Глава 18: Глава 18

— Доброе утро, — сказала Гермиона с бодрой жизнерадостностью, рассчитанной на то, чтобы раздражать.

Блейз едва не взвизгнул, оборачиваясь на кухне к женщине, выходившей из комнаты Драко.

— Тебе нельзя здесь быть, — сказал он в полном ужасе. — Гермиона, ты осталась на ночь? О, Салазар, так нельзя! А если кто-нибудь узнает? Ты будешь погублена. Ты…

— Никто на мне не женится? — спросила Гермиона с лёгкой усмешкой. — Все здравомыслящие аристократы станут меня сторониться? О, горе мне. Как же я это переживу?

Блейз отвернулся и с демонстративной обстоятельностью принялся доставать кофе, молоть зёрна и отмерять результат во френч-пресс, всё это время бормоча себе под нос.

— Доброе утро, — сказала Джинни, выходя из комнаты Блейза. — Это кофе?

— Ага, — сказала Гермиона, глядя на Блейза уже с откровенной усмешкой. — Значит, нельзя, да?

— О, Мерлин, — сказала Джинни. — Он опять талдычит о приличиях? После свадьбы, которую мы вчера пережили, предлагаю всем договориться отказаться от всех чистокровных традиций без исключения.

— Эта история с фаллоимитатором, — хихикнула Гермиона.

— Огромный портрет.

— Яйца.

— Стихи, пожалуй, были хуже всего, — сказал Драко, появляясь за спиной Гермионы и целуя её в макушку. — Программка сама по себе уже дурной тон, но, Мерлин, Блейз, ты бы почитал стихи, которые она туда включила.

— Знаешь, — сказала Гермиона, — я не читаю по-французски, а перевода она не приложила.

— У меня есть программка, — сказала Джинни.

— Там была программка? — Блейз повернулся к ним. — На свадьбе? Это же не театральная постановка. Что она там написала? Биографии всех участников?

— Непристойные французские стихи, — сказал Драко.

— Хуже фаллоимитатора? — спросил Блейз, моргая и глядя на них. — Фаллоимитатор? Что вообще фаллоимитатор делал на свадьбе?

— Она неправильно поняла некоторые старые обряды плодородия, — сказал Драко. — Если бы не было так до жути неловко и смешно смотреть, как Лаванда Браун целует фаллоимитатор, пока Рон ищет в полу щель, достаточно большую, чтобы в неё спрятаться,  мне было бы её жалко.

— О нет, она же не?..

Блейз прислонился к стойке и начал смеяться.

— Я хочу, чтобы кто-нибудь перевёл мне эти стихи, — сказала Джинни.

Драко вдруг очень заинтересовался собственными ногами.

— Не думаю, что у меня есть программка, — пробормотал он, краснея.

— У меня есть, — сказала Джинни. — Подожди.

Она нырнула обратно в комнату Блейза и вернулась со смятой программкой в руке. Блейз взял её и вздохнул.

— Теофиль де Вио? — спросил он Драко. — Серьёзно?

— Я бы его не выбрал, — сухо сказал Драко, ещё раз целуя Гермиону, прежде чем перейти к Блейзу на их маленькую кухню.

Он налил себе кофе, заглянул через плечо друга на напечатанное стихотворение и вздохнул.

— Кажется, я не знакома с его произведениями, — сказала Гермиона.

Драко снова вздохнул.

— Поэт семнадцатого века. Маглы приговорили его к сожжению заживо за то, что он писал.

— Волшебник? — спросила она.

Драко кивнул.

— Ему удалось добиться замены приговора на изгнание, но… читать на собственной свадьбе любовные стихи осуждённого — словно напрашиваться на несчастье.

— Перевод, пожалуйста, — сказала Джинни.

— Уф, — сказал Блейз, перечитывая. — Я не так уж хорош во французском, но попробую. Что-то вроде: «Я повинуюсь без принуждения, потому что любовь дарует он мне. Он исполнен желания, и посему моя душа без сопротивления предаётся всему, что ему угодно».

— Эм… фу, — сказала Гермиона.

— Рон — счастливчик, — сказал Блейз, кладя программку на стойку и отодвигая от себя. — Наверное.

— Она правда включила в свадебную программку стихотворение о том, что будет делать в постели всё, чего захочет мой брат? — Джинни начала ухмыляться. — Кто хочет поспорить, что Рон понятия не имеет, на что она согласилась? Интересно, могу ли я… нет, не могу. Может, Джордж. Интересно, может ли Джордж предложить Рону целую кучу совсем уж безумных вещей, которых можно стребовать, а потом процитировать ей это стихотворение.

— Ты злая женщина, — сказал Блейз.

Джинни, возможно, и ответила бы, но тут заметила красный блеск на пальце Гермионы и издала куда более счастливый визг.

— Ты это сделал! — сказала она, бросаясь через гостиную, чтобы схватить подругу за руку. — Хорьковатый, сложный, симпатичный Малфой — и ты. Ну, офигеть.

— Я не хорьковатый, — пробормотал Драко.

Джинни посмотрела на него.

— Привыкай, мальчик-хорёк. Мои братья до сих пор спрашивают, не завела ли я новых друзей из каких-нибудь дневников. В нашей семье не церемонятся.

— Я не вступаю в вашу семью, — сказал Драко с расширившимися глазами и сделал огромный глоток кофе. — Нотты. Я вступаю в семью Ноттов. Или она вступает в семью Малфоев. Никаких Уизли. Нет.

— Это ты так думаешь, — сказала Джинни. — Твоя семья паршивая, а у Гермионы, кроме Тео, тоже. Она одна из нас, значит, и ты тоже.

Она снова посмотрела на помолвочное кольцо Гермионы.

— Рубин. Красиво. Правда, с моими волосами не сочетался бы. Я бы выбрала традиционный бриллиант, но тебе это идёт.

— Ты хотела бы бриллиант? — спросил Блейз, и его голос снова дал петуха.

Она даже не взглянула на него.

— Если делаешь заметки, то да. — Она переплела пальцы с пальцами Гермионы. — У тебя всё будет так же грандиозно и нелепо, как у Лаванды? Если да, требую позволить мне самой выбрать платье подружки невесты. То, что выбрала она, было…

— Ужасным, — сказала Гермиона.

— Хуже, чем ужасным, — согласилась Джинни.

— Думаю, без грандиозности, — сказала Гермиона.

— Жаль, — сказала Джинни. — А я уже предвкушала, как помогу тебе выбирать непристойные стихи для программки. Может, что-нибудь погрязнее у Катулла.

— Где Гермиона? — спросил Блейз.

Драко побледнел.

— Пошла к отцу, — сказал он.

Блейз едва не уронил ступку с пестиком, которыми растирал в порошок очередную порцию горчичных семян.

— Одна? Пожалуйста, скажи, что с ней Тео.

Драко покачал головой.

— Она взяла Поттера.

— И какой от этого, блядь, толк? — потребовал ответа Блейз.

Драко провёл рукой по волосам.

— Мы пошли на компромисс, — наконец сказал он. — Она собиралась идти одна, а я убедил её взять Поттера.

— Одна? — пискнул Блейз. — Она собиралась одна в Азкабан?

— Добро пожаловать в общение с Гермионой, — пробормотал Драко.

Гермиона смотрела на седеющего мужчину напротив, пытаясь найти какое-нибудь семейное сходство. Не находила. Возможно, в его глазах она видела Тео. У обоих они были одинаково тёмно-синими, такими глубокими, что казались почти чёрными, но глаза Тео никогда не были настолько лишены заботы. С той минуты, как он вошёл в её квартиру с запиской в руке, было очевидно: брат хотел её любить. Каждый их спор о традициях, культуре и о том, что ей действительно стоит пользоваться состоянием Ноттов, рождался из любви и заботы. Глаза этого человека ничто подобное не согревало.

— Ты вернулась, — сказал он. — Не ожидал.

Она слегка кивнула.

— Я хотела понять, — сказала она. — Подумала, что без Теодора и Драко ты, возможно, будешь говорить свободнее.

— Они хотят тебя защитить, — сказал Торос Нотт. — Как и должны.

Гермиона закатала рукав и протянула ему руку. Он прочитал шрам, а она наблюдала, как он бледнеет.

— Грязнокровка, — прочитал он вслух, затем спросил: — Тот, кто это сделал, мёртв?

— Это была Беллатриса, — сказала Гермиона.

— Тогда да, — сказал отец. — Мертва.

— Тебе не всё равно? — спросила она.

Торос Нотт даже не моргнул.

— Если бы тот, кто сделал это с тобой, был жив, я бы перевернул сам ад, чтобы оборвать его жизнь. Её жизнь.

Гермиона откинулась на спинку стула, потрясённая. Этого она не ожидала.

— Пожалуйста, скажи, что ты пришла не одна, — сказал отец.

Она покачала головой.

— Гарри снаружи разговаривает с охранниками. Они вне себя от восторга, что среди них сам Избранный. Он ненавидит всю эту ерунду, но потерпит.

— Ради тебя.

— Ради меня, — согласилась она.

— Хорошо иметь верных друзей, — сказал отец.

Они сидели молча, пока Гермиона шёпотом не сказала:

— Расскажи мне всё.

Он не оскорбил её, притворившись, будто не понимает, что она имеет в виду.

— Я не хотел тебя, — признался он. — Ты была ошибкой, знаком того, что я не сумел позаботиться о женщине, которую обожал. Она… она пела тебе. Ещё до твоего рождения. Гладила живот и пела. А я слушал. У неё был прекраснейший голос. Она так тебя хотела. Пыталась придумать, как оставить тебя, но я знал… знал, что нельзя. Её родители отреклись бы от неё. Мне не позволили бы на ней жениться. Поэтому она…

Его голос сорвался, и он на мгновение остановился, собираясь с силами, прежде чем продолжить.

— Она пела тебе, а я нашёл семью, которая тебя полюбит. Потом ты родилась, и целительница собралась тебя унести, а она умоляла — кричала, — чтобы ей позволили тебя подержать. Женщина сказала, что так будет только труднее отпустить. Она завернула тебя в одеяло и уже поворачивалась к выходу, а твоя мать умоляла меня — грозилась уйти от меня, — и я забрал тебя из рук целительницы и передал ей. Я… я тогда уже занимался Тёмными искусствами, знаешь. Я знал, как обезвредить целительницу, и сделал это.

Пока отец говорил, Гермиона почувствовала, как по лицу потекли слёзы. Он перестал смотреть на неё; теперь его взгляд был устремлён в точку над её плечом.

— Я передал тебя моей Калле — так звали твою мать, — она посмотрела на твоё лицо, и я увидел, как она влюбилась. Она распахнула мантию и приложила тебя к груди. Ты начала сосать, а она сидела и плакала, кормя тебя.

— Я сфотографировал вас вместе. Она смотрит на тебя и так счастлива, что держит на руках, но ей невыносимо больно, потому что знает: оставить тебя нельзя. Потом ты наелась, закрыла глаза и перестала сосать. Она вернула тебя мне и велела убираться. Когда я оглянулся, она свернулась на боку и… и потом плакала каждую ночь шесть месяцев. Наконец попросила стереть ей память, чтобы забыть тебя. И я это сделал.

— Иногда я ненавидел тебя за то, что ты сделала её такой несчастной. А иногда ненавидел себя за то, что не хватило смелости послать всех к чёрту, чтобы она могла оставить тебя. Чтобы я мог оставить тебя.

— Это было ошибкой, — сказал он. — Мне следовало… следовало меньше заботиться о самосохранении и больше… быть храбрее. Мне следовало быть храбрее.

— Я любила своих родителей, — сказала Гермиона, и теперь уже она смотрела поверх его плеча. — Я ни о чём не жалею.

Торос Нотт кивнул. Она заметила движение, хотя не смотрела на него.

— Но, может, мы могли бы узнать друг друга, — сказала она.

— Я бы хотел этого, — ответил он.

Гермиона помедлила, прежде чем спросить:

— Что стало с фотографией?

Торос достал из кармана маленькую книжку и подвинул к ней через стол. Это был небольшой дневник — одна из многих вещей для личного комфота, которые Тео принёс ему в тюрьму, и одна из немногих, о которых он попросил сам. По правде говоря, он забыл о её фотографии; ему был нужен другой снимок. И всё же с тех пор, как Тео привёл дочь познакомиться с ним, он много времени провёл, рассматривая его и вспоминая.

Гермиона открыла дневник. Между страницами лежали две фотографии. На одной была маленькая бледная женщина, выглядевшая усталой: слипшиеся, пропитанные потом волосы, младенец у груди. Она поднимала руку, чтобы вытереть дорожку слёз, затем снова подкладывала её под маленький свёрток, который держала.

Гермиона сглотнула ком в горле и перевернула фотографию. На обороте было написано: «Калла и Астерия».

Она отложила снимок и попыталась собраться. Чтобы ещё немного оттянуть разговор, посмотрела на другую фотографию. На ней маленький темноволосый мальчик держал ту же женщину за руку, пока она помогала ему идти. Подпись гласила: «Калла и Теодор».

— Можно мне взять это? — спросила, поднимая фотографию, на которой была изображена она сама.

Торос кивнул, скрыв чувства за непроницаемым взглядом.

— Я сделаю копию, — сказала Гермиона. — Оригинал верну тебе.

— Буду признателен, — сказал Торос Нотт.

Тео рассматривал фотографию, стараясь не капнуть на неё мороженым.

— Ты посмотри на себя, — сказал он. — Моя старшая сестра — такая маленькая и пухленькая.

Гермиона фыркнула и убрала снимок.

— Это мог бы быть любой младенец, — сказала она. — Новорождённые все одинаковые.

— Да, — сказал он, — но это ты.

Он откинулся на спинку маленького стула в кафе-мороженом.

— Когда будешь делать копию, сделай одну и мне.

— Зачем? — спросила Гермиона.

Гарри закатил глаза.

— Потому что он хочет фотографию сестры. Ну правда, Гермиона.

Он лизнул своё мороженое и сказал Тео:

— Она не понимает, каково это, когда детство не похоже на милую сказку. У неё были уроки балета, походы в музей и абонементы в детский театр, а не пауки, молчание и мечты о том, чтобы всё было иначе.

— Закончилось оно плохо, — сказала Гермиона.

Тео протянул руку и коснулся её руки.

— Знаю, — сказал он. — Хотел бы я, чтобы мы могли их вернуть.

Она покачала головой.

— Чары памяти… я отлично справилась, знаешь. Это нельзя исправить.

На её лице появилась та решительная улыбка, с которой она всегда говорила о родителях.

— Они счастливы, понимаете? У них прекрасная жизнь. Они не страдают.

«Ни один Пожиратель смерти их не убил» осталось невысказанным.

«Я скучаю по ним» осталось невысказанным.

— Я люблю тебя, — только и сказал Тео.

Гермиона слабо улыбнулась ему, затем с решительной бодростью спросила:

— Ну, Гарри, расскажи о Пэнси. Как всё идёт? Уже пытался её бросить?

Тео подавил смех, пока Гарри смотрел на Гермиону с притворным раздражением, а потом признался:

— Да.

— И что произошло? — спросила Гермиона.

— Она велела не быть идиотом, — пробормотал Гарри. — Потом сказала, что я жадный, потому что ещё не сводил её в тот чёртов французский ресторан, куда Драко водил тебя. Так что я сказал, что пойдём в пятницу.

— Похоже на Пэнси, — сказал Тео. — С прессой уже сталкивались?

Гарри улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Она отобрала у него фотоаппарат, открыла и подожгла плёнку. Он так визжал — приятно было послушать, — и пригрозил вызвать авроров.

— И дальше? — с весельем спросила Гермиона.

— Она велела вызывать и сказала, что подаст жалобу на преследование, домогательства и попытку нападения. Он сказал, что это она на него напала, а она заметила, что пока нет, но это может измениться в любую минуту.

Тео смеялся так сильно, что едва не уронил рожок с мороженым.

— И? — спросил он, слишком хорошо зная Пэнси, чтобы поверить, будто на этом всё закончилось.

Гарри начал ухмыляться.

— Она сказала, что в следующий раз, когда он попробует сфотографировать её без разрешения, она сломает ему фотоаппарат, а если попробует снова — яйца.

— А мне так можно? — спросила Гермиона Тео.

— Нет, — сказал он. — Ни в коем случае.

— Почему? — совершенно капризно спросила она.

— Ну, во-первых, ты от природы далеко не такая стерва, как Пэнси, а во-вторых, может, стоит позволить Драко тебя защищать.

— Он слишком боится нарушить ваши драгоценные правила, чтобы послать кого-нибудь, — пробормотала Гермиона, сползая на стуле.

Тео взял её за руку.

— Дай ему время, — сказал он.

— Малфой — грубый придурок, — сказал Гарри. — Не говори, что война это из него вытравила. Может, ему просто нужно немного поддержки.

— Ты правда предлагаешь мне поощрять Драко вести себя как козёл? — спросила Гермиона.

— Только с теми, кто заслуживает, — сказал Гарри, вставая. — Всё ещё ночуешь у него?

Тео покраснел и закрыл уши ладонями.

— Ля-ля-ля, ничего не слышу, — сказал он.

— Да, — сказала Гермиона. — А что?

— Тогда увидимся в субботу, когда я приду за ним, чтобы пойти играть в квиддич.

— Он знает, что ты придёшь? — спросила она.

Гарри ухмыльнулся.

— Нет.

Стихотворение, которое Лаванда включила в программку, — «Для мадемуазель Д. М.» (Pour mademoiselle D. M.). Перевод очень вольный. ОЧЕНЬ вольный.

По-французски:

J’obéis sans contrainte à l’amour qu’il me donne
Quelque désir qu’il ait,
Et sans lui résister mon âme s’abandonne
À tout ce qui lui plaît.