Глава 2: Оставив миру скорбь

— Ты же, чёрт возьми, ненормальная, знаешь? — рычит Драко, мечась по крошечной, почти развалившейся хижине. — В мою Метку вшили следящее заклинание, Гермиона. Они будут здесь с минуты на минуту, а тебя тоже повесят за то, что помогала Пожирателю смерти, ты просто… ты… — Он с яростью бьёт кулаком по тому, что осталось от дощатой двери, пробивая в ней дыру и разрывая верёвку, которой были связаны его запястья. Его плечи вздымаются, когда он отводит руки; кровь брызжет на утрамбованный земляной пол, верёвка распускается и падает.

— Ты уже закончил? — спрашивает Гермиона, заправляя за ухо выбившийся локон. — Чтобы снять следящее заклинание, мне нужно приложить палочку к твоей коже, Малфой. Так что, если ты перестанешь двигаться хотя бы двадцать чёртовых секунд, будет просто замечательно.

— Ты ненормальная! — кричит Драко, но всё же поворачивается к ней и протягивает обе руки. — На какую?

— Неважно.

Гермиона делает шаг вперёд — кровь Драко капает ей на туфли — и прижимает палочку к его вытянутому левому предплечью. Она сама помогала придумать это заклинание — доработала его так, чтобы оно надолго привязывало след к Тёмным меткам Пожирателей смерти. Получился своего рода обратный вариант того, что Волан-де-Морт изначально сделал с ними. Хотя сейчас, пожалуй, не лучший момент рассказывать об этом Драко: у него вздымается грудь, кровь капает на землю, а сам он выглядит так, будто хочет её задушить. На то, чтобы распутать заклинание, у неё уходит восемнадцать секунд. С руки Драко соскальзывают призрачные оковы и рассеиваются, не успев коснуться земли.

Гермиона хочет выяснить, кто исказил заклинание «Круцио» и вплёл его в Тёмную метку Драко: она почувствовала тёмную магию, коснувшуюся её собственной, пока распутывала следящее заклинание. Проклятие, из-за которого к нему нельзя прикасаться, всё ещё действует, а времени снять и его у неё нет.

— Что теперь? — спрашивает Драко, растирая руку и размазывая по себе кровь.

— Теперь снова аппарируем. — Гермиона накрывает его ладонь своей и закрывает глаза. Представляет огромную красную пустыню, нещадный солнечный свет и бесконечную линию горизонта.

***

— Мы, чёрт возьми, в Австралии? — кричит Драко, резко оборачиваясь. — Гнойный хер Салазара, лучше бы меня повесили.

— Ещё не поздно, — говорит Гермиона, прикрывая глаза от ярких лучей заходящего солнца. — Я всегда могу отвезти тебя обратно.

Она забыла про разницу во времени. Устало вздохнув, Гермиона достаёт сумочку и открывает её, пытаясь собраться с мыслями.

— В Австралии водятся пауки-людоеды, Грейнджер! — орёт Драко.

— Нет, кажется, это в Южной Америке, — бормочет Гермиона, роясь в сумочке. — Не кричи. Я прекрасно тебя слышу.

Драко смотрит на неё, а затем снова начинает орать. Правда, эффект слегка портится: через несколько секунд у него пропадает голос, и он сгибается пополам, кашляя.

— Ты заболел, — бормочет Гермиона, скорее себе, чем ему. — Иди сюда.

— Что? — Драко становится перед ней, настороженно поглядывая на неё, как зверь, который не знает, чего ждать, и готов в любой момент удрать.

Гермиона манит его к себе. Драко закатывает глаза и наклоняется.

— Прости.

— За что… Ай, чёртова ты стерва! — Драко отшвыривает её руку и отскакивает от прикосновения.

Она приложила ладонь к его лбу. Почувствовала жар под кожей, волны тепла, исходящие от него, — ему жарко не меньше, чем под беспощадным летним солнцем.

— У тебя жар, — говорит Гермиона, пока Драко ругается, мечется туда-сюда и роняет кровь на песок. — И не называй меня стервой.

— Тогда не будь стервой! Я же сказал, что мне больно…

— Это не моя вина! Не я вплела эту дрянь в заклинание! — Гермиона прикусывает губу. Её слова повисают между ними. Чёрт.

— Что? — Драко разворачивается и подступает к ней. — Что? — Он нависает над ней, пытаясь запугать, и Гермиону бесит, что у него получается.

Она отводит взгляд и сжимает сумочку, выставляя её между ними, словно щит.

— Я помогала с заклинанием слежения, — признаётся она. — Но только с ним! Больше ни с чем!

— О, кровоточащий хрен Годрика, ты издеваешься. — Драко стонет и снова отходит от неё, расхаживая по песку, окрашенному кровью.

— Не издеваюсь! Я говорю правду, ты… ты… несносный придурок. — Гермиона фыркает.

Драко прижимает руку к груди — от движения брызжет ещё больше крови.

— Вот это да, Грейнджер, ты меня прямо задела.

— Да можешь ты… Ты всё усложняешь! — Она тычет в него пальцем. — Мне нужно понять, что делать дальше, а я не могу думать, пока ты мечешься и орёшь!

Драко какое-то время смотрит на неё.

— Что… Грейнджер, ты всё планируешь. Ты хочешь сказать, это была чёртова блажь? Моя жизнь зависит от твоих убогих причуд?

Гермиона переносит вес с ноги на ногу, стараясь не ёрзать.

— Ну, смотря что считать блажью.

— О, блядь, да чтоб меня, — тихо ругается Драко.

— Драко! — Гермиона ошарашенно смотрит на него.

— Что, я невнятно сказал? Я сказал: «О, блядь, да чтоб меня»! — Он кричит в небо, запрокинув голову к угасающим сумеркам.

Долгий миг Гермиона просто смотрит на него, пока его крик эхом разносится вокруг. А потом начинает смеяться — сначала тихонько хихикает, затем смех разрастается и становится оглушительным. У неё болят бока; она приседает на горячий песок, покачиваясь на дрожащих от усталости ногах. Гермиона смеётся как гиена, прикрыв рот ладонями, пытаясь заглушить этот звук. Из глаз текут слёзы.

Драко подходит ближе. В быстро сгущающихся сумерках его глаза кажутся тёмными.

— Грейнджер?

Она задыхается — не может вдохнуть. Смеётся и плачет одновременно. Мерлин ей в помощь: она в австралийской пустыне с Драко Малфоем, и если вернётся домой, то умрёт рядом с ним на эшафоте.

— Ну отлично, она спятила, — бормочет Драко. Он подходит ещё ближе и приседает перед ней; его силуэт заслоняет последние полоски света в небе. — Грейнджер, не заставляй меня тебя шлёпнуть.

— Отвали, — выдавливает Гермиона, вытирая глаза и пытаясь успокоиться. Она не спала — уже дюжину раз повторила час, в который умер Драко. Она так устала, что чувствует себя пьяной и глупо-весёлой, будто вот-вот улетит или рухнет и заснёт прямо здесь.

— Слушай, можешь впадать в истерику, когда я не истекаю кровью посреди чёрт знает где? — Драко наклоняется к ней; его светлые волосы мерцают лентой в сумерках.

Гермиона вытаскивает палочку и протягивает ему рукоятью вперёд.

— Это ты пробил дверь, идиот.

Он смотрит на неё, затем на протянутую палочку.

— Я не умею лечить заклинаниями, Грейнджер. Ты должна знать…

— Это, — Гермиона выговаривает слово с таким раздражением, на какое ещё способна, покачиваясь, когда поднимается на ноги, — твоя проблема. Не моя.

— Учитывая, что ты буквально спасла мне жизнь, это и твоя чёртова проблема тоже, идиотка… ведьма! — Драко распрямляется во весь рост и тянется за палочкой.

Гермиона позволяет ему забрать её. Драко слегка спотыкается, будто ожидал возни, сопротивления, какой-нибудь борьбы. Но адреналин уходит, и на смену ему приходит усталость — глубокая, до костей, тянущая её вниз. Гермиона несколько раз моргает и снова роется в сумочке. Палатка. Свет. Она даже не видит…

— Люмос, — шепчет Драко, и на кончике её палочки загорается тусклый серебристый огонёк. — Что ты делаешь?

— В сумочке есть палатка, — бормочет Гермиона, вяло дёргая за край, пытаясь вытащить её из зачарованной сумки. — Я просто… — Она прерывается на зевок, от которого, кажется, трещат кости. — Очень устала. Маховик времени.

— Я и сам вижу его у тебя на груди, идиотка. — Драко фыркает. — Зачем? Как долго?

— Просто помоги вытащить палатку. — Гермиона поворачивает к нему сумочку. — Когда поставим, я залечу тебе руку.

Драко кривится; по его лицу пробегают жуткие тени. Он просовывает пальцы между её пальцами, и вместе они с усилием вытягивают палатку. Она выскакивает наружу, и Гермиона едва не падает под её весом.

— Прямо на ногу, чёрт тебя дери! — рычит Драко, отпрыгивая и топая по земле. Он ругается и трясёт её палочкой. — В камере мне было безопаснее.

Гермиона не обращает на него внимания. Приседает и принимается развязывать ремни палатки. Драко двигается за её спиной, держит палочку над её плечом и освещает работу.

— У тебя правда нет плана? — спрашивает он, наклоняясь к ней.

— Не знаю. Может, просто скажу Гарри, что ты умер или вроде того. — Гермиона хмурится, разглядывая множество ремней и пытаясь вспомнить, какой развязать следующим.

— Гермиона, недотёпа ты Грейнджер, они дадут тебе Веритасерум. Ты не можешь просто соврать.

— Тогда ты можешь… не знаю… стереть мне память или что-нибудь такое.

— Ты… ты, мерзкая головастая флоббер-червячина, я не стану стирать тебе память! — Палочка с заклинанием «Люмос» дрожит в руке Драко.

— Тогда, Драко, придурок ты Малфой, как, по-твоему, нам поступить? — огрызается Гермиона, зажимая палец между двумя застёжками и больно царапая кожу.

Палатка внезапно расправляется: с резким хлопком встаёт на место, откидываются пологи, открывая уютный интерьер — покрывала, кровать, маленькую кухню и дверь в ванную. Из неё льётся тёплый жёлтый свет, прямоугольником ложась на землю. Палатка не такая роскошная, как некоторые другие модели, которые она видела, зато гораздо дешевле и в ней есть всё, что ей когда-либо казалось нужным. На всякий случай.

На какой именно случай, Гермиона так и не придумала. Если снова придётся бежать через всю страну, если что-то пойдёт не так, если она окажется в таком положении — брошенной посреди пустыни, без дома, куда можно вернуться.

Правда, она не рассчитывала на компанию. Да ещё и отвратительную: Драко бормочет что-то себе под нос у неё за спиной, пока Гермиона поднимается и оборачивается к нему.

— Мне нужно… — Она снова зевает. — Поставить защитные чары. И ты не войдёшь внутрь, пока весь грязный. Просто стой на месте.

Лицо Драко мрачнеет. Он передаёт палочку в поджидающие пальцы Гермионы.

— Ты умеешь очаровывать мужчин, Грейнджер, ничего не скажешь.

Гермиона закатывает глаза и расправляет плечи. Она уже несколько лет не накладывала такие чары на лагерь, но заклинания приходят легко, словно вода течёт по пальцам. Магия поднимается и образует защитный купол, скрывая их от чужих глаз, запахов, звуков и самой магии. Невидимые. Неотслеживаемые.

Затем Гермиона направляет палочку на Драко и окатывает его ледяной водой.

— Ты, чёртова…

Она поворачивает палочку и направляет струю ему прямо в лицо. Точно как в детстве, когда она играла с другими детьми в садовом шланге — промокала до нитки, попадала в неприятности и даже не переживала из-за выговора, потому что ей было так весело.

Драко захлёбывается и отворачивается, ругаясь и топая ногами. Но — замечает Гермиона — из струи он не уходит. Примерно через полминуты она взмахивает палочкой, прекращая поток.

— Могла бы хотя бы предупредить, прежде чем устраивать мне, чёрт возьми, водяную пытку.

Драко промок насквозь, с него капает вода; выглядит он совершенно жалко — как собака, которая будто вдвое уменьшилась после купания.

Гермиона закатывает глаза.

— Если следующие пять минут помолчишь, я тебя высушу.

Драко сверлит её взглядом и демонстративно сжимает челюсти.

Гермиона направляет на него палочку и накладывает сушащее заклинание. Оно обвивается вокруг Драко вспышкой тёплого оранжевого света. Его изношенная, изодранная одежда колышется в лёгком ветерке, пока заклинание не рассеивается.

— Ладно. — Гермиона вздыхает и заходит чуть глубже в палатку, а потом оборачивается на пороге. — Иди сюда.

Драко молча подходит к ней. Когда Гермиона поднимает палочку, он подозрительно щурится.

— Руку, — говорит она и прикусывает щёку изнутри. Ещё несколько минут — совсем немного — и можно будет рухнуть в постель.

Драко поднимает всё ещё кровоточащее предплечье, и Гермиона быстро произносит несколько лечебных заклинаний: одно останавливает кровь, другое затягивает рану, третье проходит по крови Драко и сбивает жар, который охватывает его тело. Ещё одно восполняет потерянную кровь — а потом Гермиона начинает покачиваться на ногах. Драко подхватывает её за рукав, а она свободной рукой хлопает себя по щеке.

— Прости, — бормочет она, качая головой и пытаясь взбодриться.

— Кровь больше не идёт, Грейнджер, — говорит Драко. — Закончишь утром.

— Я закончу сейчас, — упрямо отвечает Гермиона, выпячивая подбородок. — Не шевелись.

Драко тихо вздыхает и снова поднимает предплечье.

Гермиона заканчивает заклинание восполнения крови, а потом прикусывает язык, чтобы не уснуть.

— Вот.

— Мне теперь можно внутрь или ты ждёшь, что я буду спать снаружи? — Драко сгибает руку и отстраняет её, проводя кончиком пальца по тонким серебристым шрамам.

— Просто задёрни за собой полог.

Гермиона скидывает туфли, спотыкаясь направляется к кровати и падает на неё лицом вниз. Когда она выпускает палочку, та с грохотом падает на пол.

— Не пускай жуков, — бормочет она в подушку, пахнущую лавандой.

Она вытаскивает из-под бедра сумочку и роняет её на пол. Нельзя быть такой беззащитной. Нельзя засыпать перед человеком, который может просто схватить её палочку и бросить умирать. Но она не спала почти двое суток, и Гермионе слишком хочется спать, чтобы волноваться.

***

Холод будит её. Гермиона ёжится и ворочается в тусклом свете, растерянная и замёрзшая. Палатка — Драко — Австралия — обрушиваются на неё воспоминаниями, словно захлопнувшаяся дверь. Она садится и вглядывается в темноту, пытаясь найти комок в форме Драко. В конце концов она перебирается на колени к краю кровати и обнаруживает его свернувшимся у её основания, на полу, словно собаку.

Сердце Гермионы — ещё неделю назад не тронутое бедами слизеринцев-задир, которые получили по заслугам, — будто кто-то растоптал.

— Драко, — зовёт она и видит, как он дёргается, просыпаясь. Он вскидывает на неё взгляд, глаза вспыхивают. — Почему ты на полу?

Она видит, как белки глаз исчезают, когда он моргает.

— Что? — хрипло спрашивает он.

— Ночью в пустыне холодно, — говорит Гермиона, потирая глаза. — Ты замёрзнешь, заболеешь и сведёшь на нет все мои старания спасти твою жалкую жизнь. Вставай.

Она видит, как подрагивает его бледное горло, когда он сглатывает.

— Я не буду спать в твоей постели, Грейнджер.

— Что, потому что я грязнокровка и от меня можно подцепить какую-нибудь заразу? — огрызается Гермиона. Она снова откидывается на подушки и обхватывает себя руками, вцепившись в локти.

— Нет, тупоголовая маггла, потому что я грязный. — Голос Драко звучит резко, холодно — будто в словах застыла британская зима, которую они только что оставили позади.

Гермиона тянется за спину, стаскивает с кровати одеяло и встаёт, осторожно переступая через Драко. Одеяло мягкое, коричневое, вязаное — она сделала его сама, выбрав такой материал, потому что он нежно и облачно касался кожи. Гермиона бросает одеяло на голову неблагодарному Драко, затем откидывает простыню и забирается под тонкое фланелевое покрывало — не раздеваясь, прижавшись к шарфу и лацканам пальто.

— Теперь замёрзнешь ты, — бормочет Драко.

— В отличие от вас, змей, у гриффиндорцев кровь горячая, — огрызается Гермиона и трёт бёдра друг о друга, пытаясь согреться.

— Из-за твоего доброго сердца ты теперь тоже обречена на ту же петлю, что они накинули мне на шею, Грейнджер, — бормочет Драко в темноте.

— Гарри найдёт способ помиловать меня, — ворчит Гермиона, переворачиваясь на другой бок. Устроиться поудобнее никак не получается. — Я ему нравлюсь.

Драко фыркает.

— Просто наложи согревающее заклинание на простыни, ты, мозгоголовая колючая жаба.

— Ну спасибо, Гермиона, — бормочет она себе под нос, переворачиваясь на спину и глядя в тускло освещённый полог палатки. Ночник отбрасывает бледный серебристо-розовый свет. — Спасибо, что спасла мне жизнь. Я так благодарен, что не умер, как мне и полагалось. Чем могу отплатить? Может, перестать быть таким чёртовым придурком?

— Если хотела, чтобы перед тобой заискивали, надо было спасать кого-нибудь другого, — резко отвечает Драко.

— А всё-таки ты здесь. — Гермиона трёт глаза. — На простыни наложено согревающее заклинание, Малфой, потому что я не тупоголовая колючая жаба. Просто здесь чертовски холодно, ясно? А ты, наверное, мёрзнешь, потому что на одеяле нет чар, и пол вряд ли удобнее Азкабана. Так что перестань быть грёбаным мудаком и залезай уже в эту чёртову кровать!

Драко молчит, пока Гермиона выплёскивает всё это. Она стонет и прижимает ладони к глазам.

Рядом шуршит ткань, матрас прогибается.

— Могла бы просто сказать «пожалуйста», знаешь ли.

— Зачем я вообще тебя спасла? — спрашивает Гермиона, чуть сильнее надавливая ладонями на глаза.

— Не спрашивай, я сам понятия не имею. — Драко плюхается рядом и отворачивается от неё, свернувшись калачиком. — Я не просил тебя менять свою жизнь на мою.

— Я и не меняла. — Гермиона переворачивается на бок, спиной касаясь Драко.

Она ждёт болезненного шипения — «Круцио» проклятием вплетено в его кожу, — но он только устало вздыхает. Наверное, постельное бельё и её пальто слишком плотные, чтобы проклятие пробилось сквозь них. Гермиона сама вздыхает и придвигается к нему чуть ближе.

— Утром ты тоже будешь таким придурком? — спрашивает она, закрывая глаза.

— Зависит от того, найдётся ли у тебя что-нибудь на завтрак. За чашку приличного чая я бы, кажется, кого-нибудь убил. — Она чувствует, как под пальто шевелится его спина, когда Драко прочищает горло. — В переносном смысле.

— Если бы ты хотел моей смерти, давно бы меня убил, — бормочет Гермиона. — На кухне есть еда. И душ.

— Душ на кухне? — В голосе Драко слышна усмешка.

Гермиона жалеет, что у неё не осталось сил пнуть его.

— Там… — Она зевает, прикрыв рот ладонью. — Там, в сундуке, есть одежда. Не знаю, подойдёт ли тебе. Просто возьми мою палочку и… — Она снова зевает и вяло пододвигает ему подушку. Попытка поделиться. Жест примирения.

— Спи, Грейнджер. — Она чувствует, как прогибается матрас у неё за головой, когда Драко поправляет подушку под ними.

Гермиона издаёт невнятный звук.

— Сожги свои вещи в духовке или вроде того. Только не используй магию.

Она слегка поворачивается под одеялом и задевает спину Драко.

— Я знаю, Гермиона, — тихо отвечает он, прижимаясь к ней.

В груди у неё разливается тепло.

— Спокойной ночи, — бормочет она.

— Дура, — шепчет Драко.

Гермиона чувствует, как он осторожно склоняет голову к её растрёпанным кудрям, слышит его прерывистый вдох — словно от прикосновения больно. Но Драко не отодвигается. Он остаётся рядом, согревая её спину; тихое дыхание убаюкивает Гермиону.

***

Гермиону будит запах чего-то горелого. Она вскакивает с кровати, сердце колотится от паники, но Драко лишь виновато смотрит на неё, снимая с маленькой плиты дымящуюся сковороду.

— Отвык, — бормочет он и поворачивается к раковине.

Гермиона медленно моргает, глядя, как Драко её палочкой одним взмахом убирает весь беспорядок и отмывает сковороду.

— Мог бы просто съесть хлопья, — бормочет она, потирая глаза.

Драко уже принял душ и одолжил одежду: тёмно-синюю рубашку с закатанными рукавами, свободно висящую на его исхудавшей фигуре, и джинсы, которых Гермиона, кажется, никогда не покупала. Но волосы у него всё ещё влажные, небрежно заплетённые в косу; выбившиеся пряди обвивают плечи, когда он отворачивается от неё.

— Хотел чего-нибудь горячего. — Спина Драко напрягается. — В этот раз всё получится.

— Ладно, — спокойно отвечает Гермиона.

Теперь, когда с него смыта грязь, Тёмную метку видно лучше: ярко-красный шрам, похожий на ожог, с потемневшими, будто обугленными краями. Гермионе хочется подойти и рассмотреть его поближе, но ей самой ещё нужно принять душ и смыть кровь Драко с одежды.

— Только не спали палатку.

Он фыркает, не оборачиваясь. Гермиона закатывает глаза и идёт к сундуку, гадая, какой разгром он там устроил, когда рылся в вещах.

Но одежда лежит аккуратно, всё рассортировано. Гермиона хмурится, перебирая вещи, и выбирает свои вторые любимые джинсы и тёмно-зелёную рубашку с длинными рукавами. Неприметная маггловская одежда.

Она на мгновение медлит, прежде чем подняться. Всё это слишком похоже на тот раз — на охоту за крестражами, — и по спине ползёт колючий страх, пока она направляется в ванную и закрывает за собой дверь.

Неужели Гарри и правда позволит её казнить только потому, что она… Что? Поддалась минутной слабости и спасла Драко Малфоя от виселицы?

Гермиона сглатывает и машинально убирает волосы с лица, собирая их под шапочку для душа. Даже если он никого не убивал — а она в этом сомневается, — он был Пожирателем смерти. Его приговорили к казни. Он был мёртв. А все, кто сочувствовал Пожирателям смерти, заслуживали собственной камеры в Азкабане, если не чего похуже.

Но тогда она об этом не думала. Гермиона быстро раздевается и забирается под душ, надеясь, что Драко оставил ей горячую воду. С чарами или без них, системе всё равно нужно время, чтобы наполниться заново. Ей просто хотелось, чтобы Драко жил, — потому что, когда его глаза остекленели, в ней что-то надломилось. Проснулось давно похороненное чувство, о котором Гермиона и не подозревала. Оно было слишком похоже на горе. Или, что ещё хуже, на жалость.

Гермиона быстро моется, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями и не бросать Драко один на один с завтраком. Но когда она выходит — свежая, одетая, с заплетёнными волосами и одеждой в руках, — он как раз раскладывает яичницу-болтунью по двум тарелкам.

— Ты разговариваешь во сне, — говорит Драко, ставя сковороду в раковину и глядя на неё. — Ну, бормочешь, наверное.

— Только когда нервничаю, — отвечает Гермиона, не позволяя себе чувствовать вину за то, что не может контролировать. — Палочку, пожалуйста.

Он протягивает её, и Гермиона встряхивает одежду, убирая кровь заклинанием. Её всё равно придётся постирать — магическим или обычным способом, — но пока сойдёт. Она прячет палочку в рукав, возвращается в ванную и бросает одежду в корзину для белья.

Когда Гермиона выходит, Драко почти доел и виновато отворачивается.

Она не обращает на него внимания, подходит к своей тарелке — яичница-болтунья на тосте — и берёт нож с вилкой.

— Если после завтрака всё ещё будешь голоден, приготовишь ещё, — говорит она, отрезая кусочек.

— Я наелся, — оборонительно бурчит Драко.

Он моет свою тарелку и сковороду, прибирает на кухне, пока Гермиона ест, опершись бедром о маленькую столешницу и наблюдая за каждым его движением.

Когда Драко заканчивает уборку и начинает растерянно оглядываться, Гермиона прочищает горло.

— Чайник вон там. — Она указывает на шкафчик. — Там же чай.

— Тебе сделать? — спрашивает он, открывая шкаф.

— Пожалуйста.

Гермиона снова принимается за завтрак и доедает его, гадая, когда же перемирие, державшееся на честном слове, даст трещину.

Она моет свою тарелку, а Драко заваривает две кружки простого чёрного чая: в свою добавляет немного молока, её оставляет без добавок. Он обхватывает ладонями простую синюю кружку и смотрит в неё, словно пытается что-то разглядеть.

Гермиона добавляет пол-ложки сахара и немного молока, затем смотрит на него.

— Я хочу домой, — тихо говорит Драко, не поднимая глаз. — Пожалуйста.

Теперь Гермиона сама пристально смотрит в свою кружку, будто та подскажет, как сказать нужное попроще.

— Это первое место, куда они отправятся тебя искать. Там небезопасно.

— Не хочу, чтобы мать тоже считала меня мёртвым. — Голос Драко резкий, но, когда Гермиона бросает на него взгляд, она замечает, как дрожат его пальцы на кружке. — Сообщение? Что-нибудь? Хоть что-то? Ты же, чёрт возьми, такая умная, Грейнджер. Неужели не можешь ничего придумать?

Губы у него кривятся в презрительной усмешке, и на мгновение Гермиона видит прежнего Драко из Хогвартса — безупречного, блистательного и жестокого.

Хогвартс…

— Ты умеешь вызывать Патронуса? — спрашивает Гермиона и делает глоток чая.

— Что? — Драко смотрит на неё.

— Заклинание Патронуса. Телесный зверь? Защищает от дементоров? — мягко поясняет Гермиона.

— А. — Драко хмуро смотрит в недопитый чай. — Нет.

Гермиона не слишком удивлена, но всё же…

— Ты хоть раз пробовал?

Драко едва заметно качает головой.

— Ладно. — Гермиона залпом допивает обжигающе горячий чай и ставит кружку в раковину. — Допивай свой, попробуем.

— А ты сама не можешь его вызвать? — огрызается Драко, допивает чай и ставит кружку рядом с её.

— Это твоя мать, Малфой. А мне надо… — Гермиона задумывается и замолкает. Ей нужно написать Гарри. Извиниться — объяснить. Но она не сожалеет, да и объяснения у неё нет. — Мне нужно отправить сообщение Гарри, — наконец тихо говорит она, всё ещё обдумывая это. — Как только ты научишься вызывать Патронуса, нам придётся собрать вещи, ненадолго аппарировать обратно в Британию, а потом отправиться в другое место.

Целый месяц Гермиона осваивала глухие уголки дикой природы в разных странах — такие же затерянные места, как это, куда можно было сбежать и укрыться. Просто на всякий случай. Тогда ей было спокойнее от мысли, что ей нужны только палочка, сообразительность и умение всё предусмотреть. Но теперь она тревожится: не изменились ли эти места, достаточно ли там надёжные укрытия, не вспомнит ли Гарри или Рон какое-нибудь её случайное замечание и не найдёт ли их. Их.

А что, когда места, где можно спрятаться, закончатся? Что, если их найдут? То самое, от чего она готовила побег — тёмные волшебники или сторонники Волан-де-Морта по следу, — теперь происходит с ней, словно отражение в кривом зеркале: она бежит вместе с тёмным волшебником, который наблюдает за ней с лёгкой хмуростью, и скрывается от тех, кого считает ближайшими друзьями.

Может, грязная вода из водопровода Азкабана отравила ей рассудок.

Гермиона снова накладывает охлаждающие чары: австралийское солнце прогревает палатку даже сквозь защиту от непогоды. Затем она садится на незаправленную кровать. Драко понемногу приближается, сунув руки в карманы джинсов.

— Главное в заклинании Патронуса, — говорит Гермиона, — это счастливое воспоминание. Самое лучшее из тех, что у тебя есть. Что-то, что можно перекатывать в мыслях, словно гладкий камешек в ладонях.

— Ага. Человек только что из Азкабана, наверное, просто переполнен такими воспоминаниями, — огрызается Драко, чуть ссутулившись и усаживаясь на сундук с одеждой. — Сплошное солнце да единороги.

Гермиона проглатывает язвительный ответ и медленно считает до пяти.

— У тебя должно быть хоть что-то. День рождения, первый полёт на метле или момент, когда отец тобой гордился.

Драко какое-то время смотрит на неё, прищурившись.

— Ну надо же, Грейнджер. Ты перечислила лучшие моменты моей жизни. — Голос у него колкий, саркастичный — такой, каким он разговаривал с ней в Хогвартсе.

— Тогда не знаю, Малфой. Что-нибудь с друзьями или с Пэнси. Да хоть что. Просто одно чёртово счастливое воспоминание.

Гермиона вдыхает, прежде чем сказать что-нибудь ещё и начать очередную ссору.

Драко сердито смотрит на неё, а потом опускает взгляд на руки. Гермионе почти кажется, будто она чувствует, как он старается: перебирает воспоминания, копается в годах боли в поисках единственной жемчужины радости.

— А… — Он замолкает и на миг прикусывает нижнюю губу. — Если ты такая умная, скажи: какое у тебя воспоминание?

В его словах слышится вызов, и Гермиона чувствует, как ей хочется на него купиться. Она качает головой и проглатывает ответ, который так и просится с языка.

— Когда я получила письмо из Хогвартса, — признаётся она.

— Докажи. — Драко поднимает на неё глаза и щурится.

Гермиона вздыхает, встаёт, готовит палочку и направляет её в сторону кухни, медленно вращая кистью. Она вызывает воспоминание: родители тесно сгрудились вокруг неё, пока она перечитывает письмо; директор Дамблдор и отец что-то обсуждают у неё над головой; мать положила руку Гермионе на плечо — словно хотела сжать её так крепко, чтобы кости треснули. И гордость от того, что письмо подтвердило: она не какая-то ненормальная, как считали девочки в маггловской школе. Она особенная. Волшебная. Невероятная.

— Экспекто Патронум, — негромко произносит Гермиона, и серебристая выдра вырывается с кончика палочки, носится по кухне, оставляя за собой туманный серебряный след. Гермиона взмахивает палочкой и направляет её к Драко. Выдра обплывает его, пока он наблюдает за ней широко раскрытыми глазами. Его пальцы приподнимаются, словно ему хочется погладить длинный хвост.

— Почему выдра? — спрашивает он, бросив взгляд на Гермиону.

— Знаешь, выдры держатся за лапки, — говорит Гермиона и взмахом палочки рассеивает заклинание. — И дарят друг другу красивые камешки.

— Похоже на маггловские ухаживания, — бормочет Драко. — А круги, которые ты описывала… это часть заклинания?

— Да.

Гермиона на миг медлит, прежде чем протянуть ему палочку.

— Но тебе нужно счастливое воспоминание, Драко.

— Я думаю, Грейнджер, — огрызается он, забирая у неё палочку.

— И не расстраивайся, если сразу не получится, — продолжает Гермиона, не обращая на него внимания. — Нам понадобилось уйма времени, чтобы освоить это.

Она прикусывает губу, вспоминая долгие часы попыток, смех и возгласы радости. Кто-то — может, Рон — тогда сказал, что Пожиратели смерти никогда не смогут вызвать Патронуса, потому что они злые, извращённые и испорченные.

Гермиона смотрит на похожий на ожог шрам на предплечье Драко и задумывается.

***

После часа безуспешных попыток Драко швыряет Гермионе палочку и, разъярённый, выходит наружу. Гермиона накладывает ещё одно охлаждающее заклинание — зимой пустыня была куда приятнее, — наливает себе воды, прибирает у раковины, застилает кровать и приводит всё в порядок. Надо бы найти что-нибудь, что можно превратить в обувь, понимает она. Драко босой — песок обожжёт ему ступни. Но сейчас это его проблема.

Она останавливается на запасной столовой ложке и крышке от жестяной коробки для печенья, которая закрывается неплотно. Кроссовки, думает Гермиона: чёрно-белые, самые обычные. Ложка упорно не хочет превращаться и всё время снова становится серебряной, но через десять минут у неё наконец получается пара сносных кроссовок. Правда, шнурки слегка пахнут печеньем. Гермиона находит носки и глубоко вдыхает, прежде чем выйти навстречу невыносимой, раскалённой, словно духовка, жаре.

Драко сидит у самого входа, ссутулившись и обхватив колени. Рубашка промокла от пота, бледная кожа раскраснелась.

— Я сделала тебе обувь, — говорит Гермиона, бросая кроссовки перед ним. — Днём слишком жарко, чтобы вот так уходить в пустыню. — Она снова глубоко вдыхает и продолжает: — Заходи и выпей воды.

— Это ты выбрала эту дыру, — бормочет Драко, поднимаясь и подхватывая кроссовки. — Как тут вообще можно думать о чём-то хорошем, когда мозги плавятся?

— Поэтому я и наложила свежее охлаждающее заклинание, — говорит Гермиона, отступая в сторону, чтобы пропустить его. — Ещё пару часов — и устроим перерыв на обед.

Драко кивает, сжав челюсти, будто скрипит зубами. Наверное, сдерживается, чтобы не нагрубить. Гермиона наливает стакан воды, оставляет его на столешнице и снова садится на кровать.

***

К обеду ему удаётся вызвать бесплотную форму — туман. Он заполняет маленькую палатку, холодком касаясь обнажённой кожи Гермионы, а Драко наблюдает за ним с тихим изумлением.

Гермиона готовит им сэндвичи с ветчиной. На вкус они немного напоминают консервирующие чары — отдают чем-то несвежим. Драко съедает свою порцию с сосредоточенной решимостью.

Если бы она была одна, то пропустила бы обед. Но Драко нужна еда, а Гермиона тем временем беспокоится о запасах: как их растянуть, куда сходить за продуктами и когда пополнить провизию. Пока Драко упражнялся, она всё это обдумывала — куда отправиться, на какой срок и что сказать Гарри. Если у неё не было плана раньше, это ещё не значит, что она не может придумать его теперь.

Гермиона роется в сумочке, достаёт маггловский блокнот, покрытый таким количеством чар, что тканевая обложка приятно согревает пальцы, и перо, которое она заколдовала так, чтобы в нём никогда не кончались синие чернила.

— Что, дневник, Грейнджер? Ты не слишком стара для такой ерунды? — усмехается Драко.

— Вообще-то я записываю план.

Не обращая на него внимания, она перебирает кончик косы. Гермиона пишет сокращённо — шифром, который никто, кроме неё, не поймёт. Аббревиатуры покажутся нелепыми любому, кто сумеет пробиться сквозь защитные чары и прочитать её почерк.

«НЗЯВ» — не забыть яйца и ветчину; «ННД» — найти Драко обувь; «РСГ» — рассказать кое-что Гарри.

Каша из букв, линий и суматохи, понятная только ей.

Драко встаёт, моет тарелки, наливает два стакана воды и один ставит рядом с Гермионой, а затем возвращается к заклинанию Патронуса.

***

— Может быть, — говорит Гермиона, когда палатку заливают красноватые отблески закатного солнца, — тебе стоит попробовать другое воспоминание?

— Это лучшее, что у меня, чёрт возьми, есть, ясно? — огрызается Драко. Он пытается уже несколько часов, но дальше смутного туманного силуэта так и не продвинулся. — Остальные тоже перепробовал!

— Не моя вина, Малфой! — огрызается Гермиона. — Может, воспоминания были бы получше, если бы ты не был таким невыносимым придурком! — Она перехватывает книгу, которую читает, и сдерживается, чтобы не запустить ею в его тупую башку.

— Может, если бы ты сама вызвала Патронуса для моей матери, мне не пришлось бы учить твоё идиотское заклинание! — ревёт Драко, направляя на неё палочку Гермионы.

Она всё видит: как он щурится, как открывает рот, как собирается наложить на неё заклятие. Гермиона захлопывает книгу и с испуганным вскриком выставляет её перед собой, прикрываясь.

Но вместо заклятия слышится тихое, отчаянное:

— Экспекто Патронум.

Гермиона выглядывает из-за книги как раз вовремя, чтобы увидеть, как из кончика палочки появляется голова телесного коня, а следом из неё вырывается единорог — слишком большой для тесной палатки. Он бьёт копытом о землю, его рог сияет золотом в лучах заходящего солнца. Беззвучно заржав, единорог разворачивается и выскакивает через распахнутый вход. Его копыта перебирают песок, а Драко провожает его взглядом и опускает руку, обрывая заклинание. Единорог исчезает, словно тающий дым.

Гермиону пронзает зависть. Единорог. Но она сглатывает и откладывает книгу.

— Что бы это ни было за воспоминание, оно сработало.

Она встаёт и подходит к Драко. Тот всё ещё смотрит в пустыню, покусывая нижнюю губу.

— Если сможешь вызвать его снова, можно будет отправляться.

— Ладно, — бормочет он. Изумление и восхищение исчезают с его лица, когда он сосредоточивается. — Экспекто Патронум!

Единорог ослепительной серебряной вспышкой вырывается с кончика её палочки, мчится прочь от палатки, грациозно разворачивается на длинных ногах и останавливается прямо перед ними. В лучах заката его тёмные глаза мерцают. Единорог переводит взгляд с одного на другую и беззвучно ржёт.

— Лучше выдры, — самодовольно бормочет Драко. — Можно поесть перед тем, как уйдём?

Гермиона изящно взмахивает палочкой, и единорог исчезает.

Она скрещивает руки на груди и сердито смотрит на него.

— Ладно, — бормочет она, чувствуя, что терпение вот-вот лопнет. — Но сегодня готовлю я.

***

Они только что закончили обед — жалкие размокшие сэндвичи и чуть тёплый чай, — когда Патронус скользнул в одно из окон Министерства и грациозно поплыл к Гарри.

— Это Патронус Гермионы Грейнджер? — спросил один из министров, грузный мужчина, имени которого Гарри никак не мог вспомнить. Он подался вперёд, уже водя пером по пергаменту.

— Вот это да, когда у него хвост успел так отрасти? — Рон наклонился рядом с ним и посмотрел на Гарри. — Это же всё ещё…

— Гарри, — заговорила выдра голосом Гермионы. — Я должна была это сделать. Я не могу за это извиниться. Надеюсь, ты меня простишь.

Она перевернулась на спину, сжимая в лапках призрачный серебряный камешек, а затем медленно растаяла.

Гарри ошеломлённо уставился на пустоту. Он ожидал, что Гермиона как-нибудь даст о себе знать после того безумного трюка, который выкинула. Да и о чём она вообще думала? Если только Малфой каким-то образом не подчинил её «Империусу» или…

— Считаю нужным сообщить вам, — произнесла другая министр. Волосы у неё были туго заколоты на макушке, отчего голова казалась чуть вытянутой, — что мисс Гермиона Грейнджер была последней просьбой мистера Драко Малфоя перед казнью.

— Что? — Гарри глупо моргнул. — Он попросил её?

Рядом Рон подался над столом.

— Надо им рассказать, Гарри, — сказал он и посмотрел на друга так, что стало ясно: Гарри должен подыграть, что бы Рон ни выдал дальше. — Про Гермиону. И этого придурка.

— Что именно рассказать, мистер Уизли? — спросил другой министр, приподняв бровь.

— Ну, понимаете, тут… э-э… — Рон прочистил горло. — Они тайно любили друг друга, — выпалил он. Перья вокруг на миг замерли. — Вообще-то поэтому мы и расстались. Правда, Гарри? — Голос у него звучал тонковато и отчаянно.

Гарри закрыл лицо обеими руками и потёр его.

— Да. Да, поэтому вы и расстались.

Ложь даже близко не тянула на правдоподобную, но они просидели в этой комнате больше суток, и здравомыслие покинуло их давным-давно.

— Значит, она не виновата, верно? — продолжал Рон. — Ей не промыли мозги… Ну, вроде как промыли, потому что она в него влюблена, но нельзя же винить её за то, что она хотела его спасти…

— Наказание за любое содействие Пожирателю смерти — суд и казнь, — грузный министр погрозил им пальцем. — Неважно, любит она его или ненавидит. Таков закон.

— Чёрт, — прошептал Рон рядом с Гарри — так тихо, что никто больше не услышал.

— Чёрт, — эхом отозвался Гарри. Он хотел, чтобы Гермиона была здесь, ровно настолько же, насколько хотел, чтобы её здесь не было.