Глава 1: любить тебя так, как люблю я

Лили просто хотела спокойного шестого курса. Просто хотела оставить позади всё, что, как ей казалось, она знала. Если ни за что не держаться, ничего не впускать в самую глубину своего существа, ничто не сможет её предать. Ничто не сможет выбить почву из-под ног.

Никто больше не сможет причинить ей боль.

Лили решила, что главное — не придавать значения. Если ей будет всё равно, что Северус её обидел, ей ведь не будет больно?

Римус считал, что она глупит. Лили была уверена, что так и есть.

Потому что главное — не равнодушие. Главное — двигаться дальше.

Легче сказать, чем сделать. Не то чтобы кто-то об этом знал, разумеется: речь ведь о Лили Эванс. Лили Эванс была идеальной. Лили Эванс никогда не пропускала занятия, никогда не ошибалась, никогда не переставала улыбаться. Лили Эванс была старостой, справлялась со всеми обязанностями, всё держала под контролем…

…Лили Эванс была настолько сломлена, что думать об этом было больно.

Говорила она об этом только с Римусом Люпином, вторым старостой, во время обходов. Каждый вечер она наконец признавалась, что ничего не чувствует, что ей ничего не хочется, что заставлять себя улыбаться всё труднее и труднее.

— Кажется, ты мой единственный друг, Римус.

Лили Эванс боролась в одиночку.

По крайней мере, она так думала, пока реальность не ударила её по лицу. Всё началось с мелочей. Сириус приносил с кухни чуть больше еды или напитков, чем нужно, и оставлял лишнее на столе рядом с ней. Питер просил составить ему компанию, когда тайком выбирался в Хогсмид, чтобы Лили могла вместе с ним купить шоколад. А Римус, и без того поддерживавший её без конца, по-прежнему оставался тем, на кого она могла опереться.

С Поттером всё было иначе. Он ни разу ничего ей не сказал, даже почти не встречался с ней взглядом. Но укрывал её, когда она засыпала на диване над домашними заданиями, доделывал то, что она не успевала закончить, отключившись от усталости, а любой, кто что-нибудь о ней говорил, не проходило и часа, оказывался в больничном крыле.

Не то чтобы Лили обо всём этом знала. Сильно подозревала, но наверняка не знала.

Всё началось с мелочей, но по-настоящему дошло до неё одним вечером после особенно жестокого занятия по углублённой нумерологии, когда она, вымотанная, распахнула дверь за портретом и услышала:

— Эй, Эванс, ты совсем без сил. Иди сюда!

Сириус, конечно. Дрочила. Но она услышала их — всех вместе — и почувствовала, как тело само собой расслабляется, а на лице появляется непрошеная улыбка. Тогда-то она и поняла.

Она подружилась с Мародёрами…

…И это было лучшее, что могло с ней случиться.

— Римус!

Лили Эванс опаздывала. Не на поезд — настолько безответственной она быть не могла. Но выбилась из собственного расписания, по которому собиралась успеть на первое в этом году собрание старост школы. Значок старосты школы сиял у неё на груди, и она невольно шла с гордым видом — хотя и очень быстро, потому что всё-таки опаздывала.

Она направлялась прямиком к Римусу: очень надеялась, что вторым старостой школы назначили его. За всё лето он ничего об этом не сказал, но она надеялась, что он просто готовит сюрприз. Не успела она до него дойти, как услышала громогласное:

— ЭВАНС!

Это было единственное предупреждение, прежде чем Сириус Блэк сгрёб её в медвежьи объятия.

Лили очень хорошо помнила, как Римуса вообще-то изумляло то, что они с Сириусом прекрасно ладят. Но у обоих было тяжёлое детство: дома они никогда не чувствовали себя вполне своими, и обоим была знакома боль потери любимого брата или сестры. Не говоря уже о том, что в Лили жила хитринка, которую Сириус усердно вытаскивал наружу.

Сириусу нужны были прикосновения; после тяжёлой ночи он любил обниматься, прижиматься к кому-нибудь — ему была нужна любая телесная нежность. Лили помнила, как однажды после позднего обхода вошла в гостиную и нашла Сириуса, свернувшегося рядом с Джеймсом и уткнувшегося в него; его всхлипы глушил джемпер Джеймса. В тот вечер Вальбурга запретила ему разговаривать с Регулусом в школе.

— Сириус, я скучала! А ещё я скучаю по возможности дышать, так что очень хотела бы её вернуть, если ты не против, — пожаловалась Лили, впрочем беззлобно, обнимая его в ответ.

— Да дышать вообще переоценено, — заметил Сириус, отпуская её и отступая, чтобы закинуть руку на плечи подошедшему к ним Римусу. — Ну что, Эванс, раз уж ты староста школы, ты ведь будешь к нам снисходительна? Кто бы мог подумать, что у Мародёров в кармане будут не один, а оба старосты школы?

— Au contraire, Блэк, ни Римус, ни я не собираемся делать вам поблажки. Никогда не делали и никогда не будем.

Сириус и Римус уставились на Лили с растерянными и слегка встревоженными лицами. Затем Римус с неожиданной силой хлопнул себя по бедру.

— Этот чёртов дрочила! Он обещал, что к этому времени уже напишет ей!

— Именем Агриппы, о чём вы оба толкуете? — воскликнула Лили.

— Римус не староста школы, Эванс, — сообщил Сириус.

Это было единственное предупреждение, прежде чем она увидела Поттера, который шагал к ним, волоча за собой сундук. Значок старосты школы, который она искала, был приколот у него на груди и ярко сиял.

Мозг Лили отключился.

— Кажется, мы её сломали, Лунатик.

Как ей вообще следовало к этому относиться?

Поттер продолжал идти, хотя, заметив Лили, сбился с уверенного шага и уже не выглядел таким уверенным.

— Привет, Эванс. Я староста школы, — наконец сказал Джеймс, явно нервничая.

Лили громко фыркнула, и её мозг снова заработал.

— Да ну нахрен, Джеймс, — хихикнула она, указав на его значок.

Все трое уставились на неё с одинаковым изумлением.

Питер, который только что их нашёл, предложил ей шоколадную лягушку, и она с благодарностью её приняла.

— Пойдём, Джеймс. Мы опоздаем на первое собрание. Я не могу с самого начала подавать такой пример.

Лили забралась в ближайший вагон, заставив свой сундук плыть следом по воздуху. И только войдя в купе, замерла: до неё наконец дошло, что только что произошло.

Я только что назвала Поттера «Джеймсом»?

Тем временем на платформе девять и три четверти Джеймс повернулся к Римусу и Сириусу, широко раскрыв ореховые глаза от удивления и едва сдерживаемой надежды.

— Она только что назвала меня Джеймсом?

Сириус расхохотался.

— Приятель, этот год будет интересным.

— Так вот, поймите, — начала Лили, свесившись вниз головой с кресла перед камином и поедая пирог с патокой, который Сириус в тот день тайком принёс после ужина в гостиную Гриффиндора. — Я правда думала, что справляться он будет хреново.

Сириус коротко расхохотался, лёжа поперёк коленей Римуса.

— Хочешь сказать, он справляется не хреново?

— То есть с бумагами и расписаниями — полный кошмар. Но как человек, который руководит другими…

Римус и Сириус просто смотрели на неё.

— Он вполне неплох, ясно?

Римус и Сириус продолжали смотреть, но Сириус сел, чтобы уставиться на неё с ещё большим недоверием. Под их общим взглядом Лили заёрзала.

— Вообще-то он капитан команды по квиддичу, — наконец сказал Римус.

— Да, но это квиддич. Господи, мы все знали, что в нём он хорош, — ответила Лили.

— Значит, он не так уж плох. И это проблема? — с хитрецой спросил Сириус.

— Да, потому что, когда он хорошо справляется со всем этим, трудно продолжать на него злиться, — призналась Лили.

— То есть ты перестаёшь на него злиться? — потрясённо спросил Римус.

— Да, и это отстой. Следи за разговором, — огрызнулась Лили.

Сириус бросил в неё черникой, она взвизгнула, все трое расхохотались, и на этом разговор закончился.

Обходы обычно были самой нелюбимой частью обязанностей Лили.

Просто скучно. Когда компанию ей составлял Римус, было ещё ничего, но она предпочла бы вообще обойтись без них. Однако из-за нарушителей порядка — кхм, Сириус, кхм, — которым только дай вечером устроить хаос, Лили понимала, насколько важны её обходы.

И всё же ей никогда не хотелось, чтобы обход длился дольше. Но Джеймс Поттер, кажется, переворачивал вверх дном всё, что, как ей представлялось, она знала.

Он был обаятельным — это она знала всегда. Но его мальчишеская непосредственность, то, как оживлённо он говорил, как искренне старался её рассмешить, — ничего из этого она не ожидала.

— Всё хорошо, Эванс? Ты опять зависла.

Лили встряхнулась и закатила глаза.

— Всё прекрасно, Джеймс. Просто, как всегда, мечтаю о тишине и покое.

Джеймс склонил голову набок, и на его лице уже появилась фирменная ухмылка.

— Конечно, Эванс. Будто я не рассмешил тебя двенадцать раз за последние сорок минут.

— Перестань считать, чудик, — сказала она с тихим смешком.

— Уже тринадцать.

— Ладно, это точно не считается смехом, придурок.

— Э-э, Лили? Я Мародёр. Я уже много лет смешу большую часть этой школы. Думаю, мне можно доверять в вопросе о том, что считается смехом, а что нет.

— Кто вообще придумал эти названия? Они же чертовски тупые, — заметила Лили, не в силах скрыть веселье.

— Эй, осторожнее! «Мародёров» придумал я. Если тебе это кажется плохим, лучше не знать, что предлагал Сириус. Меня от одной мысли кошмары мучают.

— Любишь ты драматизировать.

— Ещё как, Эванс.

Лили не смогла удержаться от улыбки и почувствовала странное облегчение, когда он улыбнулся в ответ.

— А вот и ваша остановка, мисс Эванс, — объявил Джеймс, шутливо поклонившись и указав на вход за портретом, ведущий в их гостиную старост школы.

— А ты? — спросила Лили, прежде чем успела себя остановить.

— У меня кое-какие дела с ребятами. Да и вообще, дамы вперёд, мисс Лили.

— О господи, ты ужасен, — заметила Лили, и улыбка, похоже, намертво приклеилась к её лицу.

Джеймс просто подмигнул, пропустил её через проём в их жилые комнаты и ушёл в другую сторону.

Лили ненадолго остановилась перед камином и подняла руку к щеке. Лицо болело — настолько широко она улыбалась.

Лучше не задумываться об этом слишком сильно. Она решила просто радоваться тому, что подружилась с этими мальчишками.

Она понимает это сонной ночью со вторника на среду, в час ночи.

На той неделе они оба были совершенно завалены делами; казалось, с её начала прошёл год, хотя минуло всего два дня. Оба уже с трудом держали глаза открытыми, а потрескивание камина и тёплые кружки какао рядом понемногу уводили их в страну снов.

Мешали только полтора фута, которые Лили ещё предстояло написать о том, как можно изменять Щитовые чары для более эффективной защиты от отдельных сглазов, и четыре изображения авгуреев, которые Джеймсу нужно было подписать для ухода за магическими существами.

— Надо было бросить этот чёртов предмет, — зевнул Джеймс, наскоро записывая какие-то случайные описания.

— Обычно я бы с тобой поспорила, но сейчас вполне готова с разбега вышибить Флитвика с Астрономической башни.

Джеймс фыркнул, по-своему заиграл бровями и, разумеется, принялся высмеивать её переход на тёмную сторону в вопросах добросовестной учёбы и ответственности.

— Ой, заткнись, Поттер, мне работать надо.

— Ну, Эванс. Не все же могут быть такими идеальными, как ты.

В этих словах не было ни капли язвительности — только нежность, появившаяся за время их знакомства. У Лили перехватило дыхание, щёки потеплели. Джеймс болтал такое годами; почему теперь это так на неё действовало?

Теперь, поняла она, ей хотелось, чтобы это было правдой. Хотелось, чтобы он считал её идеальной.

Вот уж куда лучше не соваться — хлопот потом не оберёшься.

Голова Лили шла кругом. Откуда взялась эта мысль? Она мысленно отругала себя, а затем заметила, что Джеймс странно на неё смотрит.

— Ладно, Лил. Ты опять какая-то странная и рассеянная. Думаю, пора спать.

— Ещё пять минут, Джеймс. Я к тому времени закончу, — рассеянно пробормотала она, всё ещё не в силах отделаться от мысли, что хочет казаться Джеймсу идеальной.

Что, блядь, это означало?

— Лили. Перестань думать.

Мысли Лили с визгом затормозили: она поняла, что от паники у неё сдавило горло. Дышала она тоже быстрее, глаза жгло, и она поспешила сморгнуть слёзы. Джеймс смотрел на неё, чуть прищурившись; тревога ясно читалась на его лице.

— П-прости.

Джеймс с привычной лёгкостью склонил голову набок, затем наклонился к ней и заправил прядь волос ей за ухо.

— Не извиняйся, — пробормотал он так близко к её уху, что она задрожала. — Но если когда-нибудь поймёшь, что больше не справляешься, приди ко мне. И я буду рядом. Понятно?

Лили молча кивнула и смотрела, как Джеймс собирает их вещи и провожает её к спальне.

Она стояла у подножия лестницы и смотрела, как он поднимается к своей спальне. Уже у двери он оглянулся, ободряюще улыбнулся, подмигнул и крикнул:

— Спокойной ночи, Лил!

И закрыл дверь.

— Чёрт, он мне нравится, — прошептала себе Лили.

Но теперь она была слишком усталой и слишком встревоженной, чтобы об этом думать, и отложила это на другой день.

— И тут, конечно, вошли Эйвери и Мальсибер, а спрятаться мне было совершенно негде…

— Угу.

— Поэтому я уменьшился и спрятался в трусиках Нюниуса.

— Здорово.

— ЭВАНС!

Лили вздрогнула, вынырнув из задумчивости, и слегка отшатнулась от громкого крика.

— Что с тобой такое? — с весельем спросил Римус, не обращая внимания на тихое недовольное пыхтение Сириуса, которого никто не слушал.

— Не знаю, наверное, просто миллион мыслей в голове, — ответила Лили, проводя рукой по волосам и пытаясь снова сосредоточиться на учебнике, раскрытом у неё на коленях.

Римус провёл рукой по волосам Сириуса — тот в какой-то момент растянулся поперёк его коленей — и вернулся к своей книге.

— Бродяга! Тут письма от мамы и папы!

Возглас Джеймса ничуть не выбивался из привычного хода вещей: он делал это каждое ленивое воскресное утро столько, сколько Лили его знала, — или, во всяком случае, с тех пор, как Сириус переехал к его семье. Обычно её суперспособностью было не обращать на него внимания. Но сегодня глаза сами собой поднялись. Она оглядела его с головы до ног, почувствовала, как щёки невольно потеплели, и чуть ли не уткнулась лицом обратно в учебник. Слегка прикусила губу, надеясь, что никто сейчас особенно на неё не смотрит.

Она украдкой подняла глаза и увидела, что Сириус смотрит на неё с явным недоумением. Её глаза расширились от страха как раз тогда, когда его расширились от понимания.

— ТЫ!

— СИРИУС, МОЖНО ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ В ДРУГОЙ КОМНАТЕ?!

— ТЫ! И… И ОН!

— ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО — МНЕ НУЖНО НЕМЕДЛЕННО ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ О ВАЖНЫХ ВЕЩАХ!

Лили стащила Сириуса с коленей Римуса и выволокла за портрет; на щеках её пылал великолепный румянец.

Трое оставшихся — то есть Римус, Джеймс и Питер — озадаченно наблюдали за ними.

— Кто-нибудь ещё понял, что сейчас произошло? — спросил Джеймс, по-щенячьи склонив голову набок.

— Очень сомневаюсь, что это имеет к тебе хоть какое-то отношение, — сухо ответил Римус.

— Хоть иногда щади меня, Лунатик.

— Буду делать что захочу, Сохатый.

Так этот случай и остался позади. Лили удалось довольно убедительно объяснить Сириусу, что любые её чувства к Джеймсу в лучшем случае мимолётны, и искусными уговорами вытянуть из него обещание молчать — она пригрозила пустить по рукам фотографию с его самой неудачной причёской.

А потом она принялась изображать Лили, у которой всё как обычно.

Лили, у которой всё как обычно, была грёбаной идиоткой, и ей всерьёз хотелось убить себя, если Амос Диггори в ближайшее время не заткнётся.

— И понимаешь, именно поэтому я искренне считаю, что квиддич превосходит магловские виды спорта, а Гриффиндор, хотя у Поттера в команде железная дисциплина, даже близко не подходит к тому, чтобы стать лучшей командой этой школы…

Лили почувствовала, как снова перестаёт его слушать, и легонько постучала по деревянной стойке бара мадам Розмерты, прося ещё сливочного пива. От него совершенно невозможно было опьянеть — Лили пробовала, — зато внутри становилось тепло и приятно, а именно это ей и требовалось, чтобы вынести этого дуболома.

Это было несправедливо по отношению к Амосу, но сейчас Лили не особенно тянуло на великодушие.

Она сделала большой глоток из кружки, желая, чтобы сливочное пиво как можно скорее помогло ей настроиться на более приятные чувства. Амос продолжал говорить, но до Лили уже почти ничего не доходило. Хотелось сделать то, чего она избегала всё свидание: глаза так и стремились скользнуть чуть вправо…

Лили просто издевалась над собой. Она попыталась сдержать вздох и вместо него глубоко вдохнула, закрыв глаза. Может, когда она их снова откроет, Амоса уже не будет. Она мысленно фыркнула: для этого потребовалось бы настоящее чудо.

Она открыла глаза и увидела прямо перед собой Сириуса Блэка.

— Амос, приятель? Питер застрял, э-э, кое-где, и нам совершенно необходима Лили, потому что лучше неё у нас никого нет. Надеюсь, ты не против.

— Что? — спросил Амос, явно сбитый с толку.

Тем временем Лили уже соскочила с барного стула, бросила на стойку пригоршню галлеонов и попрощалась с Амосом.

Сириус и Лили прислонились к каменной стене как раз напротив заведения мадам Розмерты, и Лили впервые с того момента, как в этот день ступила в Хогсмид, наконец расслабилась.

— Как ты узнал?

— Ой, пожалуйста. Ты посылала сигнал бедствия всем в радиусе двадцати футов. Настоящий вопрос: ты бы сначала убила себя или его?

— Себя. Определённо себя.

Сириус расхохотался, и вскоре засмеялась Лили; всё оставшееся напряжение рассеялось.

— Зачем ты вообще пошла на свидание с этим придурком? — спросил Сириус, явно не зная, позволено ли ему расспрашивать Лили о парнях.

— Можешь спрашивать, Сириус. Я не против. И, э-э, сама толком не знаю. Наверное, просто скучно было.

Ответ прозвучал бы достаточно убедительно, если бы глаза её не выдали: она тоскливо взглянула в окно «Трёх мётел», выходившее на улицу, — там Джеймс сидел напротив своей спутницы.

Несколько мгновений Сириус молчал, и Лили решила, что он, как и она сама, оплакивает потерю её здравого смысла.

— Эванс, иногда я не понимаю, как самый умный человек из всех, кого я знаю, может быть таким тупым.

Лили резко повернулась к нему с недоверием.

— Он помогает ей с учёбой, дурочка.

— Она с ним флиртует, дрочила.

— А он флиртует в ответ? — серьёзно спросил Сириус.

— Я последняя, кто может знать, как это выглядит.

— Нет, Лил. Ты единственная, кто действительно знает, как это выглядит.

Лили покраснела, а к горлу подступил ком.

— Не нужна мне такая надежда, Блэк, — попыталась твёрдо сказать она, но голос выдал её дрожью.

— Значит, не такие уж «мимолётные» чувства, да, Эванс? — ответил Сириус всё строже.

Лили опустила глаза и стала ковырять землю носком ботинка, лишь бы не отвечать.

— Прежде чем окончательно махнёшь на него рукой, Эванс, тебе, думаю, следует знать ещё одну вещь, — начал Сириус неожиданно мягким голосом. — Как ты думаешь, кто попросил меня прийти и спасти тебя от Диггори?

Лили резко подняла голову, но увидела лишь удаляющуюся спину Сириуса.

— Не смей сдаваться и отказываться от моего лучшего друга, Эванс, — бросил он через плечо.

Лили осталась совсем не той, какой была пятнадцать минут назад. С одной стороны, теперь она знала гораздо больше. С другой — ей было холоднее.

И она отправилась обратно в Хогвартс, понимая, что ей есть над чем подумать.

Хотя предыдущий разговор с Сириусом дал Лили немало пищи для размышлений, она в конце концов договорилась с собой: нужно перестать сохнуть по Джеймсу.

Это отнимало силы и ресурсы, просто не окупалось, и она совершенно не одобряла того, что чувства колотят её по голове всякий раз, когда им вздумается.

И она бы легко избавилась от этой влюблённости, если бы не одно существенное обстоятельство.

Сезон квиддича.

Потому что ничто — ничто — не могло сравниться с тем, как летает Джеймс Поттер.

Именно поэтому Лили Эванс была среди огромной толпы, которая сейчас неторопливо направлялась к квиддичным трибунам смотреть первый матч сезона: Гриффиндор против Когтеврана. Лили и так пошла бы: она была гриффиндоркой, и играл Гриффиндор, но это стало приятным дополнительным преимуществом.

Они с Римусом и Питером нацепили на себя всю гриффиндорскую атрибутику, какую только смогли уместить, и шли поддержать двоих недостающих участников их разношёрстной компании.

Когда они устроились на трибунах, обе команды уже летали над полем, разминаясь. Сердце Лили билось быстрее всякий раз, когда Джеймс оказывался близко, и за такое предательство она была готова избавиться от этого органа. Но здесь она была в безопасности: на трибунах сидело несколько тысяч человек, а значит, она могла смотреть на Джеймса сколько угодно, и он не заметит.

Потому что ничто — ничто — не могло сравниться с тем, как летает Джеймс Поттер.

Она смотрела на изгиб его стройной спины, когда он наклонялся вперёд на метле, на то, как он поправлял очки на переносице, когда они чуть съезжали, как его руки в кожаных перчатках сжимали метлу, как он направлялся прямо к ним троим…

Её глаза расширились, когда она поняла, что он летит прямо к ней, а мозг отчаянно попытался выдать хоть что-нибудь, кроме крика о помощи.

— Хочешь пожелать мне удачи, Эванс?

— Удачи, Поттер, — произнесла она как можно непринуждённее, хотя почему-то почувствовала, что расслабляется.

На них смотрели тысячи людей, Джеймс завис меньше чем в полутора футах от неё, но она чувствовала, как расслабляется. Странно.

— Ай, опять фамилии?

— Ты начал, Поттер. Я только закончила, — парировала она, потому что была Лили Эванс и умела давать сдачи.

— Ну, понимаешь, Лили, думаю, это была нечестная игра.

Лили лишь хмыкнула, глядя, как на лице Джеймса постепенно расплывается ухмылка.

— Думаю, теперь ты мне за это должна.

— Ой, не испытывай удачу, Джеймс.

— Напротив, Лил, думаю, сейчас мне невероятно везёт.

Лили ощутила его слова, его дрожащий выдох — и тогда поняла, что за время разговора они всё ближе пододвигались друг к другу. Теперь между ними оставалось едва ли несколько дюймов, а окружающие трибуны совершенно стихли. Всё это она отмечала где-то на задворках сознания, потому что сосредоточилась на изгибе губ Джеймса, ямочке на его левой щеке и том, как ей очень, очень хотелось вцепиться в его мантию и поцеловать его перед всей школой.

— Эй, капитан Гриффиндора!

Крик Сириуса вырвал Лили из грёз, и она отступила на шаг, решив просто приветливо улыбнуться Джеймсу; всё тело дрожало от чистого желания.

— Не хочешь вернуться сюда и немного покапитанствовать?

Джеймс развернулся и полетел обратно к команде, но прежде подмигнул Лили и с шутливой серьёзностью кивнул двум другим друзьям. Лили судорожно выдохнула, а затем поняла, что Римус и Питер совершенно откровенно на неё пялятся.

— Давно ты по уши втрескалась в нашего приятеля, Лили? — совершенно серьёзно спросил Римус.

Лили застонала и закрыла лицо ладонями. Неужели после того, что только что случилось, кто-то ожидал, что она сможет следить за матчем?

Впрочем, несколько быстрых взглядов на Джеймса она всё-таки успела бросить.

Гриффиндор легко победил со счётом 270–80.

Победы Гриффиндора, конечно, не празднуют тихо — как бы Римус раньше ни мечтал об обратном. Лили знала: если Гриффиндор выиграет, будет вечеринка. Но также знала: если сегодня ей захочется спокойно поразмышлять, для этого у старост школы есть личные комнаты.

Чего она не ожидала, так это того, что Римус с Питером потащат её на вечеринку, решив после её рассказа, что ей нужно как следует нажраться.

Не то чтобы ей особенно хотелось вечера тихих размышлений. Не после того, как она увидела Джеймса, вышедшего из раздевалки, с ещё влажными после душа волосами, пахнущего сандалом и чем-то свежим и чистым, что она никак не могла определить. Не после того, как он вот так на неё посмотрел и тихо сказал, что ей стоит прийти на вечеринку и что ему очень хочется, чтобы она там была.

Кто она такая, чтобы на это ответить отказом?

И вот поэтому прямо сейчас она стояла на столе, унесённая ветром, пьяная в полную жопу, и танцевала с Сириусом Блэком. На столе. У всех на виду.

Не то чтобы её это особенно волновало: Сириус всегда прекрасно танцевал, а заметив, как она опрокидывает стопку огневиски за стопкой, решил, что ей нужен друг. Она возразила, что физические упражнения полезны для души, а потом кто-то поднял её на стол, и, ну…

…вот и всё. Сириус вёл себя совершенно прилично, чего она вообще-то никогда не ожидала, и она смутно подумала, что утром стоит написать ему благодарственную записку.

— Эванс, утром у тебя будет чудовищное похмелье. Ты едва двигаться сможешь, не то что сочинять какую-то благодарственную служебку. И ещё, Лил: пусть я до смешного привлекателен, а ты, может, процентов на пятьдесят симпатичная, но ты мне как сестра, и это просто странно.

Так что, возможно, она не очень хорошо отличала то, что думает, от того, что говорит вслух. Она только начинала осознавать, что ей следовало бы обидеться, но момент уже прошёл.

— К тому же, — начал Сириус, играя бровями, — все мы знаем, что есть ровно один Мародёр, чьи руки ты хочешь чувствовать повсюду на своём теле, и это не я, не Лунатик и не Хвост, так что…

— Мне нужно выпить, — перебила Лили, не удостоив его обвинение ответом.

Она собиралась спрыгнуть со стола, но, скорее всего, каким-то образом свалилась с него на ноги с громким грохотом. Это было не особенно важно: музыка играла так громко, что мешала ей видеть.

Она махнула Фрэнку Лонгботтому, который нёс ящик бутылок огневиски. Он выглядел обеспокоенным, но позволил ей взять одну, переглянувшись с Римусом и получив от него одобрительный знак.

— Лили, ты в порядке? — спросил мужской голос слишком близко к её уху.

— Не особенно, но, думаю, если вколоть огневиски прямо в вены, я смогу пережить то, что влюблена.

Она сорвала крышку, сделала большой глоток и позволила жидкости обжечь горло. Жжение было приятным; жжение возвращало ей опору. Потом виски подействовал, и она уже не могла вспомнить собственное имя, не говоря о том, кто только что с ней разговаривал.

Утро после разгульных вечеринок было тихим и ленивым. Все двигались осторожно, говорили вполголоса, потому что почти половина Гриффиндорской башни мучилась жутким похмельем. Вопреки распространённому мнению, основную уборку делали Мародёры; обычно им помогала Лили, но, увы, она всё ещё была в отключке.

Джеймс тихо собирал мусор вокруг Лили, дремавшей в кресле. Во сне её лицо было спокойным, и она тихонько выдыхала. Джеймс осторожно провёл костяшками пальцев по её щеке, наслаждаясь мягкостью кожи.

«Думаю, если вколоть огневиски прямо в вены, я смогу пережить то, что влюблена».

Лили Эванс была в кого-то влюблена, и это был не он. Джеймс держался за тончайшие нити надежды, которых становилось всё больше всякий раз, когда Лили краснела под его взглядом, всякий раз, когда он чувствовал, как она смотрит на него с другого конца комнаты.

Но Лили Эванс была в кого-то влюблена, и это, чёрт побери, точно был не он.

— Бродяга? — позвал Джеймс непривычно тихо.

Сириус поднял голову в ответ.

— С кем Лили была на свидании в последний поход в Хогсмид?

— С Диггори, кажется. Из Пуффендуя.

— Она злилась или расстроилась, когда ты их прервал? На самом свидании ей, похоже, было неуютно, но, когда ты ушёл, Лили выглядела так, будто вот-вот заплачет.

Сириус заёрзал; таким неловким Джеймс его ещё никогда не видел.

— Что-то с ней было, Сохатый.

— Она влюблена, Бродяга.

Сириус протяжно выдохнул, напряжение ушло из его плеч.

— А, ты знаешь. Слава Мерлину. Она наконец тебе сказала?

— Значит, правда влюблена? Давно ты знаешь?! — набросился Джеймс, прищурившись.

— Слушай, Джеймс. Я ничего не могу об этом сказать. Ты знаешь Лил, она меня живьём съест.

Джеймс потёр лицо, пытаясь не дать слезам прочертить дорожки по щекам.

— Всё нормально, Сириус. Теперь я знаю достаточно.

Джеймс резко развернулся и вышел из гостиной, оставив совершенно растерянного Сириуса.

— Думаю, нужно добавить ещё четверть оборота кисти, — предположила Лили, пока они с Римусом, Сириусом и Питером пытались сделать домашнее задание по трансфигурации перед камином.

— О-хо-хо, поглядите-ка, Эванс отступает от инструкции. В книге про это ни слова, — ехидно заметил Сириус и за свои слова получил в лицо несколькими драже.

— Ну, Бродяга, мы с Лили знаем, когда нужно следовать инструкции до буквы, а когда — немного поэкспериментировать. Потому мы и хорошие ученики — понятие, с которым ты знаком мало, если вообще знаком, — парировал Римус.

— К сожалению, никому из вас никогда не стать любимчиком Минни, — вздохнул Сириус, глядя вдаль. — Эта честь принадлежит мне, мне и ещё раз мне.

Питер громко фыркнул, а потом разоблачил Сириуса:

— Все мы знаем, что ты гонишь полную херню, Сириус. У Макгонагалл один любимчик, и это Джеймс.

— Что насчёт меня? — спросил Джеймс, входя в гостиную старост школы.

— Ничего важного, Сохатый. У тебя получилось утреннее заклинание? — спросил Сириус.

— Ага. Нужно добавить пол-оборота кисти. Четверть даёт почти нужный результат, но пол-оборота — идеальный.

Римус и Лили встретились взглядами и застонали.

— Мы были так близко! — в один голос пожаловались они.

— А, кстати, Джеймс. Нужно разобраться с расписанием обходов. И ещё нам серьёзно нужно поговорить о дате следующего похода в Хогсмид, — между делом заметила Лили.

Когда Джеймс не ответил, она повернулась к нему.

Джеймс стоял, отвернувшись от неё всем телом, и, даже открыв рот, чтобы заговорить, смотрел куда угодно, только не на неё.

— Ладно, Эванс.

Два слова прозвучали холодно, отстранённо. Без явной злобы или гнева — просто равнодушно. Лили едва слышно втянула воздух и вся напряглась. Джеймс развернулся и поднялся в свою спальню, игнорируя всех четверых.

Римус и Сириус проводили его взглядом, изо всех сил пытаясь понять, что творится в голове у их друга.

— Наверное, просто плохой день, Лил. Ты же его знаешь.

Лили дрожаще выдохнула и судорожно сглотнула.

— Да. Да, наверное, ты прав. Давайте попробуем ещё раз, с половиной оборота.

Они все были уверены, что всё вернётся на круги своя. Лили надеялась, молилась, чтобы всё вернулось на круги своя.

Ничего не вернулось.

Если это вообще было возможно, с каждым днём Джеймс лишь сильнее отдалялся. Он старательно избегал её, и толком виделись они только тогда, когда Джеймс возвращался в гостиную старост школы — невероятно поздно — и сразу шёл к себе в спальню, всё это время не обращая на Лили внимания.

Потом он начал раньше приходить к завтраку, чтобы не садиться рядом с ними четверыми; стал пропускать ужин, перекусывая на кухне гораздо позже.

— Может, он злится на кого-то из вас? — тихо спросила Лили, опустив глаза.

В эти дни они четверо были гораздо тише: в их компании не хватало кого-то очень важного.

Сириус и Римус посмотрели на неё с печалью в глазах. Лили снова опустила взгляд; глаза наполнились слезами.

Как мальчик, которого она любит, может так её ненавидеть?

Позже, на обходе с Римусом, она позволила себе сорваться.

— Всё повторяется, ровно как с Северусом. Только гораздо хуже, потому что я его люблю.

Голос дрожал, по щекам тянулись мокрые дорожки слёз. Она горестно всхлипывала, пока Римус обнимал её и снова и снова просил прощения.

Но, поскольку она была Лили Эванс, печаль вскоре сменилась.

Гневом.

Потому что она была Лили Эванс, он был Джеймсом Поттером, и как он смеет?

И именно поэтому она отвергла предложения Римуса и Сириуса поговорить с ним — или настучать ему по голове, как предложил Сириус, — и решила сама потребовать объяснений.

Потому что она была Лили Эванс — совершенно опустошённой, влюблённой по уши — и умела давать сдачи.

Теперь она затаилась в ожидании, как хищник, выслеживающий добычу, потому что её сбили с ног, но пришло время подняться с земли.

Она не ложилась гораздо дольше обычного, ожидая Джеймса. Пару раз начинала клевать носом, но одним лишь адреналином заставляла себя проснуться. Сегодня она либо вернёт всё как было, либо в попытке это сделать убьёт свои чувства к Джеймсу.

Она очень надеялась на первое, но, видя, на что Джеймс шёл, лишь бы её избегать, начинала подозревать, что второе куда вероятнее.

Она уже слегка задремала, когда услышала, как открылся вход за портретом и Джеймс забрался внутрь. Он явно ожидал, что она уже спит: маска соскользнула, и он удивлённо обратился к ней:

— Ты не спишь, Ли… Эванс.

Потом он, кажется, вспомнил, как должен себя вести, отмахнулся от неё и зашагал к лестнице.

— Джеймс! Можешь хоть на минуту остановиться и выслушать? — попросила Лили, идя следом.

— Слушай, Эванс. Ты должна уважать мои границы.

— Я пытаюсь, но просто не понимаю…

— Мне, блядь, не нужно, чтобы ты понимала, — прорычал Джеймс, повернувшись и сердито глядя на неё.

— А мне нужно понять. Так что объясни.

— Объяснять нечего, Лили. Просто отстань от меня и оставь в покое.

— В один день мы подшучиваем друг над другом на матче, а на следующий ты даже смотреть на меня не хочешь! — крикнула Лили, приподнимаясь на носках, чтобы выплюнуть слова ему в лицо.

— Я делаю то, что лучше для тебя и для меня, Эванс! — взревел Джеймс, тоже наклоняясь к её лицу.

— Мне не нужно, чтобы ты воображал, будто защищаешь меня, Поттер. Я и сама прекрасно о себе позабочусь.

— А, значит, Поттер? Да я тебе, блядь, с самого начала не был нужен! Рад, что мы вернулись к фамилиям, потому что если я ещё раз услышу, как ты произносишь моё имя, то, блядь, сорвусь, Эванс.

Лили судорожно вдохнула, словно из неё вышибли воздух.

— Ты, грёбаный засранец, думаешь, можешь просто взять и выйти из моей жизни, когда тебе станет неудобно?

— Ты не хочешь, чтобы я был в твоей жизни!

— Уже не хочу!

— Отлично!

— Ты самый невыносимый, чёртов…

Наверное, мозг Лили замкнуло, пока она это кричала. Только этим можно было объяснить то, что она толкнула Джеймса к стене позади них, потянулась вверх и прижалась губами к его губам.

Однако это оправдание тут же отпало, когда Лили почувствовала, как её мозг по-настоящему замыкает от ответного движения губ Джеймса. Почти мгновенно он поменял их местами, прижал Лили к каменной стене и поцеловал так, что у неё всё вылетело из головы.

И тогда Лили потерялась. Потерялась в противоречивых ощущениях: жаре на губах, жаре поцелуев, которыми Джеймс осыпал её челюсть и шею, и холоде каменной стены за спиной. В гладкости губ Джеймса и шершавых от мозолей руках, касавшихся всех доступных участков кожи. Лили запустила пальцы в его растрёпанные тёмные волосы, легонько поскребла короткие волоски у основания шеи и снова поцеловала его. Джеймс крепче прижал её к стене, и голова закружилась. Её руки скользнули по его рукам к ладоням, где она переплела их пальцы, а потом вернулись к плечам. Джеймсу, в свою очередь, по-видимому, надоело так низко наклоняться: он подхватил её под бёдра и легко поднял.

Лили парила, зависнув между Джеймсом и стеной, обвив ногами его талию, а Джеймс целовал, целовал и целовал её, ничем не показывая, что скоро остановится. Он слегка прикусил ей губы, вызвав невольный тихий стон, а затем мягко коснулся языком укушенного места.

— Д-джеймс…

Лили едва успела произнести его имя, как он обхватил ладонями её голову и поцеловал с новой сосредоточенностью. Глубоко, со значением, медленно.

— Джеймс, — настойчивее сказала она, пытаясь дать понять, что ей не хватает воздуха.

— Ничего не говори, — тихо попросил Джеймс, касаясь губами её ключицы и оставляя лёгкие, как прикосновения бабочек, поцелуи. — Просто дай мне ещё минуту, и я смогу умереть счастливым, а ты снова будешь любить Диггори, и я снова буду любить тебя издалека.

— Ладно, — тихо выдохнула Лили, отвлёкшись на то, как Джеймс целует её под мочкой правого уха.

А потом мозг наконец понял, что он сказал.

— Подожди, что? Джеймс, Джеймс.

— М-м.

— Перестань. Серьёзно, перестань. Что ты только что сказал?

Джеймс отстранился и осторожно поставил Лили на ноги.

Оба выглядели так, будто только что предавались разврату: красные, припухшие губы, совершенно растрёпанные волосы, съехавшие мантии. Лили решила, что это единственный вид Джеймса, который нравится ей больше Джеймса на квиддиче.

Они заговорили одновременно:

— Ты любишь меня издалека?

— Ты влюблена в Диггори.

Они смотрели друг на друга с расстояния больше четырёх дюймов — рекорд за последние десять минут. Джеймс заговорил первым.

— Да. Да, конечно, я люблю тебя, Лил. Тут никогда и вопроса не было.

Вот он, ответ, на который она не позволяла себе надеяться, во всём великолепии его тринадцати слов. Лили почувствовала, как сердце взмывает, как с плеч спадает груз, который она несла долгие месяцы. Парить было чудесно — и в прямом, и в переносном смысле, — и теперь оба ощущения у неё связывались с Джеймсом.

Лили подняла дрожащую руку к лицу: после пережитых эмоциональных взлётов и падений вдруг немного закружилась голова. Но она краснела и улыбалась, и всепоглощающая радость вытесняла страх, тревогу и желание последнего времени.

Лили попыталась снова сосредоточиться на происходящем и наконец поняла, что Джеймс сказал перед своим неожиданным признанием. Она опустила руку и подняла глаза: Джеймс смотрел в сторону, явно нервничая в ожидании того, что считал её неминуемым отказом.

Лили собралась с духом перед тем, что теперь предстояло сделать: какой смысл в радости, если нельзя разделить её с любимым человеком?

— Не знаю, откуда ты взял эту дурацкую мысль, будто я влюблена в Диггори, но я действительно влюблена.

Джеймс чуть напрягся, но, прежде чем успел по-настоящему пасть духом, Лили продолжила:

— Не могу объяснить почему, и из-за твоей тупости мне хотелось бы передумать, но я безвозвратно влюблена в тебя, глупый ты идиот.

И тогда Джеймс улыбнулся — ослепительной, раскалённой улыбкой, от которой она вся засветилась изнутри. Он протянул руку, заправил прядь её волос за ухо, а затем плавно обхватил ладонями её лицо.

Большие руки, слегка шершавые от небольших мозолей. Квиддич, упоённо подумала Лили.

Теперь ей больше не нужно скрывать, как она смотрит на него на квиддичных матчах: ведь этот мальчик её. Больше не будет тихой тоски издалека, сочувственных взглядов Сириуса, Римуса и Питера. Не нужно прятать румянец за ладонями или держаться от Джеймса как можно дальше.

Теперь любовь всей её жизни по-настоящему принадлежит ей.

— Пойдёшь со мной на свидание, Лили?

Вместо ответа Лили потянулась вверх и снова поцеловала его. Поцелуй не стал глубже, как прежде: это было целомудренное прикосновение губ, от которого оба улыбнулись.

Ведь Лили и Джеймс влюбились. И нашли себя друг в друге.

На следующее утро, когда они спустились по лестнице к Большому залу, держась за руки, совершенно сияющие и поглощённые друг другом, Сириус Блэк стал значительно богаче.

И значительно счастливее тоже. Его лучшие друзья были влюблены. Он, безусловно, поддерживал их и любил—

—и столько раз напомнил обоим, каким замечательным шафером и крёстным отцом станет, что и Лили, и Джеймс наслали на него сглаз.

ладно, но сцена поцелуя правда такая неловкая, как мне кажется? потому что у меня ощущение, что получилось жутко неловко, не знаю.

отсылка к «ДРУЗЬЯМ»! урааааа