Глава 1: Новая глава

Он замечает её. Конечно, замечает. Как он может не замечать? Как вообще кто-то может её не замечать? Но это. Это вовсе не обязательно должно что-то значить.

000

Он всегда считал её красивой (и доброй, и храброй, и умной, и смешливой, и, и, и). Но лишь на пятом курсе, когда их обоих назначают старостами, он по-настоящему её видит. Видит, как она собирает волосы в длинный хвост, как быстро двигаются её бледные пальцы. Видит, как при ходьбе юбка скользит по её бёдрам. Видит тёплую улыбку, с которой она здоровается и прощается. Его сердце бьётся быстрее, когда она рядом и он чувствует исходящий от неё запах чистоты. Он ловит себя на том, что улыбается в ответ на её улыбки и слишком громко смеётся над её шутками.

А потом возвращается в спальню, не чуя под собой ног, потому что сегодня она его обняла (совсем ненадолго, в коридоре перед гостиной: он, по её словам, что-то бледноват), и Джеймс расспрашивает его о ней. Хочет знать, о чём они говорили, каждое слово, каждый жест, упоминала ли она его? Когда выясняется, что Ремус помнит всё до мелочей, взгляд Сириуса становится понимающим (обвиняющим), но Джеймс ничего не подозревает, упиваясь уверенностью в себе и в том, что она не сможет отказывать ему вечно.

В ту ночь Ремус лежит в постели и снова и снова повторяет про себя: «Что-то бледноват». Пытается напомнить себе, что он не такой, как Джеймс, что она заслуживает гораздо лучшего. Но перед самым сном он думает о том, как её волосы щекотали ему шею, когда она его обнимала, и какой тёплой была её щека, на те несколько секунд прижавшаяся к его щеке.

000

— Почему ты их не остановишь? — требовательно спрашивает она однажды.

Он устал. Приближается полнолуние, а он гонял Питера по вопросам к СОВ вместо того, чтобы делать собственные уроки, так что теперь придётся сидеть над ними допоздна, и ему совсем, совсем некогда разбираться ещё и с тем, что Джеймс и Сириус подмешали неразбавленный гной бубонтюбера в крем Снейпа от прыщей. Он даже не знает, где они его раздобыли.

— А ты когда-нибудь пробовала помешать Джеймсу и Сириусу что-нибудь сделать?

Не тот вопрос, потому что, разумеется, да, пробовала. Он заходит с другой стороны.

— Они сделали это только потому, что Эйвери вчера проклял Мэри, а Снейп в этом участвовал.

— Ты не знаешь, участвовал ли в этом Сев. — Кажется, она и сама не верит своим словам, но всё равно продолжает: — Эйвери за это назначили отработки на весь триместр и сняли пятьдесят баллов. Не им решать, как наказывать его или кого бы то ни было. Не надо делать вид, будто они восстанавливают справедливость. Им просто скучно.

Он смотрит в окно на почти полную луну, сияющую в небе, словно монетка. Он так устал.

Лили встаёт рядом и тоже смотрит в окно.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Ремус? — спрашивает она гораздо мягче. Она берёт его за локоть, чуть ниже закатанного рукава, и он чувствует на коже её мягкие, тёплые пальцы.

Он думает отстраниться. Потом вспоминает смех Джеймса — жестокий, совсем на него не похожий, — когда тот увидел за завтраком лицо Снейпа. Он чуть склоняется к ней, и она поднимает на него глаза, застенчиво улыбаясь, словно чего-то ждёт.

Он вспоминает, с какой яростной решимостью Джеймс взялся стать анимагом, как не давал Сириусу отвлекаться от цели и часами помогал Питеру. Он отступает от неё на шаг, потом ещё на один. Луна глядит на него сверху, суля смерть.

— Нам пора в гостиную, обход закончен, — говорит он.

000

Вылазку на этот месяц они планируют накануне вечером. Сириус и Джеймс хотят попробовать выбраться на территорию замка, но Питер за то, чтобы остаться в хижине. Ремус тоже. Он даже настаивает.

Утром после полнолуния он просыпается оттого, что трава колет голую кожу, а солнце выглядывает из-за верхушек деревьев. Они в Запретном лесу. Джеймс тычет в него пальцем и отчаянным шёпотом твердит, что им нужно уходить, пока мадам Помфри не отправилась за ним и не обнаружила, что хижина пуста.

Когда после обеда он возвращается в спальню, остальные со смехом вспоминают, как едва не попались.

— Я уж думал, она мне на лапы наступит! — говорит Питер, раскрасневшийся от пережитого волнения.

— С такими-то лапищами — кто бы её винил? — говорит Сириус.

— Кто бы говорил, — отзывается Джеймс. — Поверить не могу, что ты чихнул, Бродяга.

— Я своему носу не указ.

Но Сириус выглядит уж слишком довольным собой. Ремус даже не может на них злиться: ведь они всю ночь были рядом, а какие ещё друзья пошли бы ради него на такое?

000

На те три недели, что идут СОВ, их с Лили освобождают от обязанностей старост, так что он видит её лишь мельком. Так лучше, говорит он себе. С того вечера, когда они чуть не… Что? Ремус не уверен, но от этого воспоминания в животе неприятно скручиваются вина и сожаление. Он не позволяет себе думать о том, что могло бы случиться, если бы он тогда не отступил.

Они сдают СОВ по защите от тёмных искусств, и Ремусу кажется, что всё прошло неплохо, но потом Джеймс и Сириус замечают Снейпа. И Ремус позволяет всему случиться.

Позже он находит Лили в библиотеке: она свернулась калачиком в разделе прорицаний, куда никто не заглядывает, и её тело вздрагивает от тихих рыданий. Он садится рядом и пытается обнять её за плечи, но она отстраняется.

— Ты позволил им так с ним поступить, — говорит она, и даже сейчас, вся в слезах, она храбрее, чем он был когда-либо в жизни. — Ты просто сидел и смотрел, как они его унижают.

И что ему на это сказать? Он молча сидит рядом, пока её слёзы не иссякают, потом призывает носовой платок и протягивает ей.

— Я знаю, что ты оборотень.

Из всего, что она могла бы сейчас сказать, этого он ожидал меньше всего. Он настолько потрясён, что даже испугаться не может. Он смотрит на неё: красное лицо, красные глаза, рыжие волосы, красный галстук. Гриффиндорка до мозга костей, думает он, а потом начинает смеяться. И не может остановиться. Всё это так нелепо. Он влюблён в девушку, которая настолько выше него, что его можно и за человека не считать. Да он, в сущности, и не человек. А она знает. И говорит ему об этом сейчас, оплакивая своего лучшего друга и его. На самом деле ничего смешного, но плакать ему не хочется.

Она не улыбается, но кладёт руку ему на плечо. Смех обрывается почти сразу.

Он встаёт, и она тоже.

— Прости, — говорит она, снова вытирая нос платком. — Не стоило мне вот так на тебя это вываливать. Просто я только сегодня догадалась, а хранить секреты у меня не очень получается.

До него доходит, и он снова не может удержаться от смеха.

— Экзамен, — выговаривает он между приступами смеха. — Ну конечно, экзамен. Спорим, уже полкласса догадалось. — Глаза слезятся, и он уже не понимает, смеётся или плачет. Кажется, именно это мама назвала бы истерикой.

— Не думаю, — говорит Лили. — Я уже какое-то время подозревала. Экзамен только подтвердил мои догадки. Не верится, что я не поняла этого давным-давно, чувствую себя такой дурой.

— Ты… — На минуту он сгибается пополам, пережидая новый приступ смеха. — Ты чувствуешь себя дурой. Лили, кого-кого, а тебя дурой точно не назовёшь.

Он больше не смеётся и молча, чувствуя себя глупо, вытирает слёзы тыльной стороной ладони.

— Прости, — говорит он. — Прости, что я сегодня их не остановил.

Она смотрит на него, раздумывая.

— А в следующий раз остановишь?

У него перехватывает дыхание.

— Они мои лучшие друзья.

— Они причиняют людям боль.

Не будь ей так грустно, думает он, она бы, наверное, даже топнула ногой от бессильной злости и досады.

— Не все такие храбрые, как ты.

— А должны быть.

Она оставляет его одного в библиотеке. Спустя какое-то время он понимает, что так и не догадался спросить, не смущает ли её то, что он оборотень. Но ведь он и без того знает ответ. Пусть хоть весь мир называет его чудовищем, уродом, опасным существом, которому не место среди нормальных людей, — Лили всё равно будет называть его другом.

000

Остаток учебного года проходит без особых происшествий. Лето он проводит то у себя, то у Джеймса. У него — ради озера, над которым можно играть в квиддич, а потом купаться; у Джеймса — ради еды. Ремус греется на солнце, смеётся с лучшими друзьями и мечтает, чтобы ничего никогда не менялось, чтобы им навсегда осталось по шестнадцать. За пределами их маленького мирка пропадают люди, рушатся семьи. Но трудно тревожиться, когда пытаешься вырваться от Сириуса, который норовит окунуть тебя с головой. Когда под босыми ногами хлюпает озёрное дно. Когда рядом барахтается разгорячённый, неугомонный Питер и они сражаются двое на двое.

Мокрые, усталые и счастливые, они валятся на кровать Ремуса, и та угрожающе скрипит под ними, но всё-таки выдерживает.

За СОВ Ремус получает десять «Превосходно» и одно «Выше ожидаемого». Родители говорят, что ещё никогда так им не гордились, но о его будущем они не разговаривают. Никогда.

Лили пишет ему раз в неделю, и он отвечает. Он много о ней думает, но ничего не говорит, а Джеймс не знает, что они переписываются.

000

Он видит её, когда садится в «Хогвартс-экспресс». Вытянутая линия спины, тени лопаток под безупречно белой рубашкой, рыжий хвост раскачивается из стороны в сторону, пока она спешит к вагону старост. Он окликает её прежде, чем успевает себя остановить, и торопится к ней, широко улыбаясь. Они бросаются друг другу в объятия, и это немного похоже на падение: за лето он вырос и теперь намного выше неё.

— Как ты загорел, — говорит она, проводя ладонью по его руке. Его пробирает дрожь, и их взгляды встречаются.

— Я много времени проводил на улице, — отвечает он, удивляясь, как ровно звучит его голос. Её ладонь всё ещё лежит на его руке.

— Я тоже, но так не загорела.

Она лукаво улыбается и поднимает другую руку, чтобы сравнить. Её ладонь всё ещё лежит на его руке.

— Ты красивая, — говорит он не подумав и тут же густо краснеет. Ему становится жарко, её близость лишает его самообладания, а мысли уносятся туда, куда он запрещает им заходить.

Она всё ещё улыбается, всё ещё смотрит ему прямо в глаза, всё ещё держит ладонь на его руке.

— Спасибо. Но мне всё равно хотелось бы хоть немного загореть. Родители подумывают следующим летом съездить в Испанию, так что, может, тогда.

— В Испании, наверное, хорошо.

Он представляет, как она лежит на пляже в бикини, кожа блестит от солнцезащитного крема, а волосы, может быть, хоть раз распущены.

— Да, я бы съездила. Правда, наверное, придётся делить комнату с Туни. — Она делает красноречивую гримасу, и внутри у него поднимается смех, вырываясь наружу каким-то придыханием, совсем не похожим на его обычный смех.

Её ладонь всё ещё лежит на его руке.

— Хотя она, может, и не захочет ехать. Туни не любит путешествовать, никакой тяги к приключениям.

— Не то что ты.

— Да, совсем не то что я.

Кто-то пытается пройти мимо них, и она убирает руку, когда они отступают в сторону.

— Нам пора, — говорит Ремус, наконец снова обретая способность ясно мыслить. — Опоздаем.

000

На обходы их опять ставят в пару, и Ремус подумывает попросить старосту школы или его напарницу поменять его с кем-нибудь, но кого он обманывает? Он ни за что не откажется от этих часов с ней. Она рассказывает ему о детстве, когда ещё не знала о магии, о том, что умела делать, но не могла объяснить.

— Наверное, ты обрадовалась, когда получила письмо и всё поняла, — говорит он.

Её лицо застывает.

— Я узнала не тогда. Сев рассказал мне за несколько лет до этого. Увидел, как я колдую.

Интересно, замечает ли она, что до сих пор называет Снейпа этим прозвищем? Интересно, они и правда были просто друзьями или слухи не врут?

— А ты? У тебя ведь мама магла? Ты ходил в магловскую школу?

Теперь напрягается он.

— Я не ходил в школу, — отрывисто отвечает он.

Он чувствует её взгляд, но не поднимает глаз. С того дня в библиотеке они ни разу не говорили о том, что он оборотень.

— Меня это не волнует, — вдруг говорит она. — Я имею в виду, что ты оборотень. Я знаю, у многих на этот счёт предрассудки, но это так же глупо, как ненавидеть меня за то, что я маглорождённая.

— Быть оборотнем и быть маглорождённой — совершенно разные вещи. И я знаю, что тебя это не волнует. Я всегда знал, что ты не такая.

— Не такие уж разные.

— Совершенно разные.

Она шагает вперёд и встаёт у него на пути, заставляя остановиться и посмотреть на неё. Она смотрит сердито — тем самым яростным взглядом, которым сверлит Джеймса и Сириуса, когда застаёт их за чем-нибудь, что ей не нравится.

— С тобой всё в порядке, — негромко, настойчиво говорит она. — Если ты веришь в обратное, значит, позволяешь им победить. Не позволяй им заставлять тебя стыдиться себя.

Как будто она может знать, насколько глубок его стыд. Как будто может понять, что значит каждой частицей своего существа знать: ты не заслуживаешь права стоять там, где стоишь.

000

На Рождество их привлекают к развешиванию украшений: мишуры, маленьких серебряных колокольчиков и омелы. Лили заставляет коробки и стремянки плыть по воздуху перед ними, и они спорят, кто сумеет волшебством уложить мишуру в самые красивые узоры. Он совершает ошибку: вместо мишуры смотрит на неё, на то, как она чуть приоткрывает рот, сосредоточившись на особенно сложном завитке, — и его мишура в итоге запутывается вокруг доспехов. Пока они её распутывают, доспехи ворчат, а Лили никак не может перестать хихикать.

Под кожей у Ремуса что-то странно гудит, он не может отвести от неё глаз. И то и дело ловит на себе её взгляд.

Развешивая омелу, они друг на друга не смотрят.

Потом она предлагает прогуляться по территории, и он соглашается, хотя уже темнеет и на улице мороз. Пока они идут к озеру, дыхание облачками повисает в воздухе, а кончик носа Лили становится совсем красным.

— Иногда, — говорит она, нарушая долгое молчание, — мне кажется, что ты сейчас меня поцелуешь. Но ты никогда этого не делаешь.

Он сглатывает. Разглядывает сосульки, свисающие с большого дуба. Думает, что Гремучая ива никогда бы такого не позволила.

— Ремус. — В её голосе слышится раздражение. Хорошо. Может, она уйдёт и ему не придётся ничего говорить. Но тогда она не была бы Лили. — Ремус, посмотри на меня.

— Джеймс — мой лучший друг, — говорит он, не глядя на неё. — Лучший друг. Ты даже не представляешь, что он для меня сделал.

— Он принял тебя. — Её голос звучит глухо, и, когда он наконец смотрит на неё, в её глазах блестят слёзы. — Он принял тебя, а мой лучший друг меня не принял.

Так что, может быть, кое-что она всё-таки представляет.

— Знаешь, этим летом он даже не пришёл ко мне. — Она часто моргает, словно пытается удержать слёзы. — Я думала, он ещё раз попробует извиниться, но нет. Я несколько раз видела его в деревне, а он проходил мимо, будто я не… Будто он меня даже не знает.

— А ты бы поцеловала человека, в которого он влюблён? — спрашивает Ремус.

— Он влюблён в меня, Ремус. Но я в этом не виновата, я никогда не давала ему ложных надежд.

Они больше не говорят о Снейпе.

— Я не могу его предать, — говорит Ремус. — Просто не могу.

— Это не предательство. Я ему не принадлежу.

— Я не это имел в виду.

Она целует его. Холодные губы прижимаются к холодным губам. Всего на секунду.

— Я не стану ждать и не стану настаивать, если ты скажешь «нет», — тихо говорит она, всё ещё так близко, согревая дыханием его лицо.

Это было бы так просто. Нужно только сказать «нет», и больше не о чем тревожиться. Конечно, на самом деле это совсем не просто.

— Джеймс…

Она отступает на шаг, и он идёт за ней — инстинктивно, не думая. Кладёт ладонь ей на талию. Она ждёт. А он ничего не делает.

Она уходит.

000

Потом — рождественская вечеринка у Слизнорта. Музыка, которая проникает Ремусу в кровь, и Лили в жёлтом платье, с волосами, рассыпавшимися по плечам. Притягивая её к себе, он не думает ни о чём, кроме того, какие у неё мягкие волосы, какие тёплые губы и какой у неё вкус сливочного пива.

А потом — потрясённое лицо Джеймса. Ремус проталкивается сквозь толпу, выкрикивает извинения, которых Джеймс уже не слышит, потому что его здесь больше нет.

Когда Ремус возвращается, полог кровати Джеймса задёрнут. Четверо мальчишек-подростков, живущих в одной комнате, ещё много лет назад научились это уважать. Но если он не заставит Джеймса выслушать его сейчас, то уже никогда не сможет. Джеймс попросит переселить его в другую спальню, а Сириус и Питер, конечно, уйдут с ним, как и должны, и Ремус потеряет всё.

— Пожалуйста, Джеймс, это ничего не было. Это ничего не значило. Я… Просто вечеринка, мы танцевали. Это больше не повторится. Я вообще больше не буду с ней разговаривать. Буду ходить на обходы с кем-нибудь другим. Скажу Макгонагалл, что больше не могу быть старостой.

Он больше не знает, что пообещать. Питер сидит в кровати, по-совиному вытаращив глаза, пытаясь понять, что происходит. Сириус прислонился к дверному косяку и тяжело дышит после того, как бежал за Ремусом, который бежал за Джеймсом. Завтра будут разговоры: рождественские драмы — лучшая почва для сплетен.

— Хватит, Лунатик, — наконец говорит Сириус, не зло, но и не ласково. — Оставь его в покое.

Ремус отчаянно смотрит на него. Сириус знает Джеймса лучше всех, он должен знать, как всё исправить. Сириус качает головой и уходит в ванную.

— Что случилось? — спрашивает Питер.

Ремус не хочет говорить ему, что только что навсегда разрушил их дружбу.

На следующее утро, когда Ремус просыпается, Джеймса уже нет. Сириус говорит, что он ушёл полетать, и хлопает Ремуса по плечу.

— Всё наладится, — говорит Питер так, словно скорее надеется на это, чем верит.

На завтрак они идут без Ремуса.

000

Когда он спускается в гостиную, Лили уже ждёт его — в магловских джинсах, с волосами, собранными в привычный хвост. Она выглядит усталой, словно тоже плохо спала.

— Прости, — говорит Ремус, спрятав руки в карманы и не в силах поднять на неё глаза.

— Ты меня тоже, — тихо отвечает она.

— Тебя-то за что?

— За то, что поцеловала тебя, хотя обещала этого не делать.

— Я ответил на поцелуй.

Несколько шестикурсников наблюдают за ними, стараясь делать вид, что это не так. Ремус с ужасом думает, что Джеймсу всё перескажут.

— Мне пора, — говорит он, намеренно отступая на шаг.

Она кивает, но потом хватает его за руку.

— Я понимаю, — говорит она. — Мне тоже было бы неловко встречаться с тем, кто нравится Алисе или Мэри. Я бы сначала с ними поговорила.

Это вопрос, просьба, но Ремус не знает, станет ли Джеймс вообще когда-нибудь с ним разговаривать.

000

— Я и раньше вас видел.

Ремус вздрагивает и смахивает чернильницу с края стола. Она разбивается об пол, забрызгав Джеймсу ботинки.

— Прости, — успевает сказать Джеймс раньше Ремуса и небрежным взмахом палочки убирает чернила, восстанавливает чернильницу и возвращает её на стол.

Ремус весь день сидит в библиотеке, делая уроки, которые обычно оставил бы на последнюю неделю каникул. Кроме него, сюда никто не заходил, так что он мог беспрепятственно размышлять о разрушенной дружбе (разрушенной жизни). Но теперь здесь Джеймс — с растрёпанными волосами и красными глазами.

— Прости, — говорит Ремус, вскакивая и хватая Джеймса за плечо, хотя тот и не собирается уходить. — Мне так жаль, Джеймс. Это больше не повторится, обещаю, это ничего не значило…

— Не надо, — резко говорит Джеймс, отстраняясь. — Не говори так о ней. Не делай вид, будто она для тебя ничего не значит.

Ремус не знает, что сказать. Они стоят молча. Потом Джеймс вздыхает, как-то весь сникает, садится и устало проводит рукой по волосам.

— Я и раньше вас видел, — повторяет он. — На улице. Я летал и увидел, как она тебя поцеловала.

Ремус тоже садится.

— Я не ответил на поцелуй, — говорит он.

— В тот раз — нет, — соглашается Джеймс.

— Это больше не повторится.

— Но тебе хочется, чтобы повторилось. — Это не вопрос. — И, по-моему, я был бы не очень хорошим человеком, если бы мешал двум людям, которых люблю, быть счастливыми.

В груди у Ремуса расцветает надежда — робкая, светлая.

— Что ты хочешь сказать? — осторожно спрашивает он.

Джеймс снова вздыхает.

— Что тебе стоит найти её и пригласить в Хогсмид. Или в библиотеку, если для тебя это хорошее место для свидания.

Возражение само срывается с губ Ремуса: «Я не зануда, просто люблю делать уроки вовремя», — и Джеймс смеётся, как всегда.

— Тебя так легко завести, Лунатик, — говорит он, толкая Ремуса плечом.

Ремус закатывает глаза. Смотрит на недописанное эссе.

— Между нами всё нормально? — наконец спрашивает он.

— Да, всё хорошо.

000

Вечером он встречает Лили перед гостиной, чтобы идти на обход, и целует её, пока не забывает, как делать всё остальное.