Глава 1: Новая глава

Новая глава

105

0

Mот Molwe
Поделиться

«Когда летящему мгновенью

Скажу: „Постой — прекрасно ты!“ —

Тогда сковать меня веленью

И объявить конец мечты!»

 

Решительным движением он полоснул углём по бумаге, переломив прутик надвое. Быстро наделил рисунок серыми, съёжившимися листьями и камнями, поросшими мхом. Неподалёку охотилась птица: её клюв маятником бил по издырявленной древесной коре. К немалому огорчению матери, Том повадился запечатлевать бесцветные вздохи в блокнотах на пружинах, только обозначая построение и глубину. Угольная пыль растекалась по длинным безупречным пальцам Тома, затягивала тщательно выведенные рисунки пеленой настойчивых теней, делая их неосязаемыми и живыми.

Том уходит глубже в лес, туда, где, как он знает, древесные стволы образуют амфитеатр вокруг озера, питающего водоросли, — равнодушно-скучного. Том скользит вперёд; узоры света и тени проступают на обтянутых шёлком руках. С другой стороны идёт девочка.

Она избита и недокормлена: такими, по рассказам, обычно бывают городские отбросы, но редко — деревенские, ведь здесь всякий, у кого есть хоть немного ума, может вырастить себе пропитание. Волосы у неё разной длины, словно их обрезали не слишком острым ножом. Том готов поспорить, что левая нога у неё немного короче правой. К его разочарованию, пальцев на всех конечностях оказывается поровну. Том бесшумно приближается к намеченному месту, пока маленькое создание раздевается у озера, собираясь искупаться.

Её лицо — вопиющая нелепость. Создавший её художник — жестокий гений, привносящий случайность в человеческие черты. Том сжимает кусочек угля, заворожённый её мило надутыми детскими губами, похожими на оскал жалкого зверька; меняющимся расстоянием между опущенными глазами и носом, подобным лепестку. Её художник, вдумчиво пренебрегая требованиями симметрии, заставляет Тома следить за каждой складкой и каждым поворотом, если Том желает воспроизвести его работу. Золотое сечение здесь ничего не облегчает, простоты здесь нет.

Там, где Том прячет оттенки своего существа за мраморной маской, она открыта и чиста.

Она сбрасывает слои ткани, входит в зелёную воду с жёлто-синими руками и ногами. Она моется в клубящейся грязи, пачкая грязь. Смывает потоки фиолетово-синего и зелёно-жёлтого, пока кожа не становится пепельно-серой. Она поёт нежную песню хриплым голосом, таким же тонким, как она сама. Она невинна, но оскверняет, оскверняет одним своим прикосновением. Она — небесное противоречие.

Том дрожит, когда девочка уходит, исчезая из виду, волоча ноги по прошлогодней растительности. Том вдыхает кислотные испарения, сладко-горькие. Не в силах обуздать себя, Том погружает одну руку в радужную воду и прижимает её к губам. От вкуса чистого греха Тома выворачивает.

***

На следующий день Том сидит рядом с бородатым кучером, свесив ноги, пока экипаж везёт их к выкрашенному в пастельные тона вокзалу. Девятнадцатилетний Том отправляется на первый курс прославленного Королевского колледжа Кембриджа. Он будет изучать право, непременно политику, немного литературу и искусство — всё это представлено в превосходной библиотеке колледжа. Воплощение изысканной красоты, ума и обаяния, Том удостоен королевской стипендии, ради которой счёл нужным приложить усилия. Не испытывая особой нужды в деньгах, Том не питает сочувствия к своим ничтожным соперникам, так и не сумевшим отличиться. Тому скучно.

Мало что теперь способно удержать внимание Тома. Ни пронзительный голос матери, ни позолоченные дни отца. Ему нет дела ни до модных деревенских девушек, ни до утончённых наследниц из мест, отстоящих на целый день пути. Маленькое Создание, однако, ускользает от стройной логики. Старый кучер жалеет Маленькое Создание, ведь она уродлива, у неё нет ни матери, ни денег.

— Мраксы, — заявляет кучер. — Они всегда тут как тут и всегда не в своём уме.

Но Том чувствует: в этом безумии есть система. Тайна, о которой глупые крестьяне остаются в неведении. Глаз у Тома острее, чем у многих. Том видел Маленькое Создание.

***

Проходят месяцы, беспокойные месяцы. Том часто бледен и нездоров. Том одержим вкусом. Долгими вечерами Том выписывает из малоизвестных латинских текстов рецепты исцелений и чудес. Том пробует крокодилий помёт и корень ириса. Он втягивает носом порошок из костей летучей мыши, сожжённых в полнолуние, пока его товарищи по учёбе курят опиум. Он смакует, изрыгает, отвергает. Том признаёт: есть множество ядов, с которыми стоит познакомиться, но Маленькое Создание — яд особенный.

***

Лето ещё молодо, и Том возвращается в жаркую, влажную сельскую местность. Небо покрыто глубоким пятном. Волосы Тома достигают плеч и вьются на бурном ветру. Том скачет навстречу грядущему дождю на горячем жеребце, чёрном, как затянувшая всё небо туча. Том рискует, но госпожа Удача едет рядом: в нескольких ярдах от дома он замечает глупую девчонку. Том прибавляет ходу. Том останавливает жеребца, подняв его на дыбы во весь рост; передние ноги коня пляшут в каких-то мгновениях от лица девочки. Том разворачивает его с мастерством, достойным венской школы верховой езды, благодаря сухой, раскалённой земле. Том склоняется туда, где лицо девочки…

— И сколько же жалких лет этому жалкому созданию? — Том кивает на разговорившегося кучера.

— Точно не скажу, но та карга, её мать, ходила с брюхом через три года после начала века, да и через семь тоже…

Ей тринадцать, думает Том, маленькая, недокормленная… Том склоняется ниже…

— Вы не ушиблись, моя дорогая?

Уголки рта Тома приподнимаются, он одаривает её безжалостной улыбкой и видит её глаза. Из молочного грома и слёз, низвергнутых небом, проступают её глаза — тёмная лесная зелень, широко распахнутая от потрясения-страха. Том блуждает среди оттенков плюща и вина, идёт следом в темноте, ведь в её глазах, на её мокром безумном лице всегда ночь. Они тонут в небесных слезах, влажные и непреклонные, и Том уезжает, не сказав больше ни слова.

***

Год за годом Том приезжает в родовое поместье и в принадлежащий его семье лес. В лесу обитает чародейка. Том наблюдает.

Ничего существенного не изменилось.

Она бредёт с веточками, прицепившимися к платью, с зелёными листьями в волосах, с паутиной вместо рукавов. На ногах она носит узоры грязи, на языке — странные, жуткие песни.

У неё дикие, дикие глаза, а из её деревянной палочки рождаются свет, лёд и огонь. Она шепчется со змеями. Расчёсывает свои змеящиеся волосы. С недавних пор она больше не приходит, но это последний год учёбы Тома, и Том ждёт.

***

Тома встречают с радушием. Вино льётся рекой. Сесилия высокая, стройная, светлые кудри, предсказуемое лицо. Миссис Реддл выбрала её, чтобы та стала миссис Реддл. Она уверенно держится в седле и цитирует Хаусмана.

Том настаивает на бесконечных поездках по своим и чужим владениям. Том намерен исправить положение. Сесилия цитирует Локка, Том предпочитает Гоббса.

***

Меропа — младшая из двух детей. В пору сбора урожая Тому приходится терпеть присутствие её брата. Этот брат — неопрятный негодяй, который шипит на Тома, бешено размахивая руками. Том вежливо сообщает мистеру Мраксу-младшему, что нет, он не понимает.

Тома просят — тревожно и яростно — держаться как можно дальше от слабоумной сестры незваного гостя. Том подумывает обратить всё в шутку. Только безумец станет ставить рядом имя нищей оборванки и имя сына сквайра. Том, Меропа. Меропа. Том.

— Нет, — улыбается Том. — Не думаю.

Дикарь, захлёбываясь словами, излагает жалкие доводы в пользу собственного превосходства, и все они обращаются в ничто перед остроумным замечанием Тома.

— К чему вам вообще утруждать себя… приходить сюда, кричать, если не потому, что ваша сестра, очевидно, предпочитает меня…

И этот жалкий вредитель, не умеющий проигрывать, взмахивает простой деревянной палочкой, которую до того демонстративно сжимал в волосатых руках. Волшебная палочка… улыбается Том. Покажи мне!

Она рассекает воздух и кожу, действие мгновенно. Том смеётся разорванным лёгким, пока Том задыхается. Как и следовало ожидать, виновник бежит. Том обмакивает палец в кровь, выводит на снятом пиджаке слова: Морфин, палочка, проклятие, Певерелл, Слизерин.

Том бросает пиджак под розовый куст.

Том принимает позу умирающего Адониса.

Тома находят.

***

Том весьма признателен крестьянским сплетням, когда те доносят до него известие: после случившегося Меропа Мракс осталась одна.

Неизменный рыцарь, Том намерен утешить деву в беде. Она твоя лесная нимфа, дитя фей, восклицает его предательская натура. Её звуки, запах, вкус…

Она подбегает к двери, навстречу Тому, с чашкой в руках. Из чашки пахнет цветами под лунным светом и горькой древесной корой. Ядом невиданных существ, пойманных в упоении полуночи. Пахнет Меропой: она выросла, теперь достаёт Тому до плеча — и какова же она на вкус?

Том жадно пьёт из кружки, где зелье — лишь отражение подлинной сущности. И потому Том ищет губы девочки, твёрдые и мягкие во всех неправильных местах, и пьёт ещё.

Потом Том забывает.

***

Том просыпается в сумрачно освещённой комнате на юге Лондона. Мало что в этой комнате Том помнит. Он не знает ни дня, ни часа. Здесь всё устроено в угоду практичности, но не лучшему вкусу. Мысленно Том начинает менять мебель и заново отделывать стены. Света мало, и хотя в нынешнем состоянии, с головной болью, Том благодарен теням, он решает вовсе сменить жилище.

— Пить? — хрипит Том.

Из-за спинки кресла маленькие, нескладные руки благословляют Тома водой. Пока Том пьёт, стоит тишина.

— Том, — он знает этот голос, далёкий голос, вдруг оказавшийся рядом. — Я ведьма, Том. Я околдовала тебя, Том. Я околдовала тебя, Том.

Том кивает в осязаемую тишину. Её зовут Меропа, падшая звезда. Она ведьма Тома. Маленькая ведьма Тома с большим животом. От ступней Тома по ногам и выше ползут иголки. Том чувствует.

— Я… Прости меня, Том. Мне не следовало. Я…

Том поворачивает голову влево, вправо. В голове Тома — всеохватная пустота, словно Том стоит на краю огромного обрыва. Затем Том прыгает.

— Прости… Я не могу… Мне нужен… Воздух, — кричит Том, и ноги несут его, он прижимает руки к лицу, а дождь всё идёт и идёт. И он бежит по тупиковым лондонским переулкам, сырость и ветер, и дождь идёт. И Том вспоминает.

***

С тех самых пор, как Том помнит себя, Том знал, что он особенный.

Помимо своей всесторонней одарённости, к более редким своим дарам Том причисляет способность заглядывать за навязчивую внешнюю оболочку, когда решает, насколько полезны вещь или человек. Соответственно, ценность человека Том определяет по тому, насколько тот полезен Тому. Меропа бесценна, ведь Меропа обладает способностями, которых нет у обычного человека. Магия: с первого мгновения, когда Том увидел Меропу, её окутывает магический покров — опасный, волнующий, тёмный. Том лучше всех знает, как ограничены умения Меропы: раз за разом он наблюдал, как, едва придя на их поляну, девочка не могла справиться с простейшими заклинаниями. Потом она вновь обретает спокойствие и заново учится владеть собой.

Меропа практична. Жена Тома мало ценит пустое тщеславие, которому подвержены другие женщины. Однако она последует суждению Тома, если предстоит ослепить взоры общества. В сущности, единственный порок, от которого Меропа безнадёжно зависима, — это, разумеется, Том. Она сделает всё, чтобы угодить Тому. Освободившись от сковывающего страха, который внушала ей семья, жена Тома угождает Тому, потому что Тома она любит.

Том ожидал, что после ареста Мраксов что-то изменится, но Том недооценил Меропу. Сила, восхитительная сила исходила от его девочки, когда она предлагала Тому зелье. Какая умная, какая выдающаяся у Тома девочка!

Теперь, с должной мотивацией и финансовой поддержкой, при помощи теоретических познаний и изобретательности Тома, Меропа овладеет магией — магией, которая будет служить Тому. Она станет магией Тома. А их дети — мальчик, непременно мальчик, и две пылкие ведьмы. В зависимости от её природы, природы магии, они достигнут новых высот, ещё неведомых человеческому роду.

Жаль, что Том потратил впустую два года под властью зелья, столь неодолимого, столь могущественного. Но всё меняется. Каким-то образом Том знает: отныне Магия больше не управляет Томом.

Вместо этого Том осмеливается управлять Магией.

***

Колокола, церковные колокола возвращают Тома к окружающему миру, бурной реке и ликующему рассвету. Цвет просачивается в кожу Тома, а глаза блуждают в серебряном тумане. Том замечает дрожь в ногах, ледяной холод рук. В мыслях Тома — возможности, многочисленные расчёты, ведущие к успеху, без ограничений, без неудач. Как прекрасен начавшийся день!

Том заходит к деловому знакомому семьи, получает деньги. Покупает цветы и торт и пополняет запас любимого напитка Меропы. Магия покалывает под кожей Тома — прекрасная, зовущая.

Драгоценной жены Тома нет дома, когда Том возвращается. На первый взгляд всё на своих местах; вероятно, она гуляет. Воздух свеж, свежестью новой жизни. Позже Том читает наспех написанную записку, выведенную неровным, детским почерком жены: «Прости меня. Я всегда любила тебя».

Меропа ушла.

***

Нелепо, как быстро и бесследно исчезает женщина, которой вот-вот рожать. Впрочем, она женщина Тома, и под гневом Тома дремлет гордость. Ещё глубже прячется отчаяние.

Уже неделю Меропа ускользает и от официальных, и от нанятых сыщиков. Том посещает все места, всплывающие в его хлынувшей потоком памяти, — места, где он бывал прежде. Том приходит в ярость из-за единственной ошибки, недопонимания: она доверяла магии больше, чем самой себе, — но разве она не магия? Теперь Том стоит в смердящем морге: его вызвали опознать тело. Труп принадлежит беременной женщине, возможно, одного роста с Меропой; он изуродован. Её ранили ещё живой — медальон, она взяла медальон, подсказывает встревоженный разум, — тело спустили вниз по течению. Оно познало голодных хищников, не ведающие о нём суда и безжалостный воздух. Водоросли украшают тёмные волосы, утратившие прежний вид, и обнажённую плоть. Том вдыхает сладкий, маслянистый запах разложения.

Разумно предположить, что, решив покинуть этот мир, Меропа превратилась в существо из воды и пены. Русалочка — едва ли минуло три года.

Том ничего не говорит, и поиски продолжаются. Том просыпается, ощущая скользкие руки, изнемогая от пота. Прислушиваясь к прожорливой воде, Том садится в поезд. Мать вне себя от радости.

В канун Нового года Том просыпается.

В первый день нового года, ледяной и непреложный, Том отдаёт себя водам, перебираясь на континент.

***

Том — человек множества имён и занятий; в его речи почти нет акцента, а в волосах — ни проблеска седины. Он играет при дворе и играет музыку. Он главный техник, газетный корреспондент и бонвиван. Всё это — лица, которые Том прикладывает к собственному неизменному лицу. Том исследует магию.

Последние годы принесли разочарование.

Том шёл по следам сказок и народных преданий. Он ходил вдоль лей-линий и пил из священных колодцев. Прикасался к камням Карнака, взбирался на памятники Гизы. Встречал людей всевозможного толка и пристрастий; некоторые разыгрывали роли ведьм и святых. Но Меропа, она была естественным противоречием.

Её тёмная чистота, чувствует Том, лучше всего отражается в одинокой скале, покрытой зеленью, легкомысленной растительностью: словно зуб, она возвышается над стремительными водами. В Санкт-Гоарсхаузене у Тома есть и другие дела; он пробует вино из долины Рейна. Сквозь стекло и мерцание свечей Том наблюдает, как его цель любезно беседует с несколькими особо влиятельными нацистскими офицерами. Том чувствует скверну в магии этого человека и то, насколько поверхностны все его улыбки. Словно по дурной привычке, не слишком пристойная рука мужчины всё касается необычной деревянной палочки у него в кармане. Он интересует Тома, и, предугадав его уход, Том оказывается у него на пути.

— Изящная форма. Бузина? — произносит Том, вспоминая собственный недолгий опыт изготовления волшебных палочек. Этого достаточно.

Они уже вышли из гостиницы, когда Том спрашивает на безупречном немецком:

— Сударь, простите мою дерзость, но как подобает почтить память утраченного человека из вашего рода?

Мужчина напряжён и вспыльчив. Том продолжает, запинаясь, заставляя свои пальцы дрожать:

— Видите ли, моя жена… Она была из Слизеринов и Певереллов…

Ах, успех. Внимание волшебника сосредоточивается на Томе, словно замок на ключе. Том заметно теряется, отступает на шаг, затем ещё на три.

— Постойте, — шипит мужчина, и Том ощущает знакомую тягу ментального принуждения. Увы, магия больше не управляет Томом.

— Постойте! — просит мужчина. — Есть один ритуал, который я изучал.

Том вполоборота поворачивает голову к светловолосому волшебнику, и тот продолжает:

— Поскольку вы желаете немного узнать о наших обычаях, я смею предположить, что кончина вашей жены была весьма внезапной и кое-что осталось невысказанным. Есть ритуал, который я изучал ради одного своего друга, чтобы помочь ему примириться с утратой сестры, погибшей из-за трагической случайности. Однако, зная теперь своего друга, я понимаю: он счёл бы этот ритуал… грязным.

— Если вы так говорите, — Том подходит ближе, пока воет ветер. Том благодушно улыбается.

***

Девушка стройная и высокая, из приличной семьи среднего достатка, заключает Том. Она наслаждается сигаретой; дымная вуаль окружает её платье с открытой спиной. Том подходит к ней лёгким шагом.

— Прикурить? — предлагает девушка.

Несколько любезностей, заверение…

— Мой коллега? Сегодня ночью всё в этом городе, вверх и вниз по Рейну, принадлежит нам. Всё, кроме крошечного уголка, который мы добросовестно отвели этому безумному ворчуну. Не смотрите на него, дорогая.

Смотри на меня.

Том держит девушку за голову, их глаза встречаются. Она горит заживо. Том напоминает:

— Как золотятся твои волосы, Маргарита.

Она хихикает, услышав последнее предупреждение. Он вплетает руку в её локоны. Точным движением Том добивается того, что она больше не держится на ногах.

Том поддерживает её, поднимаясь на скалу Лорелей.

Другой чертит ряд рун.

— У вас есть нож? — спрашивает другой.

Том видит пустую синеву глаз девушки в тот миг, когда перерезает ей горло. Она истекает кровью. Другой произносит заклинания и взмахивает палочкой.

Том внутри ритуального круга, Том ждёт.

***

Медленно, словно в постановочном танце, красная жидкость испаряется с рубашки и кожи Тома, с листьев и камня. Кровь кружится в воздухе, сгущаясь в малиновые и яблочные пузыри. Свежее тепло крови равнозначно желанию. Кровь ласкает бесстрастное лицо Тома, его распростёртые руки. Обещающе светятся звёзды. Волны пожирают берег.

Она — силуэт из тающего льда, мягкий и отчётливый, дополняющий собой воздух. Том задерживает дыхание, Том глотает следы рубинового аконита, винно-красных водорослей, железа, окрашенного в бордовый.

Она прекрасна.

Её черты — неустойчивый, нежный поток, глаза влажно блестят. Рот полный и красный, манящий рот. Кожа гладкая, кожа из крови, идеально обтягивающая обнажённые бёдра и грудь. Алые узоры и формы, текучие, вечно изменчивые; в движении Меропа обретает лёгкость, которой у неё никогда не было. Сложность она сохраняет.

Она — сон, красный и неистовый. Она прорывается сквозь бьющееся сердце Тома и срывается с губ Тома.

— Моя. Ты моя, дорогая. Что же ты натворила, покинув меня?

Она любовно касается груди Тома и его щёк. Она плачет солёными слезами, её язык — красное вино.

— Я не стану делиться. Я не делюсь тем, что принадлежит мне, — заявляет Том.

Её язык касается его губ, застенчивый маленький язык. В её глазах — вневременное обожание, пронзительная ласка. Она возвышается над остывающим трупом и поёт песню любви. Совершенная девочка Тома.

Подойди ещё ближе.

Руки на бёдрах, руки на шее и поцелуи вишнёвых губ.

Звёздный свет сияет в прозрачном животе Меропы, волнуя Тома. Мягкость и твёрдость, тьма и тьма, любовь.

— Где мантия, девочка? А камень?

Том рассекает незваного гостя на тысячу яростных кусков, швыряет в сердце Сверхновой, воспламеняет пылкой волей. Меропа, дорогая Меропа, она взлетает высоко, хрупкая, и дождём проливается на другого мужчину, и проскальзывает глубоко внутрь него, ускользает прочь. Затем она душит.

Она — бесформенная масса крови и магии.

Том бежит.

Вот что ещё Меропа обещает Тому:

— Спасайся.

Он добирается до Британии за считаные дни до морской блокады.

До войны.

***

Том ждёт. В огромном доме со множеством окон, неумолчными голосами, Том ждёт. На острова дождём сыплются бомбы. Том ждёт.

Семейный ужин, холодный и угрюмый. Том ждёт.

Снежинки покрывают мёртвую траву — равнодушно-скучную. Том заполняет страницы чёрным по чёрному.

Том не чувствует ни голода, ни жажды.

Он устал нажимать чёрно-белые клавиши меланхоличного звука, чтобы избежать однообразия.

Он живёт в будущем, которого не предвидел.

Там стоит мальчик.

И каждый убивает то, что любит.

***

Мальчик вежлив. У него несгибаемый хребет. Его пальцы сжаты в кулак. Он — фигура в двустороннем зеркале. Он существует.

Том подпирает голову запястьем. Том тягуче произносит медовую молитву:

— Меня ты любишь больше всех, маленький Том. Этого прославленного отца, который нежится в большом доме, носит тончайшие шелка, покупает редчайшие книги и ни разу не пришёл. Как же ты меня любишь!

Едва заметная перемена в лице.

— И ты меня любишь!

Отец в гостях у собственного бессилия, глаза матери мечутся. Том сидит дальше всех от мальчика.

— Разве ты не любишь меня? Разве не докажешь свою любовь, маленький Том? Докажи!

Чего бояться?

Любовь. Свечи трепещут, исчезая из реальности и возвращаясь в неё, словно выцветшие образы родителей Тома. У этого ребёнка лицо Тома.

— Докажи, чего ты стоишь, маленький Том.

Движение языка и страстное желание.

Кто-то — мать — кричит с ненужной резкостью:

— Ты что, с ума сошёл?!

Том самым близким образом знаком с палочкой дорогого Морфина, за которую этот мальчик цепляется, словно за спасательный круг. Он носит кольцо дорогого Морфина. Он превосходит всё это.

У ребёнка они есть — дикие, дикие глаза.

— Чего ты боишься?

Том смеялся, смеялся блаженно. Тома больше не было.

 

«Мгновенью, что летит в стремленье,

Я крикнул бы: „Постой, прекрасно ты!“

Следы земного моего существованья

Не сотрут бесчисленные века.

Предвосхищая радость глубочайшую,

Я высший миг вкушаю ныне».

***

«Первый умер ради власти. Второй искал умершую любовь. А последний встретил смерть как старую подругу».

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1