Глава 1: Те, кто остался.

Те, кто остался.

164

0

Oот Off_script
Поделиться

У Шереметьевых мужчины всегда служили.

Отец. Дед. Прадед. Николай не знал, с кого именно началась эта семейная традиция, но он вырос в доме, где всюду висели портреты предков в мундирах, хранились сабли, награды, пожелтевшие бумаги с высочайшими подписями. В детстве он знал воинские звания едва ли не раньше, чем выучился читать, а держаться в седле научился прежде, чем как следует доставал ногами до стремян.

Высокий, статный, крепкий — никому и в голову не приходило спрашивать, кем он хочет стать.

Ему самому — тем более.

Только матушка почему-то считала, что продолжать семейную традицию можно и не отправляясь непременно под неприятельские пули.

— Николенька, — говорила она, — в нашей семье уже достаточно героев. Я бы предпочла внуков.

Николай смеялся, целовал ей руку и обещал непременно подумать об этом после войны.

Матушка вздыхала.

Она вообще была единственным человеком, которому удавалось заставить его почувствовать себя виноватым, ничего при этом не требуя.

Последнее её письмо пришло накануне сражения. Того самого.

Писала она, как всегда, обо всём понемногу. О домашних делах, о каких-то дальних родственниках, которых Николай едва помнил. А ещё о белых розах.

Матушка задумала посадить розы возле южной стены дома. Садовник уверял, что место неподходящее и розы там не приживутся, но она настояла на своём.

«Если бы я слушала всех, кто говорит мне, что чего-то делать нельзя, — писала она, — у нас с тобой, Николенька, не было бы даже этого сада».

Николай невольно улыбнулся.

Внизу, уже другим, более мелким почерком, было приписано:

«Береги себя, мой дорогой. И помни, что тебя ждут дома».

Он сложил письмо и убрал во внутренний карман мундира.

Вместе с материнским письмом Николай хранил другое — от Натальи.

Он знал его почти наизусть, но всё равно время от времени перечитывал. Ему нравилось представлять, как она сидит у окна, склонив голову над бумагой, как останавливается посреди фразы, подбирая слова, как улыбается собственным мыслям. Он хорошо помнил эту улыбку. И её голос, и привычку чуть приподнимать бровь, когда задумывалась о чём-то.

Наталья обещала ждать.

Перед самым его отъездом она спросила, действительно ли он должен ехать. Не мог ли остаться? Матушка ведь тоже просила его об этом.

Николай тогда ответил, что Шереметьевы испокон веков служили Отечеству и он не намерен становиться первым, кто нарушит эту традицию.

Наталья ничего не возразила. Только долго смотрела на него, а потом попросила беречь себя.

Он поцеловал её руку и обещал вернуться.

Теперь, перечитывая письмо, Николай думал о том, как всё устроится после войны. Как он вернётся в Петербург и они обвенчаются. Он даже представлял, как Наталья будет смеяться над его излишней серьёзностью, а матушка наконец перестанет жаловаться, что сын предпочитает военные кампании семейному счастью.

Николай аккуратно сложил письмо и убрал его во внутренний карман мундира, рядом с материнским.

Он любил Наталью. Она обещала его дождаться.

А война не могла продолжаться вечно.

Он вернётся.

Женится, как того желала матушка.

Всё было довольно просто.

***

Утро началось обыкновенно.

Кони фыркали, переступали с ноги на ногу, позвякивала сбруя. Офицеры переговаривались, кто-то смеялся, кто-то в который раз проверял оружие. Над полем стелился туман, сквозь который уже пробивалось солнце.

Его серый жеребец нетерпеливо мотнул головой.

— Тише, дружище.

Он похлопал коня по шее.

Жеребец был превосходный. Сильный, быстрый, с норовом, который Николай находил вполне терпимым, хотя Потап придерживался на этот счёт другого мнения.

— Зверюга, ваше сиятельство, — ворчал тот, когда приходилось седлать коня. — Чисто вы сами, только что не разговаривает.

Николай тогда заметил, что это, пожалуй, единственное его преимущество перед хозяином.

Теперь жеребец снова тряхнул головой, словно соглашаясь.

Николай улыбнулся.

В нескольких шагах от него один из молодых офицеров рассказывал что-то о невесте. Другой уверял, что после войны непременно оставит службу и займётся имением, потому что ему совершенно надоело спать в сапогах.

Николай слушал вполуха.

Он знал этих людей давно. С некоторыми служил уже не первый год, с другими познакомился совсем недавно. Они спорили, ссорились, мирились, занимали друг у друга деньги, делились табаком и письмами из дома.

Один из них вчера проиграл Николаю в карты.

Другой обещал сегодня вечером взять реванш.

Николай собирался позволить ему попробовать.

А потом прозвучал приказ.

***

Позднее Николай много раз пытался восстановить последовательность событий.

Что произошло сначала?

Когда стало ясно, что атака захлебнулась?

В какой момент они потеряли управление?

Он помнил, как двинулись вперёд.

Помнил первые выстрелы.

Помнил французские пушки.

А дальше всё происходило с такой страшной быстротой, что память сохранила не события, а отдельные картины.

Пехота.

Ещё мгновение назад люди шли строем, и вот уже строй разорван, земля вздымается чёрными фонтанами, кто-то падает, кто-то бежит, кто-то пытается поднять раненого товарища.

Грохот.

Крики.

Они оказались не готовы.

Николай понял это почти сразу, но понимание ничего не меняло. Французская артиллерия работала безжалостно, один залп следовал за другим. Пехота несла страшные потери, затем огонь обрушился и на артиллерийские позиции.

Он видел, как упал человек, с которым только утром разговаривал.

Увидел знакомого офицера, пытавшегося собрать людей.

Крикнул ему что-то.

Тот не услышал.

Или уже не мог услышать.

Николай пришпорил коня и взмахнул саблей.

Нужно было добраться до своих. Сделать хоть что-нибудь.

Жеребец рванулся вперёд.

Впереди полыхнула вспышка.

И мир исчез, будто его и не было.

***

Сначала была мгла. Липкая противная чернота с запахом гари и мокрой земли.

Потом откуда-то прямо над ним оказалось небо.

Николай смотрел на него, не понимая, почему оно оказалось так близко.

Небо было серым, как ноябрьская Нева. Странно, подумал Николай, как далеко от Петербурга, а небо всё то же.

По небу медленно плыли облака.

Одно напоминало огромный парус, другое расползалось по краям, теряя очертания, словно чернильная клякса на листе нерадивого гимназиста.

Граф смотрел на них с каким-то странным, почти детским удивлением.

Потом попытался вдохнуть.

Боль пронзила грудь так остро, что Николай зажмурился, стиснул зубы и едва сдержал стон.

Затем попробовал пошевелиться.

Не получилось.

Он открыл глаза снова.

Небо никуда не делось.

Где-то далеко гремели пушки. Или ему только казалось, что далеко. Звуки доносились словно сквозь толщу воды — так в детстве, ныряя в пруду, он слышал приглушённый голос матушки, звавшей его на берег.

Он повернул голову.

Рядом лежал его конь. Серый бок был неподвижен, поводья тянулись по изрытой земле.

— Ну же, дружище...

Николай попытался протянуть руку, но острая боль заставила его замереть.

Конь не шелохнулся.

И тогда Николай вспомнил об остальных.

Люди.

Его люди.

Он попытался приподняться.

Не смог.

Позвал кого-то по имени.

Голос вышел хриплым, почти неслышным.

Он попробовал ещё раз.

Никто не ответил.

Николай лежал среди изрытой земли, дыма и обломков, смотрел на медленно плывущие облака и никак не мог понять, почему всё ещё жив.

***

Потап нашёл его уже после боя.

Позднее он рассказывал, что сначала даже не узнал хозяина. Мундир был изорван, лицо залито кровью и перемазано землёй, а сам граф лежал так неподвижно, что Потап, по собственному признанию, успел попрощаться с ним и со всеми надеждами когда-нибудь получить обещанное прибавление к жалованью.

— Потап...

Тот едва не сел прямо в грязь.

— Ваше сиятельство?!

— Не ори.

Потап всхлипнул.

— Живой...

— Как видишь.

— Господи, да как же это...

— Потап.

— Что, ваше сиятельство?

— Помоги мне подняться.

Потап посмотрел на его ноги, потом на лицо и покачал головой.

— Нельзя вам подниматься.

— Я не спрашивал, что мне можно.

— А я и не отвечал, — неожиданно огрызнулся Потап. — Лежите.

Николай попытался возразить, но сил уже не осталось.

Последнее, что он помнил, — как Потап наклонился над ним и, совершенно забыв о положенном почтении, начал вытирать ему лицо рукавом собственной рубахи.

***

Он выжил.

Сначала это казалось единственным обстоятельством, имевшим значение для врачей.

Николай, впрочем, придерживался другого мнения.

Он хотел знать, что произошло с остальными.

Врачи отвечали уклончиво.

Потап упрямо молчал.

Это раздражало графа гораздо сильнее боли.

Николай попытался приподняться на локте. Боль тут же пронзила грудь, и он, побледнев, опустился обратно на подушки. Затем потребовал у Потапа бумагу и перо.

— Зачем вам, ваше сиятельство? — осторожно спросил Потап.

— Писать.

— Так вы и сидеть-то толком не можете.

— Потап.

— Слушаю.

— Бумагу.

Он начал записывать имена.

Тех, кого помнил с утра.

Тех, кого видел в атаке.

Тех, кто должен был вернуться вместе с ним.

Напротив некоторых Потап смог поставить короткое слово.

Погиб.

О других ничего не было известно.

Николай возвращался к списку каждый день.

Иногда выяснялось, что кто-то жив. Ранен, взят в плен, отправлен в другой госпиталь.

Но гораздо чаще приходилось ставить то же слово.

Погиб.

Однажды Потап застал его за этим занятием глубокой ночью.

— Николай, вам бы поспать.

— Уйди.

— Доктор велел...

— Я сказал, уйди.

Потап не двинулся.

Николай поднял голову.

— Ты оглох?

— Нет, ваше сиятельство.

— Тогда исполняй.

Потап помялся.

— А они ведь всё равно от этого не вернутся.

Николай замер.

Потом с такой силой швырнул перо на стол, что чернильные брызги разлетелись по бумаге.

— Вон!

Потап хотел что-то сказать, но, взглянув на хозяина, молча вышел.

Николай ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на дверь.

Он прекрасно понимал, что Потап ни в чём не виноват. Тот ухаживал за ним с неизменной преданностью, терпел его дурное настроение, бессонные ночи и бесконечные требования.

Николай хотел было позвать его обратно.

Но не позвал.

Вместо этого осторожно промокнул испачканный чернилами лист и снова склонился над списком, всё ещё пытаясь вспомнить фамилию одного молодого офицера.

Он прекрасно помнил его лицо.

Помнил, как тот смеялся утром.

Помнил даже, что у него была невеста.

А фамилию — нет.

И от этого становилось почему-то невыносимо.

Выздоровление шло медленно.

Сначала Николай не мог вставать. Потом научился садиться. Потом Потап принёс костыли.

Граф посмотрел на них с таким выражением, словно верный слуга предложил ему добровольно отправиться в монастырь.

— Убери.

— Доктор велел.

— Убери, я сказал.

— Да вы попробуйте.

— Потап!

— Ваше сиятельство, вы уж простите, но на этот раз я вас слушать не стану.

Николай мрачно уставился на него.

Потап выдержал взгляд.

Он служил у Шереметьевых с тех пор, как они оба были ещё мальчишками, и за долгие годы научился различать, когда граф действительно сердится, а когда просто не знает, что делать.

Сейчас, по мнению Потапа, было и то и другое.

В конце концов Николай схватил один костыль, с досадой ударил им об пол и лишь затем попытался подняться. Через несколько шагов едва не упал, но Потап успел заботливо подхватить его.

— Осторожнее, ваше сиятельство.

— Молчи.

— Завтра лучше будет.

Николай ничего не ответил.

Потап, однако, оказался прав.

Завтра было немного лучше.

Послезавтра — ещё немного.

Через несколько недель граф уже мог передвигаться без посторонней помощи.

Все говорили, что ему необыкновенно повезло.

Он терпеть не мог эти слова.

Из дома продолжали приходить известия.

Среди них оказалось и письмо от Натальи.

Она писала, что очень рада узнать о его выздоровлении. Что искренне желает ему счастья. Что после известия о его ранении родители всё настойчивее убеждали её не откладывать собственное будущее на неопределённый срок. И что недавно она вышла замуж.

Письмо было длинным, старательно вежливым и совершенно бессмысленным.

Николай дочитал его до конца.

Потом перечитал ещё раз.

И ещё.

Он пытался найти между строк хоть что-нибудь, что объяснило бы, как обещание ждать превратилось в пожелание счастья.

Он сложил письмо по прежним сгибам, но один угол никак не хотел ложиться ровно. Николай несколько раз провёл по нему пальцем, разглаживая бумагу, прежде чем заметил, что делает.

Он не чувствовал ни ярости, ни ревности.

Только усталость.

Будто где-то далеко от него продолжалась обычная жизнь, в которой люди женились, устраивали свои дела, строили планы, а он каким-то образом перестал быть её частью.

Позднее он ещё не раз напишет Наталье. Будет просить ответить лишь на один вопрос, который не давал ему покоя: любила ли она его когда-нибудь?

Но Наталья так и не ответит.

***

Первый приступ случился неожиданно.

Николай уже достаточно окреп, чтобы снова попытаться заниматься привычными делами.

В тот день ему принесли пистолет.

Он взял его совершенно спокойно.

Проверил оружие, привычным движением поднял руку.

И вдруг услышал пушечный залп.

Никаких пушек рядом не было. Но грохот был таким отчётливым, что Николай невольно пригнулся.

Перед глазами полыхнула ослепительная вспышка.

Снова земля.

Дым.

Серый конь.

Он попытался опустить оружие, но пальцы словно свело судорогой.

Рука дрожала.

Сначала едва заметно.

Потом всё сильнее.

Николай стиснул зубы, пытаясь заставить себя успокоиться.

Не помогло.

Сердце колотилось так, словно он только что проскакал несколько вёрст галопом. Воздуха не хватало. Рубашка прилипла к спине.

Он с трудом положил пистолет на стол.

Несколько мгновений стоял неподвижно, упираясь ладонями в столешницу.

Потом с размаху ударил кулаком по дереву.

— Проклятье!

Потап, услышав шум, заглянул в комнату.

— Николай, всё в порядке?

— Вон! — рявкнул граф и с такой силой оттолкнул кресло, что оно ударилось спинкой о стену.

А потом вдруг словно обессилел. Подтянул кресло обратно и тяжело опустился на сиденье, не понимая, что с ним происходит.

Раны заживали.

Силы возвращались.

Врачи были довольны.

Но стоило ему закрыть глаза, как он снова оказывался там.

На поле.

Под тем самым небом.

И всякий раз, просыпаясь, он первым делом пытался вспомнить, кто ещё остался жив.

Когда ему сообщили, что о возвращении в полк пока не может быть и речи, Николай выслушал это молча.

Потом спросил, когда его допустят к повторному освидетельствованию.

Ему ответили.

Он кивнул.

Поблагодарил.

И вышел.

В коридоре Потап подал ему шинель. Николай набросил её на плечи и принялся застёгивать, но пальцы плохо слушались, и одна из пуговиц никак не попадала в петлю.

Он раздражённо дёрнул ткань.

Потап молча протянул руку, чтобы помочь ему с застёжкой, но Николай отстранился. Со следующей попытки пуговица наконец поддалась.

— Ну что, ваше сиятельство? — осторожно спросил Потап.

— Ничего.

— То есть как?

— Так.

Потап посмотрел на него внимательнее.

До войны граф тоже не отличался особенной разговорчивостью. Был строг, требователен, порой вспыльчив, но всё-таки умел смеяться. Мог пошутить. Мог просидеть с товарищами до утра, а потом явиться на службу так, словно провёл ночь в собственной постели.

Теперь он совсем не улыбался.

Спал плохо.

Часто просыпался среди ночи.

Иногда Потап слышал из его комнаты глухие крики, но войти не решался.

А днём граф становился ещё мрачнее, ещё суровее, словно каждое проявление слабости требовало от него немедленного наказания самого себя.

Потап вздохнул.

— Может, оно и к лучшему, ваше сиятельство?

Николай резко обернулся.

— Что именно?

— Ну... что не пускают.

Граф нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что мне следует радоваться?

— Да нет же, я...

— Тогда помолчи.

Потап замолчал.

Он хотел сказать совсем другое.

Что Николай жив.

Что ходит своими ногами.

Что могло быть гораздо хуже.

Что никакая служба не стоит того, чтобы снова увидеть его лежащим в грязи, неподвижным, с залитым кровью лицом.

Но говорить этого не стал.

Он уже понял, что именно эти слова Николай слышать не желает.

***

Однажды ночью граф снова проснулся от собственного крика.

Ему снился тот самый бой.

Он снова видел французские пушки, разорванный строй, падающих людей.

Снова пытался добраться до своих.

Снова чувствовал под собой горячее, сильное тело жеребца.

И снова происходил взрыв.

Николай сел на постели, тяжело дыша.

В комнате было темно.

За окном шумел ветер.

Он долго сидел неподвижно, ожидая, пока перестанут дрожать руки.

Потом встал, взял заботливо оставленную Потапом свечу и подошёл к столу.

В нижнем ящике лежал тот самый список.

Он достал его.

Развернул.

Провёл пальцем по именам.

Вот этот проиграл ему ящик вина в карты и обещал взять реванш.

Этот собирался оставить службу.

У этого была невеста.

Николай остановился.

Теперь он вспомнил его фамилию.

Ту самую, которую тогда, в госпитале, никак не мог припомнить.

Он взял перо и вписал её в оставленное пустое место.

Потом долго смотрел на бумагу.

Он помнил всех.

Их лица.

Голоса.

Смех.

Помнил, как они ехали рядом с ним.

Помнил, как один за другим исчезали в дыму.

И совершенно не понимал, почему из всех этих людей именно ему досталась возможность сидеть сейчас за столом, держать в руках перо и вспоминать остальных.

Он просидел так до тех пор, пока за окном не начало светать. Затем сложил список и убрал обратно в ящик.

Через несколько часов Потап принесёт завтрак. И выписанное врачом лекарство. Начнётся ещё один день, в котором нужно будет вставать, разговаривать, отвечать на вопросы и делать вид, что всё постепенно возвращается на свои места.

Николай погасил свечу.

Он остался жив.

Все вокруг считали это большой удачей.

Только он никак не мог понять — за что.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1