Глава 1: Новая глава

Когда Гермиона Грейнджер вернулась в прошлое, чтобы не допустить возвышения лорда Волдеморта, она недооценила одну вещь.

Обаяние Тома Реддла.

Она знала, что он блестяще умён, но и сама была не глупее. Гермиону Грейнджер все и всегда недооценивали из-за её пола. Её факультета. Её внешности. Её характера. Но Гермиона Грейнджер была блестяще умна, и никто из тех, кто когда-либо её знал, не мог с этим поспорить.

Но Гермиона Грейнджер не была обаятельной. А это, как она теперь понимала, решало всё.

Она наблюдала, как он улыбается и смеётся, беседуя с учениками перед уроком. Целый совет, состоявший преимущественно из слизеринцев, но были там и когтевранцы, и несколько гриффиндорцев. Добрых пятнадцать человек собрались вокруг его парты, слушая его, пока он восседал на маленьком деревянном столе словно на троне. Кто угодно другой выглядел бы в такой позе по-детски — как бунтующий подросток, пытающийся изобразить власть. Но в исполнении Тома Реддла это и было властью, было признаком блестящего ума. А впечатление, которое производит ум, значит куда больше, чем сам ум.

Хотя ни один из них никогда не смог бы этого доказать, Гермиона Грейнджер в самом деле была ничуть не глупее, чем Том Реддл когда-либо мог стать. Но в ней не было его злобы. Его жестокости. И его обаяния. Именно это делало его во много раз могущественнее, чем она когда-либо могла стать.

Она появилась на пятом курсе — ничем не примечательная ученица, переведённая из Ильверморни. По словам Гермионы Грейнджер, там она училась на факультете Рогатого Змея и была полукровкой: её отец приходился дальним родственником английским Дагворт-Грейнджерам, а мать была маглорождённой. И с чего бы им сомневаться? Она навсегда трансфигурировала («изувечила», — шептал её разум) свои голосовые связки, чтобы добиться нужного американского акцента. И хотя первые несколько месяцев новая когтевранка вызывала интерес, вскоре все поняли, что ничего особенного в ней нет.

— Факультет разума? — В его голосе звучал акцент, свойственный лишь высшим слоям общества, и она гадала, отточил ли он его ещё в приюте или уже потом, когда чистокровные слизеринцы начали бы насмехаться над его лондонским выговором. — Почти ничем не отличается от Когтеврана, не находишь?

Вместо того чтобы повторять заученные реплики, подкрепляя тщательно выстроенную легенду рассказами, которые они с Гарри придумали, бродя по коридорам самого Ильверморни и стоя под статуей самой Изольды Сейр, Гермиона выбрала лучшую защиту — безразличие. То, что она не умела манипулировать людьми от природы, ещё не означало, что она не могла этому научиться.
— Что ж, наверное, тогда всё логично, — усмехнулась она, отвечая на его замечание так, будто уже слышала его миллион раз.

— Том Реддл. — Ему нечего было на это ответить: наверняка он ожидал, что она начнёт защищаться в ответ на его едва прикрытое оскорбление. Из разговоров с теми, кто знал его в последующие годы, она выяснила: Когтевран он считал факультетом умов, которым так и не найдётся применения, тогда как Слизерин собрал всех, кто действительно сумеет использовать свой ум с толком. Вместо ответа он представился, протягивая руку словно для приветствия. — Староста пятого курса. Слизерин.

Она улыбнулась: ей ведь полагалось не понимать, что это допрос, а вовсе не дружеское знакомство.
— Гермиона Грейнджер. — Её голос звучал странно; он уже никогда не станет прежним. — Пятый курс. Когтевран, как ты уже знаешь.

Все в Хогвартсе, представляясь, обязательно называли свой факультет — будто это что-то значило. Будто каждого человека можно было поместить в одну из четырёх ячеек. Наверное, здесь это и правда становилось возможным. Они подгоняли себя под заданные рамки, и к пятому курсу все уже идеально соответствовали стереотипам. Подобные представления казались ей нелепыми: словно она не видела эмблему, нашитую на его мантию.

Однажды она предложила упразднить факультеты в Хогвартсе. Её сочли безумной. Тогда она доказала, что они ошибались, — построила собственную школу. А потом её сожгли дотла.

Было ли дело в предрассудках о чистоте крови или просто в озлобленности, она так никогда и не узнает.

А теперь этого никогда не случится.

Три месяца, две недели и четыре дня. Она провела рядом с Томом Реддлом больше двух лет, наблюдая за ним издалека. После первых нескольких недель он потерял интерес: ведь она была не просто окклюментом. Том Реддл был легилиментом, но не знал о существовании «ложного разума», поскольку его изобрела сама Гермиона в 2032 году. Это была структура мыслей, правдоподобная для того, кто их читает, и подконтрольная окклюменту. Мало кому удавалось её освоить, но здесь она оказалась полезна. Быть настоящим окклюментом, способным защититься от самого лорда Волдеморта, было бы подозрительно. Быть обычной девушкой, думающей о том, что подарить маме на Рождество, и о предстоящих контрольных, — нет.

Та Гермиона Грейнджер, какой она была в детстве, возненавидела бы всё это. Два года и пять месяцев неприметного, бессмысленного существования. Разговоров о влюблённостях, попыток не высовываться, оценок «Выше ожидаемого», но никогда — «Превосходно», и нескольких убийственных «Удовлетворительно». Эта Гермиона Грейнджер была заурядной, чтобы будущая могла блистать.

Оглядываясь назад, Гермиона признавала, что, пожалуй, всё-таки умела манипулировать. Она манипулировала временем, чтобы сделать собственное будущее успешнее. По правде говоря, она была хуже Тома Реддла.

Но на самом деле нет, ведь она спасала мир. Будущее.

Маховик времени висел у неё на шее; перемещаясь в прошлое, она разбила его, проклиная оставшийся песок. И в магическом смысле, и в самом обыкновенном. Потому что, чёрт побери, Гермиона до ужаса боялась того, что ждало её дальше. Два года день за днём проводить в одном замке с убийцей, в одном классе с психопатом; два года терпеливо ждать своего часа.

Но, несмотря на страх, она всё равно это сделала. Именно поэтому, даже спустя столько времени, Распределяющая шляпа всё ещё колебалась между теми же двумя факультетами, что и тогда, когда Гермиона была одиннадцатилетней девочкой.

По-настоящему одиннадцатилетней. Потому что, хотя сейчас ей было восемнадцать, а «день рождения» для простоты вновь приходился на девятнадцатое сентября, на самом деле она была намного, намного старше.

Не то чтобы это действительно имело значение. Она пришла к выводу, что возраст — лишь мерило мудрости, но не ума, сострадания или силы. Большинство вещей, которые имели значение, зависели именно от них, а не от самих её знаний.

И именно поэтому Гермиона Грейнджер никогда не будет чувствовать вины из-за Тома Реддла.

Никогда.

Она следила за ним по Карте Мародёров: магический артефакт по-прежнему работал, хотя его создатели ещё даже не родились. И, возможно, уже не родятся. У вмешательства во время были последствия.

Но такого она не ожидала. Всё просчитала, всё спланировала — и всё же думала, что сумела его перехитрить. Не в этот раз.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — Безупречный староста школы прижимал палочку к её горлу; холодные голубые глаза утратили свой блеск, а идеальная маска соскользнула с лица.

— Я? — Гермиона услышала, как дрогнул её голос, и ей не пришлось притворяться. Ей было страшно. Он определённо был ей ровней. Она не знала, кто победит, а ей требовалась уверенность, что победит именно она. — Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, мисс Грейнджер. — Его голос напоминал рычание — скорее звериное, чем человеческое. Сердце колотилось в груди так, как не колотилось уже много лет. Прохладный флакон с песком из маховика времени прижимался к её телу, и этого напоминания было достаточно, чтобы помнить, ради чего она здесь.

Он до сих пор не забрал её палочку. Он всё ещё её недооценивал.

Её рука дёрнулась, и она медленно потянулась назад, к палочке, спрятанной за поясом юбки: любое другое место было бы слишком очевидным. Существовал распространённый миф, будто палочка может случайно сработать в заднем кармане и поджечь штаны. Совершенно нелепый, по мнению Гермионы, но в такие моменты весьма полезный.

— Ну, ты просто кажешься мне очень интересным, — попыталась она потешить его самолюбие, его мужское высокомерие, ведь если кто и был нарциссом, так это Том Реддл. — И мне очень хотелось узнать тебя поближе.

Он улыбнулся — скорее усмехнулся, ведь Том Реддл никогда не был способен на безоблачную радость.
— Ну-ну, — произнёс он игриво и насмешливо, словно был всего лишь мальчишкой, дразнящим в коридоре понравившуюся девочку. Его губы оказались возле её уха, и она почувствовала тёплое дыхание. — Мы оба знаем, что это не совсем правда, верно? — Его голос был едва слышным шёпотом, почти выдохом, и, вопреки её воле, у неё перехватило дыхание. — «Наизлейшая магия»? «Тайны наитемнейшего искусства»? «Пятьдесят одно давно забытое проклятие» Персея Нотта? Не думаю, что вы так уж невинны, мисс Грейнджер.

Она отвела взгляд, посмотрев на каменные плиты пола в коридоре Хогвартса. Её рука уже была возле палочки; оставалось лишь дождаться момента для удара. Но лёгкий румянец на щеках был не только притворством.
— Лучше прослыть грешницей, чем лицемеркой, — ответила она так же тихо, как говорил он.

— А кто решает, что считать грехом? Тот, у кого есть власть это решать. — Теперь его усмешка едва ли была притворной: она видела безумный блеск в его глазах, отчаянную жажду власти, от которой он никогда не мог избавиться.

— Прости, Том, — её голос смягчился, потому что какая-то часть её — маленькая, но всё же часть — жалела его. В конце концов, он ни разу даже не припал к материнской груди и ни от кого не знал любви. Для него уважение действительно можно было заслужить лишь страхом. Такие люди, как они, никогда не смогли бы почувствовать себя состоявшимися, оставаясь последователями; просто он выбрал неверный путь.

Но в этот раз всё будет так же.

Левой рукой она отбила палочку от своего горла, затем схватила его за руку, вывернула её и впечатала его в каменную стену. Его тело ударилось о неё с громким стуком, и Гермиона почувствовала, как от боли вспыхнула его магия.

— Ах ты чёртова сука! — закричал он, ведь, разумеется, никто и никогда ещё не смел противиться Тому Реддлу.

Он был быстр, но она — быстрее.
— Коллошу! — произнесла она. Едва ли настоящее проклятие, но тёмная магия требовала времени, сосредоточенности, намерения. Всем этим она не обладала в той же мере, что и он. Поэтому приклеивающие чары сделали то, что требовалось: прилепили к камню и его левую руку, и ботинки.

Он зарычал и выкрикнул:
— Круцио! — Его алое проклятие пронеслось по воздуху, словно стрела на ветру, но именно его она и ждала. Движением палочки она отбила его, и оно ударило в противоположную стену коридора, в десяти метрах позади неё. Он выглядел потрясённым: разумеется, отражать заклинания в Хогвартсе никогда не учили и не будут учить ещё около столетия. В конце концов, для каждого заклинания требовался свой приём, а также глубокое знание самого заклинания и его контрзаклятия. Но сейчас это было неважно.

Он был в ярости, его лицо покраснело от гнева. Насколько ей было известно, Том Реддл ещё никогда не проявлял столько эмоций.

Но хватило ещё одного движения её палочки.
— Оссио Дисперсимус! — Однако она использовала заклинание не по назначению. Вместо того чтобы убрать сломанную кость, которую потом можно было бы отрастить с помощью Костероста, она убрала позвоночник. Его искалеченное тело рухнуло, а левая рука так и осталась приклеенной к стене. Она знала: у него ещё есть несколько минут. Но его нервная система была уничтожена, и теперь он не представлял угрозы. Он не мог воспользоваться магией: та отчаянно пыталась его спасти. Но это было невозможно. Гермиона это знала.

Он не мог говорить, но она видела вопросы в его глазах.
— Так будет лучше, Том. Ты бы всё равно умер, я лишь ускоряю процесс. Это всегда было неизбежно, но так пострадаем только мы с тобой.

Она опустилась на колени рядом с искалеченным мальчиком — мальчиком, которому было всего семнадцать, но который был куда менее невинен, чем она, женщина по меньшей мере вчетверо старше него. Она сняла с шеи цепочку, расстегнула её и открыла висевший на ней маленький флакон. Высыпала мелкие песчинки на его ещё живое тело, и в его глазах пылал огонь, которому тело уже не могло дать выхода. Он не мог сопротивляться, хотя хотел. На мгновение, когда она наклонила флакон, что-то оттолкнуло её руку, и Гермиона улыбнулась: его магия действительно была сильна.

Она рассекла ему грудь — не режущим заклятием, а маленьким ножом из кармана мантии — и надавила, чтобы кровь хлынула наружу. Вскоре её рука стала красной, и этой же рукой она с некоторой неохотой провела по своему лбу. Какая мерзкая средневековая традиция.

Она поднялась, оставив всё ещё окровавленной рукой след на каменных плитах.
— Я использую эту жизненную силу, чтобы привязать себя к этому времени, чтобы разделить эту временную линию надвое. Чтобы отделиться от того, чему некогда суждено было случиться и что теперь не случится никогда! Темпус Дисциндо! — Она почувствовала, как его магия сплелась в танце с её собственной, а затем внезапно исчезла; по коридору словно повеяло холодом, будто в магии Хогвартса образовалась «дыра».

Она быстро очистила себя заклинанием «Тергео» и прошла сто метров до ближайшего девичьего туалета, где села и заплакала. Всё ещё плача, она наложила заглушающие чары — плакала не из-за того, что сделала, а из-за того, что это означало для неё.

Потому что, хотя Тома Реддла больше не было, судьба теперь попытается заставить Гермиону Грейнджер занять его место.