Глава 5: Глава 5: Урок

Она принесла яблоко.
Откусила. Прожевала. Проглотила. Вкуса не чувствовала — просто механическое движение, способ занять руки, занять рот, занять себя. Драко работал. Она смотрела.
Он начал новое зелье. Что-то сложное — она видела по количеству ингредиентов, по тому, как он выстраивал их на столе в определённом порядке. Флаконы. Банки. Мешочки. Нож.
Он взял корень мандрагоры. Положил на доску. Начал резать.
Гермиона смотрела на его руки. Длинные пальцы. Шрамы на костяшках. Мозоли. Руки человека, который работал. Который выживал.
— Ты хорошо это делаешь, — сказала она.
— Практика.
— Восемь лет практики.
Он не ответил. Продолжил резать — тонко, точно, ритмично. Каждый кусок одинаковый. Идеальный.
Она отложила огрызок. Вытерла руки о джинсы. Продолжила смотреть.
Прошло несколько минут. Молчание не было тяжёлым — скорее... привычным. Как будто они делали это всегда. Как будто она всегда сидела на этом табурете, а он всегда резал ингредиенты.
Потом он сказал — не оборачиваясь:
— Ты одна.
Это не было вопросом.
Гермиона замерла.
— Что?
— Уизли. Ты одна. Я спрашиваю почему.
Она смотрела на его спину. На его плечи. На то, как двигались его руки — медленно, ритмично, как будто он резал не мандрагору, а что-то другое.
По коже пробежали мурашки. Не от холода. От чего-то другого. От того, как он это сказал. Спокойно. Без насмешки. Без злорадства. Просто — вопрос.
— Мы расстались, — сказала она.
— Это я понял. Почему?
Она молчала. Смотрела на его руки. На нож. На мандрагору.
— Он не понимал меня, — сказала она наконец. — Он хотел, чтобы я была другой. Меньше работала. Больше времени проводила дома. Была... — Она замолчала. — Была женой. Матерью. Не собой.
Драко не обернулся. Но рука замедлилась. На секунду. На одну.
— И ты ушла.
— Мы оба ушли. Но первой — я.
Он кивнул. Медленно.
— Ты одна, — сказал он. — Я один. Забавно.
— Что забавно?
— Что мы оба здесь. В этом доме. В этой лаборатории. — Он усмехнулся. Криво. Без веселья. — Если бы кто-то сказал мне десять лет назад, что я буду варить зелья в подвале, а Гермиона Грейнджер будет сидеть на табурете и смотреть...
— Что бы ты сказал?
— Что он сошёл с ума.
Она улыбнулась. Слабо. Но улыбнулась.
— Может, и сошёл.
Он не ответил. Но что-то в его плечах — что-то неуловимое — расслабилось. На миллиметр. На секунду.
Он снова начал резать. Она снова смотрела.

---

Прошёл час.
Драко закончил с мандрагорой. Взял другой ингредиент — что-то серебристое, похожее на чешуйки. Положил на доску. Взял нож.
— Иди сюда, — сказал он.
Гермиона замерла.
— Что?
— Иди сюда. Я покажу.
Она встала. Подошла. Остановилась рядом — так близко, что чувствовала его запах. Травы. Дым. Что-то терпкое.
Он протянул ей нож. Она взяла. Рукоятка была тёплой — от его руки.
— Держи вот так, — сказал он. — Не как палочку. Нож — это не магия. Это... — Он замолчал. — Это просто нож. Ты режешь. Не колдуешь.
Она кивнула.
Он взял её руку. Своей рукой. Пальцы обхватили её запястье — твёрдо, но не грубо. Тепло. Живое.
Гермиона замерла.
— Вот так, — сказал он. — Видишь? Давление должно быть равномерным. Не дави. Просто веди.
Он двигал её рукой — медленно, плавно. Нож опускался на чешуйки. Резал. Ровно. Точно.
Гермиона не смотрела на нож. Не смотрела на чешуйки. Смотрела на его руку. На его пальцы на её запястье. На шрамы. На мозоли. На то, как его кожа касалась её кожи.
— Чувствуешь? — спросил он.
— Да.
Его голос был низким. Близким. Она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, неровное. Он стоял позади неё — почти вплотную. Не касаясь. Но почти.
— Ещё раз, — сказал он. — Медленнее.
Он снова повёл её рукой. Медленнее. Плавнее. Нож резал — чисто, идеально.
— Хорошо, — сказал он. — Ты учишься.
Она не ответила. Не могла.
Его пальцы всё ещё держали её запястье. Его дыхание всё ещё касалось её шеи. Его тело — близко, слишком близко — было за её спиной.
Напряжение стало физическим. Плотным. Как воздух перед грозой.
Она чувствовала, как её пульс бьётся под его пальцами. Быстро. Слишком быстро.
Он тоже чувствовал.
Его пальцы сжались — на секунду, коротко. Потом отпустили. Он отстранился. Резко. Как будто обжёгся.
— Тебе пора, — сказал он.
Голос был хриплым. Неровным.
Гермиона повернулась. Посмотрела на него.
Он стоял в шаге от неё. Смотрел в сторону. Сжатые кулаки. Напряжённые плечи. Тяжёлое дыхание.
— Тебе пора, — повторил он. — Уже поздно.
— Я не уйду.
Он посмотрел на неё. Серые глаза. Тёмные. Что-то в них — что-то, что она не видела раньше. Голод? Страх? И то, и другое?
— Грейнджер...
— Я останусь, — сказала она. — Я уже говорила. В гостевой комнате.
Он молчал. Долго. Смотрел на неё. Потом отвернулся.
— Ладно, — сказал он. — Делай что хочешь.
Он вернулся к столу. Взял нож. Начал резать — резко, быстро, неточно. Один кусок получился кривым. Он выругался. Отбросил нож.
Гермиона не стала смотреть. Развернулась. Пошла к двери.
На пороге остановилась.
— Спокойной ночи, — сказала она.
Он не ответил.
Она вышла.

---

Гостевая комната была всё той же — пыльной, серой, холодной. Но теперь Гермиона смотрела на неё другими глазами.
Она зажгла свет. Осмотрелась.
Кровать с балдахином. Стол. Кресло. Камин. Шкаф — пустой, с распахнутыми дверцами. Пыль на всех поверхностях. Паутина в углах.
Она вздохнула. Сняла пальто. Повесила на спинку кресла.
Потом начала убирать.
Это было странно — убирать в чужом доме. В доме человека, которого она должна была ненавидеть. Но руки сами делали. Она взбила подушки. Стряхнула пыль с покрывала. Нашла в шкафу старую простыню — чистую, пахнущую лавандой. Застелила кровать.
Потом подошла к столу. Протёрла его. Достала из сумки блокнот. Перо. Чернильницу. Разложила аккуратно — блокнот слева, перо справа, чернильница посередине. Как всегда. Как у себя дома.
Она села на кровать. Посмотрела на стол. На свои вещи. На блокнот с пустыми страницами.
Зачем она это делает? Зачем остаётся? Зачем раскладывает вещи, как будто собирается жить здесь?
Она не знала.
Или знала, но боялась признаться.
Она легла. Не разделась. Закрыла глаза.

---

Следующий день прошёл в молчании.
Он работал. Она помогала — приносила ингредиенты, мыла инструменты, записывала что-то в блокнот по его просьбе. Он не смотрел на неё. Но говорил — коротко, по делу. «Подай». «Убери». «Помешай». Она делала.
К вечеру он закончил. Разлил зелье по флаконам. Подписал. Убрал.
Потом повернулся к ней.
— Тебе пора, — сказал он.
Но это было не так, как вчера. Не резко. Не отчаянно. Просто — устало. Как будто он сам не знал, хочет ли, чтобы она ушла.
— Я останусь, — сказала она.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.
— Ладно.
Он пошёл к лестнице. Она — за ним.
На втором этаже он остановился у своей двери. Она — у своей.
Он смотрел на неё. Молча.
— Спокойной ночи, — сказала она.
Он не ответил. Но не ушёл. Стоял. Смотрел.
Потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Спокойной ночи.
Он вошёл в свою комнату. Закрыл дверь.
Она стояла в коридоре ещё минуту. Смотрела на его дверь. Потом вошла в свою.

---

Ночью она не спала.
Слушала.
Он не ходил. Не кричал. Просто — тишина. Густая. Тяжёлая. Но не мёртвая.
Она лежала. Смотрела в потолок. Думала о нём.
О том, как его пальцы касались её запястья. О том, как его дыхание касалось её шеи. О том, как он отстранился. Резко. Как будто обжёгся.
Она думала о том, что он чувствует. Что он хочет. Что он боится.
Она думала о том, что хочет она.
И не находила ответа.
Утром она спустилась в лабораторию.
Он уже был там. Стоял у стола. Помешивал.
— Ты всё ещё здесь, — сказал он.
Это не вопрос.
— Я всё ещё здесь, — ответила она.
Он не обернулся.
— Тогда помоги, — сказал он. — У меня много работы.
Она подошла. Взяла нож. Встала рядом.
Он посмотрел на неё. На её руки. На нож.
— Держи вот так, — сказал он. — Как я показывал.
Она кивнула. Поправила хватку.
Он смотрел ещё секунду. Потом отвернулся.
— Хорошо, — сказал он. — Режь.
Она начала резать.
Он стоял рядом. Смотрел.
И что-то в этом — в этом молчании, в этой работе, в этом присутствии — было правильным. Было... нужным.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, чем это закончится.
Но она знала, что останется.
Пока он не прогонит.