Глава 3: Глава 3. Цена прощения.
Глава 3. Цена прощения.
101
0
Муратов уехал до рассвета.
Николаю он ничего не сказал. Тот все равно не стал бы слушать.
Еще неделю назад Муратов мог войти в этот дом без доклада, взять со стола Шереметьева бокал, налить себе вина и, развалившись в кресле, сообщить хозяину, что тот опять смотрит на жизнь слишком серьезно.
Теперь двери этого дома были для него закрыты. И он сам был тому причиной.
Все начиналось почти как шутка.
Мария Федоровна предложила ему деньги за то, чтобы он занял Анну, появился рядом достаточно часто, заставил Николая ревновать, а свет — говорить.
Муратов согласился.
А потом, неожиданно для себя самого, совершил непростительную глупость — влюбился в женщину, которую должен был всего лишь использовать.
Теперь оправдываться чужой волей было поздно.
Из-за него Николай поверил в предательство.
Из-за него Анна едва не погибла.
Она любила Николая.
Николай любил ее.
Поэтому оставалось только одно: вернуть им то, что он помог разрушить. Даже если после этого Анна станет женой его лучшего друга. Даже если сам Николай никогда больше не назовет его другом.
Петербург встретил его дождем.
Добиться аудиенции оказалось почти невозможно.
Муратову отказали дважды. На третий день раздраженный чиновник объяснил ему, что Его Императорское Величество не принимает старых знакомых только потому, что тем вдруг вздумалось вспомнить молодость.
Муратов попросил бумагу.
Написал несколько строк.
«Ваше Императорское Величество.
Много лет назад Вы сказали мне, что если однажды дело будет касаться чести, а не выгоды, я могу обратиться к Вам прямо.
Я никогда прежде не пользовался Вашим словом.
Сегодня прошу позволить мне это сделать.
Даниил Муратов».
Он сложил лист вчетверо.
— Передайте государю.
— Я не могу обещать...
— Ничего не обещайте. Просто передайте.
Ответ пришел вечером.
Его ждали на следующий день.
Император изменился.
Муратов видел государя и прежде — издали, на парадах и приемах, — но память упрямо сохраняла другого Николая Павловича. Молодого великого князя, сердившегося быстро и столь же быстро отходившего; человека, с которым однажды они на учениях оказались под проливным дождем, по колено в грязи, возле перевернувшейся повозки.
Теперь перед ним стоял император.
Муратов поклонился.
— Даниил Руфуанович.
Он поднял глаза.
Государь его помнил.
— Ваше Императорское Величество.
— Признаться, получив вашу записку, я решил, что вы наконец совершили нечто такое, от чего не смогли спасти себя самостоятельно.
— Боюсь, государь, на этот раз дело хуже.
Николай Павлович посмотрел на него внимательнее.
— Денег?
— Нет.
— Должности?
— Нет.
— Дуэль?
Муратов помедлил.
— Пока нет.
В глазах императора мелькнула усмешка.
— Тогда говорите.
Муратов выпрямился.
— Я приехал просить Вас разрешить одному человеку жениться.
— Я похож на священника, Муратов?
— Нет, государь.
— Тогда кому понадобилось мое разрешение?
— Графу Николаю Шереметьеву.
Улыбка исчезла.
— Шереметьеву? На ком?
Муратов на мгновение опустил глаза.
— На Анне.
— У этой Анны есть фамилия?
— Есть.
— Так назовите ее.
Муратов назвал.
Николай Павлович медленно прошел к окну.
— И какое отношение к этому имею я?
— Никакого, государь. Именно поэтому я здесь.
Император обернулся.
— Объяснитесь.
И Муратов рассказал.
О долге ее отца. О положении Анны в доме Шереметьева. О намерении Николая жениться на ней. О наследстве. О Бенкендорфе, который не дал своего согласия.
И, наконец, о себе.
— Тетка Шереметьева попросила меня ухаживать за Анной. Рассчитывала вызвать ревность Николая и расстроить брак.
— И вы согласились?
— Да.
— Зачем?
Муратов усмехнулся без всякого веселья.
— Потому что был дураком.
— Это не объяснение.
Муратов помолчал.
— Мне нужны были деньги. И мне казалось забавным вывести вечно невозмутимого Шереметьева из себя.
— Удалось?
— Более чем.
— И теперь вы приехали исправлять последствия собственной шутки?
Муратов сжал челюсти.
— Да, государь.
Николай Павлович снова отвернулся к окну.
— Бенкендорф знает, что вы здесь?
— Нет.
— Шереметьев?
— Нет.
— Анна?
— Нет.
Император обернулся.
— Значит, вы приехали в Петербург устраивать брак двух людей, которые даже не знают, что вы этим занимаетесь.
— Именно так.
— Зачем?
Муратов не ответил.
— Я задал вопрос.
Пауза.
— Я люблю ее.
Тишина стала почти осязаемой.
Муратов впервые произнес эти слова вслух.
— Вы любите женщину, — медленно произнес Николай Павлович, — и просите меня помочь ей выйти замуж за другого?
— Да.
— За вашего друга?
Муратов горько усмехнулся.
— Боюсь, он больше так не считает.
— И тем не менее хотите отдать ему женщину, которую любите.
— Она никогда не была моей, государь.
Император ничего не сказал.
Муратов продолжил тише:
— Я заставил его усомниться в ней. Позволил ей поверить, что могу быть ей другом, зная, зачем появился рядом. А когда все открылось, она едва не погибла.
Он замолчал.
— Я не могу сделать так, чтобы этого не было. Не могу заставить Николая простить меня. Не могу заставить Анну полюбить меня.
Муратов посмотрел прямо на государя.
— Но могу хотя бы больше не стоять между ними.
Несколько секунд Николай Павлович молчал.
— И чего именно вы хотите от меня?
— Бенкендорф не даст согласия.
— Александр Христофорович редко меняет решения.
— Знаю.
— И вы рассчитываете, что я прикажу ему изменить его?
— Нет.
Император приподнял бровь.
— Нет?
— Я прошу Вас дать понять, что этот брак не вызовет Вашего неудовольствия.
Пауза.
— Этого будет достаточно.
Теперь государь улыбнулся.
Совсем немного.
— Вы, Даниил Руфуанович, по-прежнему опасный человек.
— Мне говорили.
— Александр Христофорович будет в ярости.
— Вероятно.
— Шереметьев, когда узнает, тоже.
— Почти наверняка.
— А девушка?
Муратов впервые улыбнулся по-настоящему.
— Анна, государь, скорее всего, скажет, что никто не просил меня вмешиваться.
Николай Павлович рассмеялся.
Потом подошел к столу и взял перо.
— Я не стану приказывать Александру Христофоровичу благословлять этот брак.
Перо коснулось бумаги.
— Но если граф Шереметьев намерен жениться на этой женщине по собственной воле, препятствий со стороны двора я не вижу.
Муратов медленно выдохнул.
— Я сам поговорю с Бенкендорфом.
— Государь...
— Не благодарите. Я еще не решил, делаю ли это ради Шереметьева, ради этой женщины или исключительно ради возможности увидеть лицо Александра Христофоровича, когда он узнает, кто ходатайствовал за этот брак.
Муратов опустил голову, скрывая улыбку.
— Есть еще одно условие.
— Какое?
— Когда Шереметьев узнает, что вы сделали, и вызовет вас на дуэль, вы на нее не пойдете.
— Ваше Императорское Величество...
— Это не просьба, Муратов.
Тот помолчал.
— В таком случае придется подчиниться.
— Вот и прекрасно.
Муратов поклонился и направился к двери.
— Муратов.
Он остановился.
— Да, государь?
Николай Павлович смотрел на него уже без улыбки.
— Тогда, в овраге, вы солгали моему командиру и сказали, что дорогу выбрали вы.
Муратов замер.
Он не вспоминал об этом много лет.
— Ее выбрали Вы, государь.
— Именно поэтому я помню.
Пауза.
— Тогда вы приняли на себя мою вину. Сегодня приехали исправлять собственную. Пожалуй, это можно считать некоторым нравственным прогрессом.
Муратов опустил голову.
— Надеюсь, государь.
— Я тоже. Ступайте.
Через неделю Муратов выехал из Петербурга.
В кармане его сюртука не было ни высочайшего указа, ни официального разрешения.
Только короткая записка Бенкендорфа.
Муратов перечитал ее уже в карете.
«Передайте моему крестнику, что я ожидаю его в Петербурге вместе с Анной. Если его намерения остались неизменны, дальнейших препятствий к браку с моей стороны не будет».
Он сложил письмо.
Получил именно то, за чем приехал.
И только теперь позволил себе подумать, что должен будет собственными руками отдать Николаю разрешение жениться на женщине, которую так неожиданно полюбил.
Муратов закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.
— Ну что ж, Шереметьев, — тихо сказал он. — Теперь твоя очередь все не испортить.
***
И на этот раз Николай ничего не испортил.
Они обвенчались через несколько недель.
Сам день потом почему-то остался в памяти отдельными картинками.
Мать Анны, которая перед входом в церковь уже в третий раз поправляла дочери фату.
Симка, беззвучно рыдавшая где-то позади и время от времени промокавшая глаза краем праздничного платка. Сияющий как начищенный самовар Потап рядом с ней.
И Мария Федоровна, утром вошедшая в комнату Анны с небольшой шкатулкой в руках.
В шкатулке лежал старинный крест.
— Он принадлежал моей матери, — сказала княгиня.
И больше ничего.
Анна посмотрела сначала на крест, потом на нее.
Обычно за словом в карман не лезущая, она на этот раз не нашлась что ответить.
Мария Федоровна тоже ничего не добавила.
Только сама застегнула цепочку у нее на шее.
Теперь крест лежал на груди Анны, поблескивая в свете церковных свечей.
Николай потом почти не помнил ни молитв, ни голосов, ни того, сколько времени они простояли перед алтарем.
Зато прекрасно помнил, как священник произнес:
— Венчается раб Божий Николай рабе Божией Анне...
При слове «раба» уголок его рта дрогнул.
Анна тут же покосилась на него.
— Даже не думайте.
— Я ничего не сказал.
— Но подумали.
Николай невинно поднял брови.
Анна испепелила его взглядом.
Он сжал ее пальцы.
— Только не бросайте меня еще раз...
Усмешка все еще играла на его губах.
Но глаза не улыбались.
Всего мгновение Анна смотрела на него молча.
— Не дождетесь.
И крепче переплела свои пальцы с его.
— Вы закончили? — раздался сзади ледяной шепот Марии Федоровны.
Они оба обернулись.
Княгиня выразительно посмотрела сначала на Анну, потом на Николая и коротким движением руки изобразила их бесконечное метание туда-сюда.
Анна прикусила губу.
Николай кашлянул.
И оба поспешно повернулись обратно к алтарю.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!