Глава 2: О портретах, порталах и платках

Шесть недель назад

Невилл Фрэнк Лонгботтом был, вообще-то, довольно хорошо знаком с Богом. Они почти никогда не разговаривали, но регулярно, совершенно точно и непременно, обменивались Крепкими Словечками. Обычно это происходило во время двух воскресных поездок в месяц с бабушкой в собор Святого Павла в Лондоне, а потом — сразу после их привычного визита в больницу Святого Мунго для магических болезней и травм.

В соборе Невилл в основном просил: «Пожалуйста, Боже, пусть им станет лучше», «Пожалуйста, Боже, пусть они умрут» и «Пожалуйста, Боже, помоги мне это пережить». А вот слова, которые он произносил после…

Слова после визита всегда были одними и теми же.

Ты ни на что не годишься, Невилл Лонгботтом сообщал Богу, вернувшись домой после одного из двух ежемесячных воскресных посещений своих мягких, пустоглазых, слегка отрешённых и совершенно безумных родителей. Ты ни на что не годишься, и я тебя ненавижу.

До шести лет Невилл толком не знал, что такое хрен, — только то, что дядя Элджи часто этим словом ругался, а у бабушки за ужином чуть приподнималась губа, когда он его произносил. Но даже не понимая точного значения слова, Невилл ни на секунду не сомневался: если так обратиться к Богу, это Его оскорбит. А раз Невиллу хотелось предельно ясно дать понять Тому, Кого Это, Очевидно, Не Касалось, что его, Невилла Фрэнка Лонгботтома, возмущает то, как Бог распоряжается делами — вернее, не распоряжается, — у него не возникало ни малейших сомнений, что именно так и следует к Нему обратиться.

И если у Бога не хватало мужества справиться с обидой…

Что ж. У девятилетнего Невилла нашлись бы для Него и другие подходящие Слова. Он как раз обдумывал, что ещё сказать, за шесть недель до ночи весеннего равноденствия. Сидел на кровати и снова, и снова, и снова проводил пальцем по лицам трёх людей на фотографии в рамке, зажатой в его руке. Это был почти навязчивый ритуал — способ вернуть себе почву под ногами после каждого посещения.

Он долго разглядывал портрет: мама смеялась и плакала, прижимая к себе новорождённого Невилла, а папа обнимал её за плечи, смеясь и плача вместе с ней. И всё повторялось, снова и снова.

Во время самого ритуала они не произносили друг другу ни слова. Звучали другие слова — точнее, вспоминались; это тоже было частью ритуала… Не только слова. Их самих хватило бы с избытком, чтобы выдержать день. Но было ещё и Остальное. Каждое второе воскресенье Невилл сидел на кровати с портретом в руке, переживал заново слова и Остальное, снова прокручивал в памяти всё от начала до конца — хотя, если уж начистоту, воспоминание и так крутилось в голове почти непрерывно, просто в остальное время он научился с этим жить, — а потом ещё раз проводил пальцем по трём лицам на портрете и возвращался к самому ясному и дорогому воспоминанию о маме и папе. К тому мгновению Той Ночи, когда они наконец перестали кричать.

Ты ни на что не годишься, — молча говорил он Богу, закончив ритуал и убирая портрет обратно в ящик. Ты ни на что не годишься, и я тебя ненавижу.

Он никогда не ждал ответа. По его опыту, Бог не отвечал.

Но ровно шесть недель назад, когда Невилл Лонгботтом свесил ноги с кровати, держа портрет в руке, наклонился к ящику и произнёс привычные слова — Ты ни на что не годишься, и я тебя ненавижу, — Бог наконец ответил.

— Ему очень жаль это слышать, — раздался низкий голос из портрета. — И Он разрешил мне на этот раз выступить вместо Него и передать ответное послание.

Голос умолк и вежливо подождал, пока Невилл не вскрикнул и не швырнул портрет через комнату — точнее, попытался швырнуть, но в панике принялся ловить его, едва выпустив из рук. Каким-то чудом ему это удалось.

— Отличный бросок! — одобрительно заметил голос.

Каким-то ещё одним чудом Невилл наскрёб в себе крошечную крупицу храбрости.

— Папа? — тихо спросил он, поднося портрет к глазам. — Это ты?

— Не совсем, — ответил голос.

Невилл пискнул от ужаса, когда изображения родителей начали исчезать.

— Не бойся. Они вернутся. Когда мы поговорим.

— Ч-что…

— Меня зовут Невилл, — весело сказал появившийся перед ним старик. — Невилл Фрэнк Лонгботтом. Я пришёл сказать тебе, что не каждый заблудившийся теряет дорогу, и ты тоже не потеряешь её, если согласишься на своё задание.

— Моё… Что?

— Задание, — ответил старик с портрета. — Опять от Бога. В каком-то смысле. Раз Он нас не остановил, мы решили, что Он одобряет. Мы бы не смогли провернуть это без Его согласия. Такой уж это Проект.

Воцарилась глубокая тишина.

— О чём ты вообще говоришь? — подозрительно спросил Невилл. — И как ты попал в мой портрет?

— Магия.

— Ага. Ты ангел?

— Не больше, чем ты. — Тёплый, глубокий смешок. — Но я здесь, чтобы помочь тебе.

— Помочь мне… с чем?

— Спасти твой мир, — сказал мужчина на портрете. — И вернуть твоих родителей.

— Вернуть? — переспросил Невилл, окончательно сбитый с толку. — Откуда? Из Святого Мунго? Но там им безопасно, за ними ухаживают, а бабушка уже не молодеет, так что…

— Нет, не из Святого Мунго. Не откуда-то, — поправил старик. — А к тебе. Вернуть их к тебе.

— Что? — внезапно рассердился девятилетний Невилл Лонгботтом. — Что ты такое несёшь? Думаешь, это смешно? Такие шутки — совсем не смешно! Вообще не смешно! Уходи! Я хочу, чтобы родители вернулись!

— Я знаю, — сказал старик в тишине, пока Невилл тяжело и зло дышал. — Знаю. И если ты мне поверишь, Невилл… Совсем немного. Достаточно, чтобы выслушать то, что я скажу дальше… Ты получишь не только их фотографию. Ты получишь настоящих родителей.

— Это невозможно! Невозможно, нет, не может быть!

— Может, — сказал старик. — Но если ты меня не выслушаешь, Невилл… этого не случится. Никогда. И всю оставшуюся жизнь — я знаю, потому что сам её прожил, — ты будешь гадать, изменило бы что-нибудь, если бы ты меня послушал.

Прерывистое, тяжёлое дыхание внезапно оборвалось. Невилл широко раскрытыми, влажными от слёз и растерянными глазами смотрел на портрет.

— Подложи под спину подушку, — предложил старик. — Устройся поудобнее. Объяснять придётся долго. Или хочешь сперва попробовать сам? Исходя из предположения, что я говорю правду? Подскажу ещё раз, если ты не заметил: у нас одинаковые имена.

Гнев исчез так же быстро, как появился. Невилл — как один знакомый ему по любимым книгам мистер Бэггинс и, сам того не зная, как его собственная мать, — просто не мог устоять перед хорошей загадкой. Его круглое личико сморщилось от раздумий, брови нахмурились…

— Ты мой инопланетный клон из другой вселенной, которая на сто лет впереди нашей, — решительно заявил он. — Маховики времени слишком опасны и не очень точны. А за кражу маховика дают пожизненный срок в Азкабане, не говоря уже об использовании. К тому же, по словам бабушки, нынешние заключённые не подходят мне в компанию — учитывая мой возраст, воспитание и… происхождение. Ещё она говорит, что папа и мама очень разочаровались бы, если бы я нарушил закон. Я сказал ей, что они, наверное, простят меня, если я сумею заранее предотвратить их Хроническую Ситуацию, но её я так и не убедил.

— Вот это номер! Наконец ты нашёл на чердаке папину коллекцию научной фантастики и фэнтези?

— Да там и искать особо не пришлось, — обиженно возразил Невилл. — Она нигде не пряталась. Рядом с коробкой рождественских гирлянд стояло штук десять сундуков. Если бабушка не хотела, чтобы я их нашёл, надо было послать домовика за коробкой, а не меня.

— Будем придерживаться нашей версии-оправдания, — согласился его Предполагаемый Старший Инопланетный Клон. — Итак, да. Вот это номер, отлично справился. Прекрасно подытожил самое важное, хотя моя вселенная, на самом деле, опережает твою не на сто лет, а на сто двадцать семь.

— Ага, — мальчик сел, скрестив ноги. — Так от чего именно я спасаю мир?

— От Волдеморта, — коротко ответил мужчина с портрета.

Невилл отпрянул и оглянулся по сторонам, встревоженный.

— Нет-нет. Он ещё не вернулся, но скоро появится, этот великий треклятый придурок, и до окончательного поражения успеет устроить грандиозный бардак. У нас это уже случилось, и мы решили передать тебе результаты нашего опыта, чтобы вашему миру не пришлось через всё это проходить.

— О, — Невилл немного расслабился. — Очень великодушно с вашей стороны. Погоди-ка.

Он наклонился, заглянул под кровать и вытащил коробку из-под обуви, доверху наполненную шоколадными лягушками. Развернул одну и осмотрел карточку.

— Дамблдор?

— Это была не магия, — проговорил Невилл с набитым ртом. Он съел лягушку, чтобы набраться сил. — Там всегда Дамблдор. Он повсюду, этот тип: и лично, и на шоколадных карточках. Ладно. Начни с начала и продолжай, пока не дойдёшь до конца. А там остановись.

— «Алиса в Стране чудес». Это была мамина книга, — сказал старик. — Бабушка говорила, что мама особенно её любила: первое свидание после Хогвартса они с папой провели в пабе «Чеширский кот». Спустились в кроличью нору и оказались в маггловском Лондоне.

— Ему — стейк с почками, ей — пастуший пирог с овощами, а на десерт они разделили липкий ирисовый пудинг, — подтвердил Невилл. — Потом папа попытался научить её играть в бильярд и попал ей кием в рот, когда собирался забить восьмёрку. Он сразу всё вылечил и сказал, что из принципа сыграет с ней ещё раз, а она ответила, что согласна — но только в первую брачную ночь.

Старик рассмеялся.

— Дядя Элджи рассказал нам эту часть. Бабушка запретила ему приходить на семейные ужины на три месяца.

— Ага. — Маленький лоб Невилла снова сморщился. — Не думаю, что ты когда-нибудь понял почему. Я до сих пор не понимаю, что её так разозлило.

— Поймёшь, когда поступишь в Хогвартс и расскажешь эту историю друзьям на третьем уроке чар. Симус Финниган обмочится от смеха прямо перед всеми.

— Ладно. Значит, Тот-Кого-Нельзя-Называть правда вернётся? А если я соглашусь на задание… он не вернётся?

— Вероятность не на его стороне, да.

— В цифрах.

— Если мы сумеем провернуть переход… вероятность его возвращения меньше двух процентов.

— А шансы на то, что мама и папа вернутся?

— Если всё пойдёт по плану… восемьдесят пять процентов в твою пользу.

Наступила пауза. Девятилетний Невилл прищурился. Его круглое лицо стало серьёзным. Он пристально смотрел на портрет. Старик терпеливо ждал.

— А как насчёт другой части? — спросил мальчик. Вернее, потребовал.

— И что же это за другая часть?

— Если ты правда я, то и спрашивать не нужно. Вернуть маму и папу — первое в списке, но спасение мира, если уж начистоту, было бы где-то на третьем месте. По крайней мере, в нашем личном списке.

Его Инопланетный Клон ничего не ответил, только криво улыбнулся. В то мгновение сердце Невилла Фрэнка Лонгботтома вскинуло кулак и радостно взревело от узнавания и мстительного восторга.

— Она всё ещё там? — спросил старший Невилл. — В твоём мире?

— Ага.

— Замечательно. Не возражаешь, если я сам с ней разберусь? Понимаешь… возраст, опыт. За эти годы я кое-чему научился. И ещё… — добавил Большой Невилл. Невилл не мог определить по портрету, насколько тот был большим, но он точно был старше. А Старый Нев — это просто неуважительно. — Здесь меня опередил другой. Ей теперь сто тридцать шесть, и уж кто-кто, а мы знаем, что жизнь несправедлива, но я так и не смог это пережить.

— Нет, — согласился Невилл. — Не думаю, что смог бы. Я бы тоже не смог. Ладно. Обычно я бы сказал «нет», но если ты и правда я, когда доходит до дела… Считай её подарком, только расскажи мне всё. И покажи тоже. Я хочу, — подчеркнул он, произнося каждое слово чётко, — воспоминание.

— Согласен, — тут же сказал Большой Нев. — Когда ты достигнешь совершеннолетия, разумеется. Не волнуйся, — добавил он, заметив, что Невилл собирается возразить. — Я прослежу, чтобы ожидание того стоило. А с остальными?

— Можешь поручить их кому захочешь, лишь бы дело было сделано. Но не её. Она наша.

— Передать ей что-нибудь?

— Да. Скажи, пусть гордится. Скажи, что маленький Невви хорошо усвоил уроки. А потом… Мне всё равно, как ты это устроишь, лишь бы ей было больно. Очень больно. И когда почти закончишь — не совсем закончишь, а почти, — скажи ей, что я… что мы… и правда это имели в виду. И ещё, — яростно добавил он, — смейся. Потому что я бы смеялся, будь на твоём месте.

— Буду, — сказал Большой Нев, и его кривоватая улыбка вернулась. Теперь в ней слышалась весьма неприятная нотка. Девятилетний Невилл даже вздрогнул в предвкушении двух слов, которые почему-то знал заранее. — С удовольствием.

— Отлично. А как всё будет работать? И почему ты не спрашиваешь, почему я не заикаюсь? — спросил Невилл, оправившись от дрожи и потянувшись за следующей лягушкой. Второй вопрос, разумеется, был проверкой.

— А зачем? Мы никогда не заикались, когда были одни. Только при взрослых. Мы решили, что так выглядим беззащитными и они меньше задают вопросов о том, что мы думаем. Если заикаешься, взрослые просто считают тебя глупым и неспособным соображать. Мы решили, что им всё равно неинтересно, о чём мы думаем.

— Вот это номер, — согласился Невилл. — А ты и магию заставлял ждать?

— Да. Я всё боялся, что именно будут считать случайным выбросом магии. Может, тебе больше не стоит так делать. Я так поступал, и всё немного… — Большой Нев неопределённо повёл рукой. — Застопорилось. Не помогло и то, что бабушка пять лет заставляла меня пользоваться папиной палочкой, пока я случайно её не сломал. В конце концов мне удалось обойти ограничения, но всё равно приходилось прикладывать куда больше усилий, чем нужно, — до тех пор, пока у меня не появилась своя палочка.

— Ты сломал папину палочку? — Его лицо выражало неподдельный ужас.

— Она разлетелась с грохотом, — заверил его Большой Нев. — И ради благого дела. Бабушка даже не особенно рассердилась. Маленькая подсказка: ей, в общем-то, нравится, когда мы нарушаем правила. Разумеется, не каким-нибудь… как это…

— Неджентльменским образом?

— М-м. Но если сделать это элегантно и с невозмутимым видом, она только для порядка немного дёрнет тебя за ухо, а за ужином предложит добавку десерта.

— Она делает так, когда я проявляю то, что она называет «инициативой мышления». Не знаю, что это значит. То же самое?

— Не совсем. Это значит, что ей нравится, когда ты думаешь своей головой.

— А откуда мне было знать? Я бы посмотрел в словаре, только словари бесполезны, если не можешь написать слово, которое ищешь, правда?

— Верно, — согласился Большой Нев. — Совершенно бесполезны.

— Ну тогда… — Невилл откусил лягушке голову. — Давай. Я слушаю. Что мне делать?

Большой Нев рассказал. Как и предупреждал, это заняло немало времени. Когда он закончил, Невилл успел съесть все запасы шоколадных лягушек — до такой степени объелся, что его слегка подташнивало, — и теперь ошеломлённо смотрел на старика в портрете.

— Ни хрена себе, — наконец выговорил он. — Ты серьёзно? То есть… ты не прикалываешься?

— Не прикалываюсь. Понимаю, что это многое, но подумай, ладно? И ты не будешь один. С тобой отправится ещё кто-то твоего возраста.

— Да? — Невилл выпрямился. — Кто? Я его знаю?

— Думаю, ты по крайней мере слышал о нём, — ответил Большой Нев. — Но сразу предупреждаю: он окажется не таким, как ты ожидаешь. И ему очень не понравится, если ты ему об этом скажешь, так что… не говори.

— Он уже согласился?

— Да, — ответил Большой Нев. — Согласился. Он перейдёт, когда в этом мире умрёт его двойник. Мы поменяемся местами, как и должны. — Он осёкся. — То есть поменяемся. Я знаю, что шесть недель — небольшой срок, но именно так сложилось необходимое расписание событий. Я бы хотел дать тебе больше времени на решение, но…

— На какое решение?

— Хочешь ли ты отправиться? Это не поездка на одну ночь, Невилл. Это два-пять лет твоей жизни вдали от бабушки, родителей и всего, что тебе знакомо. А обратный поезд будет только один — в самом конце. Два-пять лет в новом мире, в целой вселенной от дома, без единого знакомого. Здесь будут люди, которые полюбят тебя и позаботятся о тебе, но ничего, ничего не будет знакомым. Ты даже окажешься в другой эпохе, потому что мой мир опережает твой на сто двадцать семь лет. И как бы мала ни была вероятность… всё может пойти не так.

— Я всё понял, — нетерпеливо сказал Невилл. — Я не дурак. Если ты правда я, то и так знаешь, что я сейчас о тебе думаю.

— Да, — согласился Большой Нев. — Кажется, знаю. Словарный запас отличный. Очень ёмко.

Невилл хихикнул.

— Ты сможешь здесь всё вспомнить? — наконец спросил он. Вопрос был нелепый, особенно учитывая всё остальное, но всё же… — То есть я могу оставить списки и…

— Воскресенья, — сказал Большой Нев. — Первое и третье воскресенье каждого месяца. С десяти до половины двенадцатого сидим в соборе Святого Павла и говорим Богу: «Делай уже хоть что-нибудь». С двенадцати до половины второго обедаем в месте, которое бог знает где, потому что о еде лучше забыть, а нам всё равно никогда не хочется есть. Потом, с двух до четырёх, навещаем их. Сидим у папиной кровати, он держит нас за руку — мягкую, такой же формы, как наша, только побольше. Мама сидит рядом и гладит нас по колену и волосам, а в её глазах — одна лишь тёмная пустота между звёздами: все звёзды там давно погасли. Пьём чай, на вкус он такой же, как запах в палате: моча и сосновые иголки. Бабушка рассказывает…

Большой Нев замолчал. Невилл ждал.

— Не помню, о чём она рассказывала, — признался Большой Нев. — Не знаю, как у тебя, но я не мог её слушать. Хотел только поскорее уйти домой. Мама отдавала нам фантик от конфеты, и мы уносили его, чтобы положить в коробку под кроватью. А бабушка ложилась отдохнуть перед ужином. Пока она спала, я доставал портрет из второго ящика и снова садился на кровать, водил пальцем по их лицам, по своему лицу и думал о Той Ночи — точнее, вспоминал её. А потом говорил Богу, что ненавижу Его и что Он ни на что не годится.

Невилл немного поёрзал.

— Я согласен, — сказал он. — Конечно, согласен. Я просто… — Его круглые плечи поникли. — Мне очень страшно.

— Мне тоже, — с полной искренностью сказал Большой Нев. — Ох, ещё как страшно. Ничего в жизни я так, чёрт побери, не боялся.

— Даже Того-Кого-Нельзя-Называть?

— Пф-ф. Нет. Мы выросли с бабушкой. Он, может, и был — есть? — Тёмным магом, но до бабушкиного уровня жути ему далеко.

— Бабушка страшнее Того-Кого-Нельзя-Называть?

— Невилл, — сказал Большой Нев. — Ты когда-нибудь задумывался о бабушкиной шляпе? По-настоящему задумывался?

— О шляпе с грифом?

— Ага. Ты ведь знаешь, что грифы питаются падалью? Мёртвыми существами?

Невилл сморщил нос.

— Ну да.

— Они питаются смертью. Они Пожиратели смерти. Бабушка каждый день ходит с мёртвым, набитым ватой Пожирателем смерти, который водружён ей на голову как трофей. Просто ради моды.

Невилл обомлел, осмысливая сказанное.

— Э-э… — произнёс он. — Ничего себе. Это…

— Страшно? — подсказал Большой Нев.

— Потрясающе, — горячо ответил Невилл и так расхохотался, что едва не свалился с кровати. — Вот это да, — выдохнул он наконец. — Думаешь, она назвала его Беллатрисой?

— Ну, гриф самка, — сказал Большой Нев. — Я спросил бабушку, когда наконец понял этот символизм. — Он ухмыльнулся. — Спроси её и ты. До того, как отправишься. Просто покажи, что понимаешь смысл её шляпы. Ей понравится твоя — или наша? — ранняя сообразительность и способность улавливать метафоры, не говоря уже об инициативе мышления.

— Спрошу, — пообещал Невилл.

И спросил. В следующий раз, когда они ездили навещать маму с папой, он с явным интересом посмотрел на грифа, которого бабушка сняла за обедом и поставила на соседний стул.

— Да? — вежливо спросила она, доставая меню.

— Ничего, — ответил он. Уголки его губ слегка приподнялись: он постарался скопировать по памяти кривоватую улыбку Большого Нева. — Просто подумал… Маме и папе, наверное, очень понравилась бы твоя шляпа.

Рука бабушки на миг замерла. Она откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на него — совсем не так, как раньше. Невиллу даже почудилась искра удивления и острой признательности в её глазах. Она ничего не сказала, только снова взяла меню и принялась его изучать.

Заказав для них обед, она дождалась, когда официантка собралась уйти, и подняла руку. Та вопросительно обернулась.

— Проповедь была довольно длинной, — сообщила ей леди Августа Домития Клавдия, Дама Леди Лонгботтом. — Она всегда такая, когда архиепископ сам поднимается на кафедру. Пожалуй, к послеполуденному чаю я возьму кусок вашего чудесного, сытного яблочного пирога. Разогретого, с шариком ванильного мороженого.

— Да, мэм, — ответила официантка.

Когда они доели ягнёнка с горошком, а официантка принесла чай и десерт, Августа Лонгботтом сидела, обхватив пальцами чашку. К пирогу она не притронулась и наблюдала, как внук старательно подбирает с тарелки всё до последней капли липкого ирисового пудинга.

Когда он закончил, она мягко придвинула к нему свою тарелку. Невилл удивлённо поднял глаза. Взгляд у неё был ласковым и на удивление ясным — не таким, как обычно в первое и третье воскресенье месяца.

— Давай, — сказала она.

Он набросился на десерт, а бабушка снова отпила чаю и продолжила наблюдать за ним. Больше они ничего не говорили, но когда подошли к лифтам, ведущим в отделение Яна Тикки, Невилл почувствовал, как её пальцы легко сжали его плечо.

Очень смело — бабушка не одобряла открытых проявлений нежности, — Невилл вложил маленькую ладонь в её руку и сжал в ответ. Это длилось всего мгновение, но, как ему показалось, её пальцы чуть сильнее сжались, прежде чем она мягко высвободила руку и нажала кнопку вызова.

Невилл не стал снова искать её ладонь. Он сунул обе руки в карманы мантии и, опустив глаза, улыбнулся себе. Он не мог видеть своего лица, но если бы мог — хотя бы на миг, — то увидел бы кривоватую улыбку Большого Нева во всей красе.

Лифт нежно звякнул. Двери разъехались. Невилл прищурился и заморгал: маленькую кабину внезапно залил свет. Наверное, освещение в больничных палатах опять барахлит, подумал он, если веерообразные чары «люмоса», которые постоянно заливали весь этаж мягким, умиротворяющим светом…

— Чёрт!

Он в ужасе вынырнул из воспоминаний и вскочил с края ванны. Портрет в руке сиял ослепительно.

— Чёрт, чёрт, болван, ну я и болван! Три минуты, три минуты, чёрт, чёрт, дерьмо!

Он положил портрет на пол ванной лицом вниз, а затем шлёпнул себя по щеке.

— Лицом вверх, лицом вверх, лицом…

Он перевернул портрет.

— Три минуты, он же сказал! И именно в этот момент я задумался! Ну я и болван!

Портрет побледнел. Рама начала расширяться. Невилл в панике переминался с ноги на ногу, пока она росла.

Пожалуйста, Боже, пожалуйста, пусть времени ещё хватит, пожалуйста, пожалуйста…

Рама перестала расширяться. Невиллу вдруг захотелось в туалет сильнее, чем когда-либо в жизни. Он нерешительно взглянул то на портал, то на унитаз.

— Чёртова задница, — отчаянно проговорил он вслух. А потом, приняв решение, сжал губы и упрямо выставил вперёд круглый подбородок.

— Только пусть всё сработает, — снова обратился он к Богу. — Иначе именно Тебе придётся всё объяснять бабушке. И тёте Нисс — а с ней удачи, больше тут сказать нечего. Ладно. Ладно. Ладно. Я справлюсь. Смогу. Смогу. Я Лонгботтом из Лонгботтомов, и Мы Доводим Дело До Конца. Чёрт. На счёт три. Только мне правда ужасно хочется в туалет. Чёрт! Так. Портрет, портал, носовой платок… Я справлюсь. Справлюсь. Только не дай мне умереть вместе с ним, ладно? Раз-два-три — вот это номер!

И девятилетний Невилл Фрэнк Лонгботтом прыгнул. Последние слова утонули в огромной сфере пылающего синего огня, поднявшейся вокруг него, поглотившей его и ставшей им.