Глава 1: 1.

Дурсли — идиоты. Этот факт Гарри постепенно усваивает, превращаясь из тощего мальчишки, которого запирали в чулане, в мужчину, которому однажды предстоит сразиться с самым злым и отвратительным волшебником за последнее столетие. А потом — годами топтать его планы и самолюбие, раз за разом, а позже и самого волшебника.

Но это история для другого раза. Вернёмся к Дурслям.

Они не просто идиоты. Они — чертовы идиоты. Совершенно и безоговорочно тупые. Глупее грязи. Сообразительности меньше, чем у умственно отсталой золотой рыбки. Ещё немного — и они начнут двигаться задом наперёд. Грегори Гойл среди идиотов.

И да, Гойл, возможно, оказался вполне приличным парнем, но трижды провалил пересдачу по чарам, а Флитвик никого не заваливает, если тот приходит на занятия и дышит. Раз Гойл до сих пор ходит на двух ногах, а Малфой зачаровал ему часы, чтобы тот всегда знал, куда и когда идти, значит, он и впрямь был ужасен.

Но даже он не сравнится с тупостью Вернона и Петуньи Дурсль. У Дадли есть оправдание: он был ребёнком, а до семнадцати лет мало кто бывает особенно умным. Те немногие, кому это удаётся, обычно компенсируют свой ум социальной неловкостью или другими странностями. В качестве примера — Гермиона, Луна и Альбус Дамблдор.

Но он опять отвлёкся.

Взрослые Дурсли — идиоты по трём главным причинам. Во-первых, вопреки словам Петуньи, она прекрасно знала, что её сестра вышла замуж за очень богатого человека, а её племянник — единственный наследник. Во-вторых, она знала, что племянник ещё до своего второго дня рождения одолел человека, который только что убил его родителей — и ещё кучу людей. И в-третьих, оба Дурсли знали, что будут растить мальчика в самые восприимчивые годы его жизни, когда на него легче всего повлиять.

Прояви они к племяннику хоть каплю заботы. Обращайся с ним получше, чем с домашним эльфом Малфоев. Дай ему нормальную комнату и одежду без принуждения — и Вернон с Петуньей могли бы провести последние десятилетия жизни в роскоши, а люди превозносили бы их как опекунов самого знаменитого волшебника современности. Они были бы героями. Их любили бы почти все. Жили бы как у Христа за пазухой.

Но они идиоты, так что, само собой, этого не случилось.

И всё-таки случилось кое-что другое.

Гарри, которого растили рабом и боксерской грушей, выживает. И не просто выживает — однажды он начинает расцветать. Правда, не сразу. Почти пять лет учёбы и обычные — и не очень обычные — подростковые трудности, и вот однажды Гарри просыпается с пониманием: он больше ничей мальчик для битья, слуга и козёл отпущения. Он не просто герой и не избранный спаситель. Он сам себе хозяин. Хорошо это или плохо — решает он, и только он.

Вот с этого и начинается настоящая история.

***

Гарри Поттер никогда по-настоящему не был ребёнком. Просто очень низким и временами растерянным взрослым. Сейчас он лишь немного повыше и, пожалуй, чуть сильнее раздражён, чем обычно. Он, конечно, знает, что Дурсли идиоты. Чтобы это понять, не нужна Гермиона. Но ему казалось, они немного умнее.

Оскорбить Альбуса Дамблдора ему в лицо — обычно значит увидеть в ответ добродушную улыбку и скромное пожатие плечами. Оскорбить его, а потом повернуться и накричать на племянника — получить выразительный хмурый взгляд. Оскорбить его, накричать на племянника, а затем попытаться схватить его — и, к счастью, промахнуться — значит навлечь на себя кое-что весьма неприятное.

Разумеется, дальше всё идёт только под откос. Крики. Оскорбления. Попытки применить силу. В общем, обычные дела.

Не то чтобы Гарри покорно сносил всё это. Он больше не боксерская груша, но и не просто злой мальчишка, который ненавидит весь мир. Он лишь приподнимает подбородок и смотрит на родственников зелёными глазами. Петунья при этом бледнеет до болезненной белизны, а Вернон невнятно булькает.

А Дамблдор выглядит совершенно, недвусмысленно разгневанным. Даже сильнее, чем в ту ночь, когда Волдеморт вернулся, а человек, которого он считал Аластором Муди, оказался самозванцем. На миг вокруг Дамблдора вспыхивает магия, прежде чем он успевает себя обуздать. Взгляда, которым он одаривает Вернона и Петунью, хватило бы, чтобы большинство мужчин бросились искать укрытие.

Через несколько мгновений старый профессор провожает Гарри на крыльцо и велит ждать там. Заглушающие чары накладывает такие сильные, что Гарри не может разобрать ни слова из последующего разговора. Он не знает, что Дамблдор сказал Дурслям и что с ними сделал. Не узнает ещё несколько десятилетий — а к тому времени Дамблдор уже умрёт и будет вне досягаемости правоохранительных органов. Но, когда директор появляется десять минут спустя, по странному блеску в его глазах Гарри понимает: сладкая-сладкая месть свершилась. И до конца жизни он может вообще не думать о Дурслях и не беспокоиться о них.

Так он и поступает.

Рука Дамблдора тепло лежит у него на плече, пока они идут по улице к месту для аппарации. Последний взгляд Гарри на Тисовую улицу сопровождается мыслью, что он рад наконец избавиться от этого места. Он смотрит, как оно исчезает из виду, и не чувствует ни капли сожаления. А потом полностью вычёркивает его и его обитателей из своих мыслей.

Дамблдор лишь крепче сжимает его плечо.

***

В лучшие времена площадь Гриммо мрачная, сырая и жутковатая. Молли Уизли пытается добавить в дом красок и света, но, похоже, проигрывает битву. Она даже не сумела снять портрет миссис Блэк. Та, разумеется, визжит как безумная банши всякий раз, когда кто-нибудь хотя бы подумает пройти по переднему коридору. Как сигнализация она по меньшей мере весьма эффективна, а в худшем случае может повредить барабанные перепонки. Впрочем, спустя несколько дней миссис Блэк заметно утихает, когда Гарри является к ней с банкой мощного средства для снятия краски, набором ярких маркеров и очень недоброй ухмылкой. Он слегка встряхивает банку у неё на глазах и показывает маркеры — и миссис Блэк вдруг становится куда сговорчивее.

После этого Гарри быстро становится самым популярным человеком в доме. Вдвойне — когда ему удаётся уговорить Кикимера помочь с уборкой. Задача, в общем-то, несложная. Гарри всего лишь спрашивает о Регулусе Блэке и несколько часов слушает, как домовой эльф расписывает его достоинства.

Через несколько дней площадь Гриммо больше похожа не на место жуткого убийства, а на заброшенный дом, который начали ремонтировать. Это уже улучшение. Больше никаких орущих портретов. Меньше отрубленных голов. Даже паутины с её гигантскими обитателями не осталось — по словам Рона. Ещё пара слоёв краски да немного уборки, и дом почти можно будет назвать пригодным для жизни.

За свои старания Гарри получает овации стоя от Билла Уизли и Кингсли Шеклболта, объятие от Тонкс и поцелуй в щёку от Флёр. Миссис Уизли обнимает его с несколько большей осторожностью, зато за ужином накладывает ему добавки пудинга.

Дамблдор возвращается через неделю после приезда Гарри и, увидев перемены, заметно изумляется. Он не спрашивает, откуда у Гарри довольная улыбка, когда тот подходит поздороваться, но глаза директора, пожалуй, блестят чересчур весело. Дамблдор говорит всё, что положено говорить при встрече, но Гарри чувствует: он держит наготове некую бомбу. И, похоже, директору очень нравится сбросить её прямо Гарри на голову.

Окклюменция.

Гарри вздыхает и подавляет желание швырнуть что-нибудь. А может, укусить. Или просто строго с ним поговорить. И да, Гермиона, он работает над своей вспыльчивостью. Видишь, каким рассудительным он умеет быть?

Он вполне логично — и, если уж на то пошло, довольно спокойно — перечисляет причины, по которым Снейпу ни в коем случае нельзя его учить. В ответ получает лишь кивок, улыбку и крайне неприятное предчувствие. Особенно когда директор смотрит на него поверх очков тем самым взглядом.

— Хорошо сказано, мой мальчик, — бодро признаёт Дамблдор. — Но, думаю, на этот раз учить тебя должен я. Мне говорили, что в легилименции я весьма искусен.

Гарри издаёт неопределённый звук, похожий на скулёж. Сказать, что Альбус умеет читать мысли, — всё равно что сказать, будто солнце умеет быть горячим. Само собой разумеется.

Но всё равно это лучше альтернативы, и Гарри соглашается только поэтому. Дамблдор не может быть хуже Снейпа.

Правда ведь?

***

Гарри шапочно знаком с законом и его нарушением; куда ближе он дружит с неприятностями и нарушениями правил вообще. А вот задержаний ему вполне хватило бы — особенно после прошлого года и Амбридж. Но оказаться по эту сторону событий для него совсем непривычно.

Показания Гермионы ничего не значат: она маглорождённая, а подсудимые — чистокровные. Рон помнит ту ночь смутно, в лучшем случае. Миссис Уизли даже не позволила Джинни прийти. Чем меньше членов Ордена заговорят, тем лучше. В секторе свидетелей сидят только Гарри, Невилл и Луна.

Всех Пожирателей смерти, схваченных во время налёта на Министерство, держат под вооружённой охраной напротив них. Некоторые выглядят нервными. Другие, как Люциус Малфой, смирились с судьбой. Его мантия поношена, на ней белые и серые полосы тюремной формы. Волосы расчёсаны, но не уложены гладко и блестяще, как обычно. Лицо — непроницаемая маска. Но выдают его глаза. В них мелькает настоящий страх, и смотреть на него так больно, что Гарри приходится отвести взгляд.

Гарри ещё не давал показаний, но уже знает, чем всё закончится. Даже если между ними три фута каменной стены и Мерлин знает сколько защитных чар, он всё равно чувствует дементоров в соседнем помещении.

Министерство хочет распять любого, кого сможет. Старшему Малфою точно назначат Поцелуй. Как и всем остальным, кого схватили. Отцам Крэбба и Гойла. Человеку, которого Гарри считает дядей слизеринца с его курса. Ещё нескольким незнакомцам.

Все они — Пожиратели смерти. Все избежали Азкабана в первый раз. Все виновны в преступлениях, о которых Гарри страшно даже думать. И все они чьи-то родители: их супруги и дети сидят в зале.

Гарри смотрит на Люциуса Малфоя. Тот глядит на жену и сына, а они — на него. Гарри замирает, увидев то, чего и представить не мог.

Любовь. Тоску. Сожаление.

У Гарри сжимается сердце. Так сильно, что он едва может дышать, когда переводит взгляд на младшего Малфоя и его мать. Он видит, что они прекрасно понимают, что случится. Вероятно, это последний раз, когда они увидят старшего Малфоя. Последнее воспоминание о нём — как авроры уводят его к дементорам.

Гарри не пожелал бы такой участи никому. Не после Сириуса. Не после того, как сам едва не потерял душу перед пятым курсом.

Он снова смотрит на них, и сердце внутри него трепещет и сжимается. Затем протягивает руку и сжимает ладонь Луны. Она сразу понимает его невысказанный намёк. На лице у неё появляется слишком расчётливое выражение, когда она оглядывает зал. Слишком понимающее. Невилл соображает чуть дольше, но ему явно не по себе и без того, а ещё меньше нравится смотреть на бывших однокурсников, рассеянных по залу.

Миссис Гойл уже плачет, уткнувшись в ладони. Даже сын, обнявший её за плечи, не может её успокоить. Их маленькая дочь рядом смотрит на отца остекленевшим взглядом, а он смотрит на неё.

Невилл вздыхает и смотрит на Гарри так, словно спрашивает: ты уверен, что знаешь, что делаешь? Гарри лишь раз кивает. Затем встречается взглядом с Дамблдором. Старому волшебнику даже не нужно применять легилименцию. Он лишь мудро кивает, и блеск в его глазах говорит о гордости, которую он никогда не сможет высказать вслух.

Спасти человека можно не одним способом. Как и погубить. Очевидно, Волдеморт бросил своих сторонников. Может, они слишком часто его подводили. Может, ему просто не до них. Как бы то ни было, это плохие люди — самые худшие, — но Гарри не может смотреть, как их убивают. А если заодно они окажутся у него в долгу и на его сторону перейдёт больше людей, то тем лучше.

Волшебники почти такие же тупые, как Дурсли. Гарри не приводят к присяге. Ему не нужно давать клятву. Ему даже не дают сыворотку правды. Обвинитель — чистокровный идиот, получивший должность только благодаря происхождению и связям семьи. Гарри, может, и не самый шустрый единорог в стаде и не самая быстрая метла, но он на много миль умнее этого парня.

Гарри водит его за нос. Он не лжёт. Не совсем. Но выворачивает правду наизнанку всеми возможными способами, пока не начинает казаться, будто небо розовое и сделано из ирисок с апельсиновым мармеладом. Гарри почти физически чувствует, как старший Малфой таращится на него, но не отступает от своей версии. Невилл и Луна поступают так же. Вскоре весь зал настолько теряется в том, что же произошло на самом деле, что даже авроры чешут затылки.

Пленников всё равно признают виновными, но даже судья словно сомневается в этой части приговора. Несколько лет под домашним арестом и ещё несколько лет на испытательном сроке куда лучше участи, которую они, вероятно, заслужили.

Но, по крайней мере, сегодня ночью Гарри сможет спать спокойно. И будет спать без сожалений.

***

«Хогвартс-экспресс» такой же, как всегда, если не считать авроров, патрулирующих платформу и поезд. По-настоящему они нужны лишь для того, чтобы сдерживать толпу и отгонять репортёров. Если Гарри считал себя знаменитым раньше, то теперь даже не знает, как это назвать. Люди таращатся на него, когда он проходит мимо. Разговоры затихают. Все затаивают дыхание.

Его имя шепчут так, будто он спаситель. Будто мессия, спустившийся с небес лично ради них. Будто переродившийся Мерлин, который будет с улыбкой на лице и песней в сердце сражаться за них.

Единственный способ избежать этих взглядов — смотреть прямо перед собой. Рон идёт слева, Гермиона — справа. Невилл впереди и чуть сбоку, напротив него Джинни. Луна держится прямо за Гарри, чуть сбоку, ближе к его сердцу. Она прикрывает его там, где он уязвимее всего. Беззащитнее всего.

Им удаётся попасть в поезд лишь потому, что Тонкс расталкивает ошеломлённых родителей, родственников и зевак.

Внутри становится легче. Гарри наконец может дышать. Почти расслабиться, когда они начинают расходиться. Джинни, Рон и Гермиона — к другим старостам. Луна и Невилл ведут его искать остальных членов Отряда Дамблдора. Они заходят в купе первыми. На мгновение отворачиваются — и этого достаточно. Гарри знает: за ним следят уже почти двадцать минут.

Но его не оглушают заклинанием в спину. Он просто чувствует, как кто-то подходит слишком близко и задевает его на ходу. Коридор полон людей, но суета скрывает движение. Скрывает короткий обмен, когда мимо проходит Драко Малфой, а Гарри поднимает глаза. Их взгляды встречаются на мгновение, и Гарри замечает нечто похожее на благодарность.

До конца поездки Гарри больше не видит Малфоя. Только когда все рассаживаются и ждут Распределяющую шляпу. Малфой смотрит на него через зал. Убедившись, что Гарри тоже смотрит на него и что слизеринцы и гриффиндорцы вокруг них тоже всё видят, он медленно кивает.

Немного, но начало положено.

***

Гарри готовится к годовщине. Каждый год неизменно что-нибудь случается. Тролли. Наследники. Серийные убийцы. Турниры. Список бесконечен.

Он не спит всю ночь. Невилл и Рон отвлекают его взрывными картами и шахматами. К счастью, Симус и Дин ушли куда-то ещё, а Джинни лежит на кровати Дина и вслух читает дурацкие статьи из своей стопки газет и журналов. Первые несколько часов Гермиона пытается делать домашнее задание, но в конце концов сдаётся и играет в камешки с Луной. Та к тому времени уже обшарила все их шоколадные лягушки, выискивая карточки.

Они стараются. Правда стараются. Но они не Гарри. Не привыкли довольствоваться несколькими обрывками сна.

Первой сдаётся Гермиона. Она и без того постоянно перегружает себя работой, неудивительно, что едва дотягивает до полуночи. Следующей засыпает Джинни. Гарри понимает, что она вырубается, когда та перестаёт читать и просто лежит, глядя в потолок. Не проходит и часа, как он замечает: Луна устроилась рядом с ней. Обе уснули, а он и не заметил. Рон сдаётся где-то около трёх или четырёх. Он просто подпирает голову локтем и засыпает посреди шахматной партии, которую каким-то образом всё равно выигрывает.

Потом остаются только Гарри и Невилл.

Они не разговаривают. Слышно лишь, как тикают заводные часы Симуса и как тихо посапывают спящие. Лицо Невилла ничего не выражает, он смотрит в темноту за окном. Гарри снимает очки и почти до крови растирает лоб.

Наконец наступает предрассветный час, и он остаётся последним, кто не спит.

Гарри впускает сову ещё до того, как та успевает постучать в окно. Но «Ежедневный пророк» остаётся свёрнутым у него в руке целых десять минут. Он безуспешно пытается унять бешено колотящееся сердце. Всё ещё занят этим, когда матрас рядом неожиданно прогибается. Гарри едва не подпрыгивает и не швыряет в директора с полдюжины заклинаний.

Старик лишь невинно поднимает руки.

— Отличная реакция, Гарри, — замечает он, глядя на палочку, направленную ему прямо между глаз. — Осмелюсь предположить, будь я Пожирателем смерти, ты бы меня задел.

Гарри опускает руку и бормочет извинения, которые Дамблдор тут же отмахивает. Газета всё ещё у Гарри в руке, всё ещё свёрнутая. Дамблдор мягко забирает её у него.

— Всё плохо? — спрашивает Гарри. Голос у него почти не громче шёпота.

Но Дамблдор улыбается. Медленно разворачивает газету, и вместо ужаса там история о победе. Авроры оттеснили Пожирателей смерти и спасли всех.

Сначала Гарри смотрит на заголовок, а потом на директора.

— Нет, совсем не плохо, — говорит старик с гордостью и теплотой. — Мы успели, мой мальчик. Всех удалось вывести в безопасное место.

Гарри резко выдыхает. Голова кружится. Он будто опьянел. Не ожидал, что получится. Думал, это очередная ловушка Волдеморта. Но они справились. Они победили. По крайней мере, в этот раз.

Дамблдор продолжает улыбаться, но голос его становится ещё тише:

— Твои видения всё ещё создают трудности, но на этот раз они сыграли нам на руку. Впрочем, ради этого мы и тренируемся: чтобы ты видел, что делает Том, а он не понимал, что сам выдал тебе свои планы.

Гарри снова выдыхает — на этот раз как-то дрожащим голосом. Глаза жжёт, он сглатывает. Раз. Другой.

Тёплые пальцы Дамблдора ложатся ему на плечо. Старик велит ему лечь, и Гарри лишь потом понимает, что уже опустился на кровать. К губам прикасается не флакон с зельем, а тихо произнесённое заклинание, которого он не знает. Гарри глубоко вдыхает и погружается в подушки. Всё расплывается: очков на нём нет, — но он видит, как Дамблдор подходит закрыть шторы и затемнить комнату.

И наступает сладкое забвение.

***

Одно дело — позволить Снейпу, который ему скорее враг и то не до конца, рыться в его мыслях и воспоминаниях. Совсем другое — когда это делает Дамблдор. Человек, которого Гарри уважает и, возможно, вроде бы, может быть, если наклонить голову набок и прищуриться, иногда, а то и всегда любит. В строго профессиональном, наставническом и дедушкинском смысле.

Особенно когда воспоминания неловкие. Особенно когда они касаются его детства.

— Я был с ними слишком мягок, — бормочет себе под нос Дамблдор, перебирая только что узнанное о семье Дурслей.

Но голос у него холодный и совсем не добрый.

Гарри, у которого всё ещё почти кружится голова, неловко ёрзает. Он старается не сглотнуть слишком громко, глядя на лицо старика. Не зря Волдеморт боится этого человека. И не из-за его вкуса в одежде и конфетах.

Гарри слышит, как Дамблдор бормочет что-то себе под нос, и изо всех сил старается забыть слова «лама», «зоопарк» и «кастрация». Особенно когда они произносятся вместе. Особенно в этом контексте.

Вместо этого Гарри судорожно ищет другую тему.

— А кто была та девочка, которую я видел? — спрашивает он как раз тогда, когда Дамблдор начинает строить планы поездок.

Директор резко замолкает.

— А-а… Значит, ты её всё-таки видел. Очень хорошо, Гарри, — хвалит он, хотя его, похоже, отвлекает то, что ученик сам применил легилименцию.

Старик ненадолго умолкает, смотрит на Гарри поверх очков, а затем движением пальцев призывает что-то из ящика стола. Предмет слишком мал для полноценного портрета, а изображение почти не уступает современной фотографии. Но Гарри уверен: это не она. Вещь кажется старой, и Дамблдор осторожно переворачивает её в руках, прежде чем протянуть Гарри.

— Моя сестра, — тихо говорит старик. — Ариана.

Девочка на картинке делает реверанс и хихикает. Глаза у неё странного оттенка: не совсем голубые, но и не серые. Длинные волосы слегка вьются на концах. Она улыбается ему сияющей улыбкой. Она красива так, что светлеет всё лицо, а в глазах появляется до боли знакомый блеск.

Она похожа на счастливую маленькую девочку. Она похожа на Луну.

— Лу… — начинает Гарри, но запинается.

Дамблдор смотрит на него с добротой и глубокой печалью.

— А-а… Мисс Лавгуд. Любимая племянница. Сейчас она у меня единственная, — признаётся старик. Его улыбка широкая и радостная, но в ней мелькает горе и тут же исчезает.

Он не произносит этого вслух. И не нужно. Гарри понимает. Он слишком многое знает о семьях и обидах.

Он лишь склоняет голову, отвечает такой же печальной улыбкой и быстро меняет тему. Гарри не видит благодарности Дамблдора, но всё равно чувствует её.

***

Луна находит его у дальнего края озера, там, где оно подходит к границе Запретного леса. Немногие ученики решаются зайти так далеко, но Луна лишь машет рукой кентаврам, которые — и безуспешно — прячутся в кустах. Один из молодых даже машет в ответ, прежде чем Бейн успевает его остановить. Но к тому времени Луна уже отворачивается.

Глаза у Гарри покраснели. Он смотрит на неё и, когда она садится рядом, тихо здоровается. В голосе слышится боль, прикрытая натужной бодростью. Луна сразу понимает: его расспросы о том, как прошёл её день, и попытки казаться заинтересованным её не обманут ни на секунду. Газета, разложенная перед ним, говорит всё, о чём он молчит. Странные происшествия. Целые семьи исчезают ночью. Деревни стоят холодные и пустые. Ходят слухи о грядущих ужасных временах.

Но это не просто слухи. Гарри видел. Видел их. Иногда — когда Том об этом не знает. Иногда — с его красными глазами, полными насмешки.

Гарри чувствует, как дрожь пробирает его до костей, когда Луна кладёт руку ему на локоть. Она не удивляется, заметив, как едва уловимо дрожит Гарри.

— Это не твоя вина, — тихо говорит она.

Гарри выдыхает. В морозном воздухе дыхание превращается в пар. Он сжимает челюсти.

— Я знаю.

— Правда? — спрашивает она. Холодный ветер треплет её волосы. — Я не уверена.

Гарри напрягается, но Луна лишь проводит пальцами по рукаву его мантии. Он тяжело сглатывает. Напряжение в шее и плечах выдаёт, какой груз лежит на нём. Если бы он позволил, она разделила бы его с ним.

— Я не знаю, что делать, — очень тихо говорит Гарри. Он смотрит на поверхность озера, словно там спрятаны все ответы и, если смотреть достаточно долго, они появятся. — Люди погибнут. Я не могу спасти всех. Я знаю, что это не моя обязанность, но…

— Но это не значит, что ты хочешь их смерти, — заканчивает за него Луна.

Её рука скользит вниз по его руке и останавливается на запястье. Пальцы едва касаются шрамов, всё ещё белеющих на коже.

Я не должен лгать.

Иронично, ведь однажды Луна сказала ему, что он самый честный человек из всех, кого она знает. А если и нет, то уж точно самый добрый. Самый заботливый.

Тогда Гарри покраснел. Смущённый её оценкой, неловко принимал похвалу.

Но сейчас он не краснеет. Ему просто холодно. Он словно окаменел внутри и ждёт, когда прорвёт плотину. Когда боль — и внутри, и снаружи — доберётся до него и раздавит.

— Мне страшно, — признаётся он и сжимает её ладонь.

В её лице и глазах — печаль.

— Бояться не значит быть слабым. Это просто другая разновидность силы.

Гарри долго смотрит на озеро. Примерно в десяти метрах от берега кальмар лениво взбалтывает воду. Гарри почти готов поклясться, что неподалёку видит, как над поверхностью мелькает хвост русалки. Солнце светит на них почти по-весеннему тепло, но ветер холодный; в нём уже чувствуется слабый запах опавших листьев и скорого снега. Луна молчит рядом. Не требует ответов и не даёт ложных обещаний.

Только сочувствие. Только утешение.

И в конце концов именно это ему и нужно.

— Мне страшно, — наконец повторяет Гарри. — И это нормально.

***

Рождество в тот год — одно из худших в жизни Гарри. То есть, пожалуй, оно в самом низу списка. Разве что не хуже Рождества, когда ему было пять и он наконец понял: как бы сильно он ни хотел и ни старался быть хорошим, Санта никогда не подарит ему любящую семью.

Его случайно похищают прямо с территории Хогвартса. На самом деле цель — Луна, которая оказывается внучатой племянницей Дамблдора и, возможно, его самой любимой кровной родственницей. Но Гарри успевает отбить портключ от неё за секунду до того, как он срабатывает, и сам уносится вместе с ним.

Руквуд слегка озадачен, когда вместо блондинки-когтевранки, которую он ждал, появляется Гарри. Но быстро понимает, в чём преимущества его ошибки, и с довольной ухмылкой тащит пленника к Тёмному лорду. За это он получает хорошее проклятие, а дальше следуют позёрство, угрозы и попытки Гарри не закатить глаза. У Волдеморта бывают удачные моменты, но Пожирателям смерти явно стоит поработать над своим репертуаром. Их полное отсутствие оригинальности смертельно скучно. Даже пытать они не умеют так, чтобы это было интересно.

То Круциатус, то «я заставлю тебя страдать, Поттер». Даже Беллатриса не дотягивает до нужного уровня. Она лишь хихикает и выпучивает глаза, её муж маячит на заднем плане, а приспешники стараются не пускать слюни от собственной тупости.

К счастью, остальная часть встречи Гарри нравится куда больше и превращается в весьма занимательную историю. Дерзкое спасение после полутора суток пыток и издевательств. Дуэль волшебников. Изрядная порция насмешек. Немало криков. Несколько досадных разрушений имущества. Не столь досадная потеря пары Пожирателей смерти. И взбешённый Тёмный лорд.

Но значение имеет лишь конец. Тот, где они сбегают.

К этому моменту Волдеморт, естественно, вне себя от ярости. Возможно, потому, что проигрывает шестнадцатилетнему мальчишке, пятнадцатилетней девочке и мужчине в фиолетовой мантии в горошек. Или потому, что только что потерял Макнейра, Долохова и младшего брата Лестрейнджа. А может, из-за того, что Нагайни превратили в резиновую уточку, его трон — в торт с клубничной глазурью, а половина его сторонников без сознания или с кроличьими ушами.

Дамблдор проделывает всё это с такой лёгкостью, будто ничего особенного не происходит. Луна танцует среди сражающихся, словно участвует в балете. Гарри считает, что и сам справляется неплохо.

— Как вы это делаете?! — почти кричит Волдеморт, когда бой ненадолго затихает.

Гарри, спотыкаясь, возвращается к своим и думает, что ответ и так очевиден.

— Магия! — кричит он в ответ. — А как ещё?

Он успевает услышать яростный вопль Волдеморта, прежде чем портключ уносит их прочь.

***

Следующие два месяца Гарри попеременно отчитывают и окружают заботой друзья. Ему не удаётся пройти по коридору и шага, чтобы кто-нибудь из них магическим образом не возник в поле зрения. По-настоящему один он остаётся только в туалете. Гермиона неодобрительно фыркает всякий раз, когда он выходит из поля зрения. Рон похож на щенка, брошенного у обочины. Джинни одаривает его взглядом, который не уступил бы взгляду саблезубого тигра или, пожалуй, её матери. А Невилл мстит ему привычным пассивно-агрессивным способом.

Только Луна ведёт себя нормально. И разве это не самое печальное? Она единственная, кто ничего не говорит о его похищении. Единственная, кто позволяет тишине повиснуть между ними. Не наблюдает за ним краем глаза и не обращается с ним так, будто он сломался, потому что выжил.

Даже Малфой включается в эту затею и всюду ходит за Гарри, когда тот спускается в подземелья на зельеварение. Если Малфой будет пялиться ему вслед ещё пристальнее, то испортит себе зрение.

Профессора ничуть не лучше. Макгонагалл и Флитвик кружат вокруг Гарри, словно думают, что он развалится на части, стоит кому-нибудь хоть немного повысить голос. Мадам Помфри буквально приходится отдирать от него в больничном крыле, а Спраут обращается с ним как с нежным цветком, которому необходима забота. Снейп даже относится к нему в мягких перчатках. Хотя, если быть честным, у Снейпа это значит лишь, что в начале урока он орёт на Гарри пять минут вместо десяти, а в конце снимает двадцать очков вместо пятидесяти.

А ещё есть Дамблдор. Он наблюдает за Гарри. Всегда наблюдает. Его голубые глаза блестят далеко не так весело, как обычно.

Он разговаривает с Гарри после каждой трапезы. Находит причины задержаться в коридоре, когда заканчиваются уроки. Придумывает предлоги, чтобы заманить Гарри в кабинет на чашку чая и беседу.

Но чай — это не столько чай, сколько то, что Гарри представляет себе, когда думает о взрослом, которому можно доверять. О близком человеке. О том, кто на его стороне: не обязательно будет сражаться за него, но всегда поддержит. Будет за него болеть.

Ощущение странное. Приятное.

И вернувшийся блеск в глазах и улыбка Дамблдора компенсируют всё раздражение.

***

К концу января всё начинает выходить из-под контроля. К тому времени Гарри снял столько следящих чар, что мог бы делать это во сне. Чары наблюдения он развеивает так же легко. Муди гордился бы их паранойей, но Гарри уже прошёл мимо благодарности, давно перешагнул терпимость и дошёл до откровенного раздражения. Когда он замечает тревожные чары, которые Джинни наложила на их спальню, ему приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не рвать на себе волосы и не начать бросаться проклятиями. Он едва не снимает их просто ей назло.

Однако выходит очень кстати, что он этого не делает: однажды ночью его будит шипение и скрип открывающейся двери. Гарри мгновенно тянется за палочкой. Нагайни он скорее слышит, чем видит. Единственный звук — шорох её чешуи по полу, но понять, где именно она находится, невозможно. Свет не поможет — лишь даст ей идеальную возможность напасть, пока глаза Гарри привыкают к темноте.

Но все хитрости Гарри ещё не закончились. Он быстро и бесшумно накладывает заклинание на пол и слышит, как змея втягивает воздух: пол внезапно становится холодным. Она замедляется, но не настолько, чтобы совсем остановиться. Впрочем, Гарри этого и не добивался. У него на уме совсем другое: он резко взмахивает палочкой. Очертания Нагайни проступают из темноты, словно облако разом открыло звёзды. Гарри уже готовится нанести смертельный удар.

Но кто-то опережает его.

Гарри ещё не успевает начать заклинание, как вспышка света ударяет Нагайни прямо под головой. Её тело мгновенно рассечено надвое, а на умирающей морде застыло недоумение. Будто она не может понять, что произошло. Впрочем, через несколько мгновений в неё попадает второе заклинание, и от змеи остаётся лишь пепел.

Гарри моргает. Затем моргает снова, пока Рон и Невилл перебираются к его кровати от своих. Симус постепенно зажигает несколько огней, а Дин уходит за Макгонагалл. Рон тихо присвистывает и шевелит пепел тапком.

— Не такая огромная, как василиск, но больше, чем я думал, — замечает он, когда Гарри подходит к нему.

— Зато она прожила на несколько веков меньше, — говорит Гарри и поворачивается к другу, стоящему с другой стороны.

Невилл до сих пор молчит. Он смотрит на останки Нагайни так, будто не верит ни в то, что только что произошло, ни в то, что сам только что сделал. Всё-таки не каждый день убиваешь любимицу Волдеморта и его лучшего наёмного убийцу.

Гарри улыбается ему и хлопает по спине.

— Молодец, Невилл.

Невилл молча смотрит на пепел, и в его глазах появляется решимость. Он едва заметно кивает.

***

День святого Валентина лучше Рождества и уж точно лучше пробуждения от вида гигантской змеи. В этот день Луна утаскивает Гарри в пустой класс, усаживает в наскоро созданное заклинанием кресло и забирается к нему на колени. Она целует его раньше, чем Гарри успевает спросить, какого чёрта она творит. А после её поцелуя его мозг превращается в кашу, которая вот-вот вытечет у него из ушей.

— Ты меня спас, — шепчет Луна, поцеловав его так страстно, что губы у неё распухли. — От Руквуда. От похищения. Они бы меня забрали, если бы ты не среагировал так быстро.

С Рождества она была тихой. По сравнению со всеми остальными — обычной. Не такой параноидальной. Но всё же тихой.

И только сейчас Гарри по-настоящему понимает почему. Да, его похитили. Да, пытали. Да, он мог погибнуть.

Но изначально им нужна была Луна. Именно она теперь чаще держится рядом с их компанией. Она прижимается к его боку за обедом, идёт рядом, а не позади.

И делает она это не для того, чтобы опекать его, а потому что хочет быть рядом. По-своему она просит заверений. Утешения.

Гарри хочет извиниться. Но не знает, за что.

Вместо этого он отвечает:

— А ты спасла меня. Ты пришла за мной. Обычно мне приходится самому выбираться из неприятностей, но тогда ты была рядом.

Луна улыбается. Тепло и сияюще. Прекрасно.

— Как же иначе? — спрашивает она и касается его лица. — Кто-то же должен не давать тебе влипать в неприятности.

Гарри смеётся.

— Значит, подаёшь заявку на эту работу? — спрашивает он. В голосе и шутка, и серьёзность. Может, даже лёгкая осторожность.

Улыбка Луны становится шире. Она озаряет её лицо и прогоняет тени из глаз.

— Думаю, я уже подала, — отвечает она, и её лицо оказывается совсем близко.

Но Гарри не возражает.

***

Пасха ещё лучше.

Дом Дамблдора ни маленький, ни большой. Уютный, обжитой, несмотря на все отлучки хозяина. Комната, которую выделили Гарри, тёплая и гостеприимная, с таким количеством личных деталей, что Гарри начинает подозревать: уж не слишком ли много времени профессор потратил на её подготовку? К тому же теперь Гарри будет особенно параноидальным в школьной спальне. И не только из-за Нагайни.

Здесь, однако, спокойно. Не так шумно и суетливо, как в замке, но ощущается то же самое. То же покалывание магии. То же умиротворение.

И компания хорошая. После долгих лет наставлений Рона по шахматам Гарри играет вполне сносно, но Дамблдор куда больше любит магические камешки или взрывные карты. Им даже удаётся уговорить Добби сыграть с ними. Как только домовой эльф осваивает правила, он уделывает обоих подчистую.

Каждое утро, выходя из комнаты, Гарри первым делом видит портрет Арианы. Она сопровождает его, пока он бродит по дому. Девочка ничего не говорит, но, когда Гарри входит на кухню, улыбается ему так знакомо, что у него почти щемит сердце. Она смотрит на него чуть более понимающим взглядом, пока он готовит всё к ужину, и даже тихонько хихикает, когда Добби приходит в ужас от того, что Гарри собирается готовить.

На ужин Гарри готовит курицу — такое блюдо он не раз видел у директора в Хогвартсе, — но добавляет от себя пару особых штрихов. Судя по тому, как Дамблдор вычищает тарелку до блеска, ему нравится. Пудинг — единственное, что Гарри не готовил сам: Добби настоял на своём. Но его тоже съедают так же быстро.

— У меня нет детей, — говорит Дамблдор, когда после ужина они всё ещё сидят за столом.

Гарри умолкает и смотрит на него, оценивая, взвешивая.

— А у меня нет родителей, — признаёт он, будучи уверен, к чему ведёт разговор.

Он не ошибается.

— Но семья у меня есть. — Глаза Дамблдора сияют так ярко, что почти слепят.

Гарри улыбается в ответ.

— И у меня.

***

Наступает май, и всё ближе экзамены. Гермиона составляет расписание подготовки, которому, кроме неё самой, никто не следует. К счастью, это отнимает большую часть её внимания. Джинни то совершенно уверена в себе, то вот-вот готова сорваться, пока приближаются её СОВ. Луна занимается, глядя в окно на русалок, плавающих в озере.

Рон и Невилл — оба предатели — всё чаще куда-то пропадают. Но Гарри остаётся рядом, хотя бы потому, что Гермиона не замечает, что перерывы на учёбу с Луной длятся больше часа и проходят в чулане для мётел.

Несколько раз к их столу в библиотеке присоединяется Малфой, и Гарри приятно удивляет его знание трансфигурации. Однажды Джинни узнаёт, что он получил по предмету «Превосходно», и устраивает ему настоящий допрос. Но вскоре разговор переходит на квиддич, в который втягивается и Гарри. Другие слизеринцы быстро присоединяются, поняв, что палочки никто не достанет. Беседа становится всё громче, а жестикуляция — всё выразительнее, пока мадам Пинс не выставляет их всех из библиотеки.

Несколько секунд они растерянно смотрят друг на друга, а потом всей толпой перемещаются в Большой зал. К ужину гриффиндорская часть зала всё ещё забита фанатами квиддича, зато все благоразумные ученики пересаживаются за слизеринский стол.

Отличить один факультет от другого можно только по галстукам.

***

Июньское нападение никого не удивляет.

Волдеморт, как бы ни считался безумным злым гением, предсказуем до скуки. На Хэллоуин случается что-нибудь крупное. Потом несколько недель тишины. К Рождеству происходит что-нибудь ещё. Снова затишье — до конца мая или почти до начала лета. А потом — БАЦ! — что-нибудь грандиозное, потрясающее и прочее в том же духе. Ни одно из этих жутких прилагательных не передаёт, насколько хорошо Гарри срывает любой замысел, над которым Волдеморт так усердно трудился. И, конечно, между крупными событиями время от времени случаются налёты, проникновения и побеги. И так далее.

Скукотища.

Формально нападение направлено на Хогсмид, но даже умственно отсталая золотая рыбка не поверила бы этому ни на секунду. Гарри знает, что настоящая цель — Хогвартс, и никто не спорит, когда он отправляет Отряд Дамблдора укрепить важные участки замка. Сам Гарри запечатывает вход в Тайную комнату и поручает Плаксе Миртл присматривать за ним — на всякий случай. И не зря: именно туда решает пробраться якобы тайный ударный отряд.

Из ванной они так и не выбираются.

Первого ещё до того, как он успевает высунуться наружу, превращают в плюшевого единорога. Второй получает от Гермионы заклинание: он синеет и раздувается, пока его пальцы не становятся такими огромными, что ломают палочку. Луна выводит из строя третьего разворачивающим заклятием: всё, что он делает, начинает происходить наоборот. Несчастный колдун ошибается в заклинании и превращается в телесного цвета слизь. Джинни и Рон работают в паре: нескольких Пожирателей смерти они отправляют с плачем к мамочкам, покрыв их такими огромными летучемышиными соплями, что Крэббу и Гойлу и не снилось. Невилл просто зачаровывает ванную так, чтобы та нападала на людей. Он выглядит весьма довольным, наблюдая, как унитазы по очереди засасывают Родольфуса Лестрейнджа.

Беллатриса, судя по всему предводительница отряда, получает хуже всех. К тому времени, как её наконец одолевает собственный племянник, волосы у неё уже превратились в радужных змей, которые кусают её за уши, вместо рук и ног болтаются ласты, а оба глаза заменили оленьи рога.

С остальными Пожирателями смерти быстро расправляются: кого связывают, кого скручивают, кого загоняют в угол, а кого просто обезвреживают.

Гарри всё это время не может перестать смеяться.

***

А потом наступает лето.

Гарри ещё даже не покинул замок, а лето уже обещает быть насыщенным: друзья будут постоянно к нему наведываться, найдётся время для тренировок и, возможно, даже для отдыха. Луна, как он знает, приедет завтра, а друзья уже наверняка что-то готовят ко дню его рождения. Гарри даже подумывает пригласить Малфоя: в этом году тот был почти приятным собеседником. Если не считать его отвратительного вкуса в квиддичных командах.

Гарри стоит у дверей в вестибюле. Остальные ученики уже уехали на «Хогвартс-экспрессе», но Гарри с ними нет. Ему ехать недалеко: они всё равно будут аппарировать. И, если подумать, всем будет безопаснее, если главная цель для Волдеморта не окажется в поезде.

Да и глупо было бы тащиться в Лондон, если Гарри всё равно едет с Дамблдором.

— Ну что, готов, мой мальчик? — спрашивает старик. Сейчас он не профессор Гарри. И даже не директор.

Но и Гарри уже не совсем ученик. Он берёт свой сундук и широко улыбается. Дамблдор кладёт руку ему на плечо и слегка сжимает его — говоря этим всё, что им обоим всегда было трудно произнести вслух.

— Ага, — кивает Гарри. — Поехали домой.