Глава 4: Глава 4. Ужасно долго.

Глава 4. Ужасно долго.

101

0

Oот Off_script
Поделиться

Где-то вдали снова прогремел гром, окончательно возвращая Николая в настоящее.

Он осторожно высвободил наконец затекшую руку из-под Анны и поднялся. Окно все еще было распахнуто, занавеска хлопала на ветру, а на полу уже собралась небольшая лужица. Еще немного и этот концерт разбудит Анну, а будить ее графу совершенно не хотелось.

Николай подошел к окну, взялся за раму — и тут увидел, как из дома выбежала Соня.

Дождь почти закончился, но двор был весь в лужах, и одна из них, большая и особенно привлекательная, обнаружилась прямо у крыльца.

Соня тоже ее обнаружила. Разбежалась и с удовольствием прыгнула обеими ногами прямо в середину. Брызги разлетелись во все стороны. Она восторженно засмеялась.

Следом на крыльце появилась няня с маленьким Сашей на руках и что-то крикнула. Николай не разобрал слов, но по тону прекрасно понял, что Софье Николаевне настоятельно предлагалось немедленно покинуть лужу.

Софья Николаевна выслушала. Потом церемонно приподняла подол своего пока еще совсем недлинного платья — и прыгнула еще раз.

Николай улыбнулся.

Удивительно, но внешностью дочь почти целиком пошла в его покойную матушку. Те же тугие светлые локоны, огромные синие глаза, тот же маленький упрямый подбородок. Иногда, когда Соня вдруг поворачивала голову каким-то особенным образом или смотрела на него исподлобья, у Николая на секунду даже замирало сердце — настолько сильным бывало сходство.

Зато характером Софья Николаевна явно пошла в мать. И уже в свои совсем еще небольшие годы успешно вила веревки из всего дома.

Особенно из отца.

Николай до сих пор помнил, как впервые взял ее на руки.

Крохотный розовый комочек, завернутый в какие-то кружева, почти ничего не весил, а он, державший саблю, стрелявший, видевший кровь и смерть, стоял совершенно растерянный и боялся пошевелиться.

Потом Соня открыла глаза, и Николай понял, что пропал окончательно.

Вскоре появился и Саша.

Наследник.

Александр Николаевич Шереметьев — продолжатель рода, будущий хозяин всего этого великолепия, а пока толстенький серьезный черноглазый карапуз на руках у няни, с интересом наблюдавший за тем, как старшая сестра уничтожает последние надежды сохранить платье чистым и башмаки сухими.

Из дома появился Потап. Остановился на крыльце. Посмотрел на Соню. На лужу. На няню. Снова на Соню. И, видимо, принял решение.

В своих огромных сапогах он бесстрашно вошел прямо в воду. Соня с визгом попыталась ускользнуть, но Потап оказался быстрее: подхватил ее поперек живота, поднял в воздух и закрутил. Соня хохотала, болтала ногами и требовала немедленно поставить ее обратно — судя по всему, исключительно затем, чтобы снова залезть в лужу.

Потап не поддался. Перекинул ее через плечо и понес в дом.

Из кухни уже тянуло теплом, свежим хлебом и чем-то сладким, а голос Симки, хотя слов Николай отсюда разобрать не мог, совершенно определенно сообщал всему дому, что завтрак готов и приличные люди давно должны быть на ногах.

Николай снова чуть не рассмеялся в голос.

Обернулся.

Анна все еще спала.

Пожалуй, приличным людям действительно пора было вставать.

А графиню Шереметьеву — будить.

***

Со службой, к удивлению Николая, тоже все устроилось.

Вернуться в полк ему так и не позволили.

Хуже всего ему было как раз во время размолвки с Анной.

Приступы, почти сошедшие на нет за то время, что она была рядом, вернулись с новой силой. И именно тогда, отчаянно пытаясь найти хоть какой-нибудь способ не видеть ее каждый день, Николай снова подал прошение о возвращении в полк. Выбрать более неудачный момент было трудно: после очередного приступа заключения его личного врача уже оказалось недостаточно, и графа отправили на комиссию. Вердикт был окончательным: к строевой службе не годен.

После свадьбы приступы снова стали реже, а потом и вовсе почти исчезли, и война почти перестала ему сниться. Но пересматривать принятое решение никто не собирался.

Отказ Николай тогда воспринял тяжело: несколько дней ходил мрачнее тучи и разговаривал со всеми исключительно односложными предложениями. Анна сначала пыталась его утешать, потом спорить, потом рассердилась и заявила, что если он собирается до конца жизни оплакивать невозможность снова подставиться под первую попавшуюся пулю, то может хотя бы делать это не за завтраком.

Не помогло.

Помог, как ни странно, снова Муравинский.

— Ты хотел служить России? — спросил он однажды.

— Я хотел вернуться в полк.

— Я спросил не это.

Николай промолчал.

— Ты хотел служить России?

— Хотел.

— Так служи.

Николай посмотрел на него как на человека, внезапно лишившегося рассудка.

Но Муравинский был совершенно серьезен.

В полк Николая не вернули. Вместо этого ему предложили остаться на военной службе и заняться подготовкой будущих офицеров.

Сначала сама мысль о том, что ему придется возиться с мальчишками, показалась графу почти оскорбительной.

Муравинский выслушал его возмущение спокойно.

— Вот именно поэтому тебе и надо ими заниматься.

— Почему?

— Потому что ты уже знаешь то, чего они пока не знают.

— И что же?

— Что война — это не парад. И не игра в солдатики.

На это Николаю возразить было нечего.

К собственному изумлению, со временем он обнаружил, что новая служба ему нравится.

Он по-прежнему носил мундир, выезжал на смотры и учения, проверял подготовку воспитанников военных училищ и кадетских корпусов, иногда уезжал по делам в Петербург и составлял бесконечные отчеты, которые Анна называла «военными романами Николая Александровича».

Николай утверждал, что ничего общего с романами его отчеты не имеют.

Анна, разумеется, не соглашалась.

А самое удивительное заключалось в том, что через несколько лет граф Шереметьев, когда-то готовый отдать едва ли не все что угодно за возможность вернуться на службу, ужасно сердился всякий раз, когда эта самая служба требовала оставить дом больше чем на неделю.

Через три дня ему как раз предстояло ехать в Москву.

Николай посмотрел в окно.

Потап уже почти донес сопротивляющуюся Софью Николаевну до крыльца. Няня с Сашей шла следом. Из дома продолжала что-то кричать Симка.

За ними тянулся мокрый после грозы сад, а дальше, насколько хватало глаз, темнели сосны.

Те самые.

Когда-то Анна посоветовала посадить их здесь, чтобы укрепить землю после паводка. Тогда она еще даже не была его невестой.

А после свадьбы, когда пришло время решать, куда ехать, Николай, прекрасно помнивший ее любовь к балам, красивым платьям и всему яркому, заранее приготовился к Парижу, Вене, Италии — да хоть к краю света, если ей того захочется.

Анна выслушала его предложения, замялась, почти зажмурилась и выпалила:

— А можно... в Тверскую губернию?

— Куда? — изумлённо переспросил граф.

— В Ваше имение. То, мамино... Я хочу посмотреть, прижились ли сосны.

Наверное, не стоило показывать ей, насколько он обрадовался, но радость эта заполнила его целиком и полилась через край.

Не Париж. Не балы. Не необходимость куда-то ее выгуливать и что-то соблюдать.

Она хотела туда.

С ним.

В мамин дом.

И Николай не выдержал — подхватил ее на руки и закружил. Анна засмеялась, и он вместе с ней.

Они собирались провести там несколько недель.

Остались до осени.

За это время Анна открыла комнаты, запертые со смерти его матушки, перессорилась с половиной прислуги и помирилась с ней же, вернула цветы в заброшенный сад, заставила починить старую беседку, почистить пруд и передвинуть столько мебели, что Николай однажды не выдержал:

— Может, проще было построить новый дом?

Анна ответила, что он, как всегда, ничего не понимает.

Возможно, так оно и было.

Потому что только много позже Николай осознал, что она сделала на самом деле.

Она не изменила дом его матери. Она вернула его к жизни.

С тех пор они возвращались сюда каждое лето.

Потом стали приезжать весной.

Потом задерживаться до осени.

А после рождения Сони как-то само собой получилось, что именно это старое тверское имение, а не огромный московский особняк и уж тем более не Петербург, стало для них домом.

Настоящим.

***

О Муратове они долго ничего не слышали.

А потом однажды пришло письмо.

Даниил сообщал, что оставил военную службу и обосновался в Крыму, где приобрёл небольшое имение с виноградником. Хозяйство, по его словам, оказалось делом хлопотным, но прибыльным, а виноградные лозы требовали куда больше терпения, чем он привык проявлять за всю свою прежнюю жизнь.

Кроме того, он собирался жениться на дочери соседнего помещика.

Николай дочитал письмо, приподнял бровь и хмыкнул.

— Надо же. Палаццо.

Анна оторвалась от вышивания.

— Что?

— Муратов. Представьте себе, всё-таки обзавёлся палаццо в Крыму. С виноградником.

— Каким ещё палаццо?

— Тем самым, на которое он когда-то выпросил у меня четыре тысячи рублей. Помните?

Анна задумалась, потом удивлённо посмотрела на мужа.

— Постойте… Но ведь тогда он всё выдумал!

— Именно, — невозмутимо подтвердил Николай. — Должен признать, я недооценивал его честность. Потребовалось всего несколько лет, чтобы его ложь наконец стала правдой.

Анна прыснула со смеху.

— Николай!

— Что? Я искренне восхищён. Не каждый способен столь последовательно работать над восстановлением собственной репутации. Теперь осталось дождаться моих четырёх тысяч.

— Вы же знаете, что он Вам их не вернёт!

— Знаю.

Анна рассмеялась ещё громче.

— А что он ещё пишет?

— Женится.

— Даниил?!

— Как видите, виноградника ему оказалось недостаточно.

— И кто же невеста?

— Дочь соседнего помещика. Умна, хороша собой и, если верить его письму, обладает весьма твёрдым характером. В особенности когда дело касается денег.

— Как удачно!

— Для неё — несомненно. Для Муратова — время покажет.

Анна улыбнулась.

— А мне кажется, он будет счастлив.

Николай снова взглянул на письмо.

— Возможно.

Он помолчал, затем добавил:

— Во всяком случае, теперь у него есть всё, чего он когда-то так страстно желал. Имение, виноградник, молодая жена… Остаётся надеяться, что он научился отличать собственные деньги от чужих.

— Николай Александрович! — укоризненно воскликнула Анна, хотя глаза её смеялись.

— Что? Я желаю ему исключительно добра.

Он аккуратно сложил письмо.

Когда-то Николай считал Даниила другом. Потом были обман, предательство и события, которые едва не стоили ему самого дорогого. Время не стёрло этих воспоминаний, да Николай и не пытался их забыть.

Но теперь, читая о крымском винограднике и предстоящей свадьбе, он обнаружил, что больше не испытывает прежней горечи.

Муратов наконец устроил свою жизнь.

И пусть так.

— Он приглашает нас в гости, — заметил Николай, откладывая письмо.

— В Крым? — оживилась Анна. — Как интересно! Я никогда там не была.

— Я тоже. И, признаться, не уверен, что хочу начинать знакомство с Крымом с палаццо Муратова.

— Но почему?

— Боюсь, он попросит ещё четыре тысячи. На пристройку.

Анна не выдержала и расхохоталась.

Николай позволил себе едва заметную улыбку.

— Впрочем, если Вам так хочется увидеть Крым, мы непременно туда съездим. Только, пожалуй, остановимся где-нибудь по соседству.

— Договорились! — просияла Анна.

Николай посмотрел на неё и подумал, что ради этой улыбки готов отправиться хоть на край света.

Даже в гости к Муратову.

***

Николай наконец закрыл окно.

В комнате сразу стало тихо.

За спиной зашевелилась Анна.

— Николай?..

Он обернулся.

Графиня Шереметева сонно смотрела на него из-под одеяла, волосы рассыпались по подушке, а на щеке отпечаталась складка от простыни.

— Спите.

— Я уже не сплю.

— Я заметил.

Анна прислушалась.

Со двора донесся визг Сони, потом голос Потапа, а вслед за ним — отдаленное возмущение Симки.

— Что там происходит?

— Ничего.

Анна подозрительно посмотрела на мужа.

— Николааай...

— Ваша дочь опять полезла в лужу.

— Моя?

— Характером — безусловно.

Анна фыркнула, отбросила одеяло и села.

— Между прочим, у Софьи Николаевны есть отец.

— Только внешне.

— Ах вот как?

Николай улыбнулся еще шире и неспеша направился к кровати. Анна распахнула руки, потянувшись ему навстречу.

А через три дня ему предстояло уехать в Москву.

На целую неделю.

Ужасно долго.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

4 из 4