негромких замечаний и насмешливого сочувствия. Умела смеяться одним уголком рта. Иногда она приписывала свой дар слова́м тому, что часть её души выгорела на страницах, пропитанных ядом василиска. В другие дни — в более мягкие дни — она объясняла эту лёгкость шумом за столом Уизли: там приходилось одновременно поддерживать шесть разговоров. Или редкими тихими послеполуденными часами с Биллом, когда она слушала, как он бормочет себе под нос свои стихи.

Первого мальчика Джинни поцеловала на четвёртом курсе. Это был не Гарри Поттер, и он ей не был нужен.

За годы Гарри лишь мельком замечал её: застенчивая младшая сестра Рона; безвольное тело на полу Тайной комнаты, которое ему пришлось спасать; пылающие волосы и взгляд, ослепившие его на шестом курсе. Каждый из них думал, что любит огонь внутри другого. И так оно и было: Джинни вспыхивала гневом — на Флёр, на Рона, на него; горела страстью и неслась по небу, а волосы развевались за спиной.

Но связь, которая в итоге продержалась, нашлась в тенях внутри них обоих. В каждом было что-то уродливое. Каждый по-своему был Реддлом, возрождённым заново.

И Джинни, и Гарри сделали то, чего не смог Волдеморт: умерли и вернулись. Гарри пожертвовал собой — львиная смерть подарила ему ягнёнка при рождении. Джинни воскресла в Тайной комнате от удара клыка по отравленному дневнику, но тогда она не переродилась. Выйдя из комнаты, она была такой же тенью, как отчаянный призрак Тома Реддла.

Её вернули к жизни не героизм Гарри, не отчаяние Рона, не материнская любовь и не туалетный юмор братьев — хотя туалетное сиденье помогло. Нет. Ночами Джинни глубоко дышала. Плакала. Заново училась гневаться. Тайком пробиралась наружу и по очереди брала метлы каждого брата. Поднималась в небо и сама возвращала себя к жизни.

Люциус спрятал дневник Реддла в учебнике по трансфигурации, но не он превратил Джинни в кого-то другого. Джинни помнила. Знала: эта её версия не нова. Как она шипела на Малфоя в «Флориш и Блоттс». Как с шести лет крала у братьев метлы и взмывала в небо. Как в десять бежала за «Хогвартс-экспрессом», крича, смеясь и плача.

Том украл у неё кусочки и ещё кусочки: часы, чувство безопасности, чистоту рук. А затем вложил в неё что-то своё: мягкий голос, ритм фраз, который годы спустя тяжело ложился ей на язык, тьму, пронизавшую мышечные волокна, пищу для дементоров, чтобы те могли жадно вцепиться и сосать. Он крал и наполнял её собой. Реддл думал, что украл её целиком, но она помнила.

Иногда Джинни и сейчас говорила его голосом. Но слова были её — мудрые и глупые, с ярким чёрным юмором и меткой нежностью. Это были не слова Реддла. Джинни никогда ему не принадлежала. Он был вором, а она украла себя обратно.

Джинни Уизли ценила страх. Хотела внушать страх другим. И боялась сама. Долгое время она считала, что из-за этого недостойна Гриффиндора.

Гарри вывалился из портключа, рыдая над телом Седрика. В недрах дома номер тринадцать на площади Гриммо он бушевал — злой, но больше всего испуганный, больше всего отчаявшийся, — пока Джинни швыряла в дверь зала для собраний бомбы-вонючки и подслушивала. На тыльной стороне ладони у Гарри были вырезаны слова. Он кричал, когда погиб Сириус. Он учил детей сражаться в Выручай-комнате, потому что знал: иногда мир требует, чтобы ты бился за себя. Он знал это по зеркалу, возле старой змеиной кожи, в кругу дементоров у замёрзшего озера, на кладбище.

Страх был сокровищем Гриффиндора. Без страха не бывает храбрости.

Джинни думала, что её страх — это шрам Реддла, оставленное им уродство, ночная дрожь. Она стояла в Отделе тайн, в Большом зале, в собственной коже; дыхание дрожало в груди. Но рука с палочкой оставалась твёрдой.

У Гарри были черты Реддла, глаза матери, храбрость отца — и его упрямое предубеждение. У Джинни были материнские волосы, дерзость её факультета и уродливое эхо юной души Тома, звеневшее внутри. Все они состояли из частиц поколений, живших до них.

Но руки у Джинни были её собственные — спокойные и твёрдые.

Когда Джинни заговорила перед толпой учеников и назвала их Отрядом Дамблдора, она дала ему имя, которого больше всего боялось Министерство. Ей казалось, что умение понять силу такого названия — очень по-гриффиндорски.

Когда Гарри пришлось выбирать между миром и Джинни, он выбрал мир. Он ушёл — Рон и Гермиона шли у него за спиной, следом, рядом, — чтобы спасти его.

Джинни осталась. У мира было много мест, где можно стоять, и это место принадлежало ей. Она, Луна и Невилл вместе сели на «Хогвартс-экспресс». Пустые купе насмехались над ними.

Из троих оставшихся Джинни пыталась понять, кто же она такая.

Лидер — яркая и порывистая, с тёмными отпечатками злодея под кожей? Рядом с ней — верный помощник с одной стороны и блистательная молодая женщина с другой. Она стоит в Выручай-комнате и учит детей сражаться. Чувствует себя могущественной, избранной, обречённой.

В тот миг Джинни Уизли оказалась ближе всех к пониманию жизни Гарри Поттера. И только Гарри, возможно, когда-нибудь поймёт, каково это — жить в коже, захваченной другим.

Или она просто Уизли из их троицы: рыжая, физически сильная, под стать героической судьбе Невилла и тому, как легко он нёс утраты и жертвы; под стать странному, пылающему уму Луны и её бездумной доброте?

А может, умница — она, с её хитроумием, словами и умением носить разные маски? Но её ум был куда менее добрым, чем у Гермионы, и лучше подходил для этой партизанской войны в священных стенах замка.

Или эта троица, совсем не золотая, была чем-то иным? Трое неизбранных: отвергнутый крестраж и последняя Уизли; храбрый, сломленный запасной Мальчик-Который-Выжил; чудаковатая девочка, терявшая туфли и имевшая больше друзей среди фестралов, чем в собственной гостиной.

Джинни собирала армию в Выручай-комнате — с материнским талантом говорить громко, красноречием Реддла и пылкой страстью Гарри — и гадала, не она ли героиня этой истории.

Она оставляла на стенах надписи об Отряде Дамблдора, продолжая набирать людей. Заколдовала чихи так, чтобы они кружили вокруг головы Эмикуса; поселила шёпот в искривлённые уши Алекто; зачаровала коридор так, чтобы всякий обладатель Тёмной метки проваливался на самый верх Хогвартской башни. И тогда ей начинало казаться, что они вовсе не запасные победители Гарри, а наследники близнецов — близнецов и Ли Джордана, возродившихся в военное время. Уж Пивз-то точно был на их стороне: он носился по коридорам с воплями и сбрасывал Снейпу на голову шарики с пудингом.

Они вваливались в Выручай-комнату, усталые, отчаянные, покрытые пылью и смеющиеся. Невилл, когда-то представившийся «никем», обучал первокурсников простейшим лечебным заклинаниям и наносил мазь на их ушибы. Луна пускала искры из палочки, пытаясь создать какое-нибудь хитроумное новое заклинание. Застёгнутые на все пуговицы когтевранцы, постепенно расстёгивая эти пуговицы, придвигались ближе посмотреть. Джинни тренировала заклинание летучих мышей и прокладывала безопасные пути, пути отступления и планы сражений.

Возможно, они были чем-то совсем другим.

Луна привела к ним первого слизеринца — тихого, застенчивого и целеустремлённого мальчика, преданно любившего это место, которое его приняло. Пришли и другие. Немногие маглорождённые в зелёном и серебряном тоже вступили в отряд, но не только они. Среди новых участников была молодая девушка — яркая, проказливая, лучше всех умевшая придумывать изощрённые долговременные сглазы. Больше всего она напоминала Джинни близнецов: и безудержными проделками, и тем, как отводила испуганных одиннадцатилетних в сторонку и заставляла улыбнуться.

Джинни давала им чувство безопасности. Когда Луна сказала ей об этом, Джинни фыркнула. Младшая дочь древнего семейства — она не щит и не меч для кого бы то ни было.

В следующий раз Джинни наблюдала за ними, когда запустила заклинание летучих мышей в тренировочную куклу. Волосы развевались за её спиной, словно боевое знамя. На неё смотрели первокурсники, третьекурсник-хаффлпаффец, удивительно искусный в иллюзиях, и семикурсник-когтевранец, который произносил четыре слова в неделю, но всегда именно те, что нужны. Они расправляли плечи. Джинни давала им чувство безопасности. Помогала им обрести храбрость.

Гарри, Гермиона и Рон вернулись в Хогвартс через туннель из Хогсмида. Ветераны Хогвартса поднялись им навстречу; шрам к шраму, они приветствовали друг друга. Джинни осталась в стороне и смотрела, как герои присоединяются к толпе. Она завидовала им — и гордилась ими.

У них была история-приключение. У неё — история возвращения себе своего, мести и защиты. Она отвоюет эти коридоры, эти классы, это тело. Выжжет дочиста чувство, будто даже сейчас осквернена её грудина. Это её дом — ребристые каменные стены и рёбра, что защищают её хрупкие лёгкие. Всё это принадлежит ей, а тёмные мужчины всё тянутся к нему грязными пальцами. Они об этом пожалеют: клык пронзит сердце, огонь вспыхнет в животе, «Авада Кедавра» прозвучит в Большом зале.

Здесь смысл был в тьме. А причина — в свете. Смысл был в том, что первой профессией Джинни был полёт, а второй — писательство; что битва за Хогвартс стала лишь второй битвой за её собственную святую землю. Ладони у неё были испачканы: красной краской, чёрными чернилами, ядом василиска и сыростью холодного камня. Отмыть их дочиста она не могла. Да и не хотела. Поэтому сжимала руки в кулаки.

Для молодой девушки это была долгая борьба — убедить себя, что она заслуживает собственного тела. Этого тела: с карими глазами, веснушками, ухмылкой Джорджа и усмешкой Билла, с яростной материнской нежностью и отцовской любовью ко всему, от чего прочие отворачивались.

Долгая была борьба. И они победили.

Бузинная палочка, мантия, камень. Гарри заслужил их все, пока рос и становился мужчиной. Благословением был только один из них.

Перечитывая в тринадцать лет сказки Бидля, Джинни вдруг рассмеялась. Через гостиную Рон поднял на неё глаза — удивлённые, полные надежды; Гермиона смотрела встревоженно.

Неужели люди и правда думают, что для призраков, преследующих тебя по пятам, нужен волшебный камень? Джинни чувствовала, как Том читает через её плечо, сквозь глаза, изнутри. Его сочувствие и злоба.

Между уроками карточных фокусов у близнецов и поисками с Луной какой-то невидимой, неуловимой штуки в верхних коридорах — секрет, по словам Луны, был в том, чтобы выслеживать её по запаху фиолетовых макарон с сыром, — Джинни всё ещё слышала кап-кап-кап воды с высокого потолка Тайной комнаты. Она научилась отлично накладывать заглушающие чары и спала с задёрнутыми пологами. Ей не нужен был камень, чтобы призраки являлись в её сны.

Но Гарри сумел его выбросить. Выбросил камень, выбросил палочку — оставил себе мантию.

Джинни завидовала. Завидовала тому, что он смог отказаться от своих сил, в то время как она засыпала под гудение голоса Реддла в костях. Прошли годы, прежде чем она поняла: Гарри не потерял эти вещи — не больше, чем она сама.

Она находила его у окон или за разглядыванием старых фотографий. Он рассказывал ей о мальчике-маглорождённом, который так радовался волшебным фотографиям; о девушке, любившей прорицания; о крёстном, которого Джинни тоже знала и оплакивала. Она рассказывала ему свои истории: о беспокойном Сириусе на площади Гриммо, об обещаниях Фреда про туалетные сиденья. Они оба оглядывались назад.

Однажды Гарри заглянул к ней на завтрак и увидел, что она стоит на обшарпанной, залитой солнцем кухне своей первой квартиры и смотрит на чашку чая. Через час у неё было собеседование на офисную работу, а после обеда — отборочные испытания в команду низшей квиддичной лиги. Но запах утреннего чая напомнил ей затхлый запах страниц старых книг. Чай был слишком зелёным, неправильного оттенка для острых глаз Реддла — но достаточно похожим. Глупость какая, а она не могла вдохнуть.

Некоторые дни Гарри выглядел так же. Он неуверенно протянул к ней руку, а Джинни позволила ему обнять себя.

Люди таращились на Гарри на улицах. Теперь, когда он уже не был несовершеннолетним, не находился под доброжелательной опекой Дамблдора, уже не был Мальчиком-Который-Выжил, а стал Мальчиком-Который-Умер, Убил Его и Вернулся, — внимание прессы стало ещё невыносимее. Джинни пришла посмотреть новую серию передачи «Ну что, сваришь зелье?» — и кто-то разбил окно камнем. Пожиратели смерти не исчезают навсегда, даже если отрубить голове змею. Гарри уничтожил Бузинную палочку, но он оставался Гарри Поттером — Мальчиком-Победителем, — и это клеймо силы на лбу ему уже никогда не смыть.

Иногда они вместе прятались под мантией. Порой им обоим нужно было почувствовать себя в безопасности. В дождливые ночи они жались друг к другу под мантией и притворялись, будто даже смерть не может их коснуться.

Гарри оглядывался назад. Оглядывался. У него были глаза матери. У Джинни — зоркая хитрость брата и собственные призраки. Её смех напоминал смех Тонкс, в карманах прятались хитрое терпение Тома и ещё множество других вещей. Они тянули её вниз. Давали ей опору.

Они оба несли с собой старые смерти, продолжая идти вперёд. И шли. Джинни взяла за руку этого мальчика, спасшего мир. Его — а рядом девушка, в чьих костях жила тьма, чья гробница осталась позади, чья битва была выиграна. Джинни взяла его за руку и показала, как идти к свету.