Глава 4: Глава 4: Запах боли

Гермиона не спала всю ночь.
Она лежала в своей квартире, смотрела в потолок и думала о нём. О Драко Малфое. О человеке, которого ненавидела. О человеке, которого защищала на суде. О человеке, который исчез на восемь лет — и оказался в подвале собственного поместья, среди котлов и пробирок.
Она думала о его глазах. Серых. Усталых. С чем-то сломанным внутри.
Она думала о его руках. О шрамах на предплечьях. О том, как он помешивал зелье — медленно, ритмично, как будто это было единственное, что он умел.
Она думала о его голосе. Низком. Хрипловатом. Спокойном — слишком спокойном.
«Уходи, Грейнджер. Здесь нечего понимать».
Она не ушла.

---

Утром она пошла на рынок.
Это было странно — идти на рынок после бессонной ночи, после того как увидела призрака прошлого, после того как стояла в лаборатории человека, которого должна была ненавидеть. Но она пошла. Потому что не знала, что ещё делать. Потому что руки сами потянулись к кошельку. Потому что где-то глубоко внутри — в той части себя, которую она старалась не слушать, — она помнила.
Драко Малфой любил тыквенный суп.
Она помнила это из Хогвартса. Большой зал. Осень. Тыквы на столах. Драко, который всегда брал вторую порцию — и делал вид, что это не он. Она помнила, как однажды заметила это — случайно, краем глаза — и как он посмотрел на неё, поймав её взгляд. Зло. Смущённо. Как будто она украла что-то у него.
Она помнила.
Гермиона купила тыкву. Сливки. Специи. Тихий. Домашний. Она варила суп в своей маленькой кухне, и запах — тёплый, пряный — наполнял квартиру, и на секунду ей показалось, что всё нормально. Что она просто готовит обед. Что она не собирается вернуться в Малфой-мэнор. Что она не собирается искать человека, который прячется от мира.
Но она собиралась.
Она перелила суп в термос. Убрала его в сумку. И трансгрессировала.

---

Ворота открылись сами.
Гермиона вошла. Мэнор был тёмен — но не весь. Свет горел в подвале. Тёплый. Жёлтый. Живой.
Она спустилась по лестнице. Дверь в лабораторию была приоткрыта. Она толкнула её.
Драко стоял у дальнего стола. Спиной к ней. Рубашка расстёгнута. Шрамы видны на предплечьях — тонкие белые линии. Он не обернулся.
— Ты вернулась, — сказал он.
— Я вернулась.
Он помешал что-то в котле. Медленно. Ритмично.
— Я думал, ты умнее, Грейнджер.
— Я тоже так думала.
Он усмехнулся. Криво. Без веселья. Но не обернулся.
Гермиона сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она смотрела на него — на его спину, на его плечи, на его руки. Он был другим. Взрослым. Сломанным. Но это был он.
— Я принесла суп, — сказала она.
Он замер. Рука остановилась над котлом.
— Что?
— Тыквенный суп. Ты любил его в Хогвартсе.
Он молчал. Долго. Потом повернулся.
И Гермиона увидела его.
Впервые за восемь лет. Впервые так близко. Впервые — без решётки суда, без толпы, без расстояния.
Он был худым. Не тощим — жилистым. Мышцы под кожей, но кожа бледная, почти серая. Шрамы — не только на предплечьях. На шее. На виске. Тонкие белые линии, как паутина. Тёмные круги под глазами — глубокие, как впадины. Волосы длиннее, чем она помнила, — падали на лоб, на глаза.
Но глаза были те же. Серые. Холодные. И что-то в них — что-то сломанное.
Он смотрел на неё. Молча.
— Ты принесла суп, — сказал он наконец.
— Да.
— Зачем?
— Потому что... — Она замолчала. Не знала, что сказать. Не знала, зачем. — Потому что ты, наверное, не ел.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом снова усмехнулся. Криво.
— Ты пришла в дом человека, которого ненавидишь.
— Я не ненавижу тебя.
— Ненавидишь.
— Нет.
— Должна.
Она не ответила. Он отвернулся. Вернулся к котлу.
— Оставь суп на столе, — сказал он. — И уходи.
— Нет.
Он остановился. Рука замерла.
— Грейнджер...
— Я не уйду.
Он повернулся. Резко. Сделал шаг к ней. Его глаза — серые, холодные — смотрели на неё сверху вниз.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Я не тот, кем был. Я опасен.
— Я не боюсь.
— Зря.
Он стоял близко. Слишком близко. Она чувствовала запах — травы, дым, что-то терпкое. Его дыхание на своей коже. Его тепло.
— Почему ты здесь? — спросил он. — Настоящая причина.
— Я хочу понять.
— Что понять?
— Тебя.
Он молчал. Смотрел на неё. Потом отступил. Медленно. Опустил руку.
— Оставь суп, — сказал он. — И уходи.
Она не двинулась.
Он вздохнул. Отвернулся. Вернулся к котлу.
— Ладно, — сказал он. — Оставайся. Но не мешай.

---

Она осталась.
Села на табурет в углу лаборатории — старый, деревянный, с потёртой обивкой. Поставила сумку на колени. Смотрела.
Драко работал.
Он двигался уверенно. Руки — длинные, сильные — резали ингредиенты, помешивали зелье, добавляли капли. Он не смотрел на неё. Не говорил. Просто работал.
Гермиона наблюдала.
Она видела его руки. Шрамы. Мозоли. Тонкие пальцы, которые когда-то держали палочку с надменностью аристократа. Теперь они держали нож, пробирку, ложку. Инструменты. Не оружие.
Она видела его лицо. Сосредоточенное. Усталое. Что-то сломанное в глазах — что-то, что не проходило.
Она видела его тело. Худое. Жилистое. Мышцы, которые знали боль. Шрамы, которые знали историю.
Он был другим. Совсем другим.
— Ты тренируешься, — сказала она.
Он не обернулся.
— Что?
— Ты тренируешься. Я вижу. Мышцы. Осанка. Ты не просто варишь зелья.
Он молчал. Помешал.
— Да, — сказал он наконец. — Тренируюсь.
— Зачем?
— Чтобы не сойти с ума.
Она не стала спрашивать, что он имеет в виду. Она и так знала.

---

Прошёл час. Два. Три.
Драко работал. Гермиона смотрела. Иногда он бросал на неё взгляд — быстрый, короткий, как будто проверял, здесь ли она. Она была здесь.
Потом он закончил. Разлил зелье по флаконам. Подписал. Убрал.
Потом повернулся к ней.
— Ты всё ещё здесь, — сказал он.
— Я всё ещё здесь.
Он смотрел на неё. Долго. Потом подошёл. Сел на табурет напротив — так близко, что их колени почти соприкасались.
— Зачем ты пришла? — спросил он. — Настоящая причина.
— Я уже сказала.
— Нет. Настоящая.
Она молчала. Смотрела на него. Потом сказала:
— Я хочу понять, почему ты это делаешь. Почему прячешься. Почему варишь зелья. Почему...
Она замолчала.
— Почему я не умер? — спросил он.
Она кивнула.
Он усмехнулся. Криво. Без веселья.
— Я тоже задаю себе этот вопрос, — сказал он. — Каждый день.
Он отвернулся. Посмотрел на стену. На полки с ингредиентами. На книги.
— В Азкабане я не контролировал ничего, — сказал он тихо. — Даже собственное тело. Даже собственные мысли. Дементоры... они забирают всё. Ты знаешь это.
Она знала. Она была там. В 1996 году. Она помнила.
— Когда я вышел... — Он замолчал. Сжал челюсть. — Я не знал, что делать. Мать умерла. Отец умер. Друзья... — Он усмехнулся. — У меня не было друзей. Никогда. Только деньги. Только имя. А имя теперь ничего не стоило.
Он посмотрел на неё.
— Я начал варить зелья, потому что это единственное, что я умел. Единственное, что имело смысл. Я не мог выйти из дома. Не мог говорить с людьми. Не мог... — Он замолчал. — Я не мог быть Драко Малфоем. Но я мог быть А. Корвусом. Тенью. Никем.
Гермиона смотрела на него. Молчала.
— Прошлое, — сказала она наконец. — Ты не можешь просто...
— Прошлое — это то, что я сжёг вместе с родителями, — оборвал он. — Оно мертво. Как и они.
Она замолчала.

Он смотрел на неё. Серые глаза. Холодные. Сломанные.
— Ты не понимаешь, — сказал он. — Ты никогда не поймёшь. Ты — Гермиона Грейнджер. Героиня войны. У тебя есть имя. Есть прошлое, которым можно гордиться. Есть будущее. А у меня... — Он развёл руками. — У меня есть подвал. И котлы. И тишина.
— Ты спас Тоби, — сказала она.
Он замер.
— Что?
— Мальчик. Сын моего редактора. Ты спас его. Твоё зелье. Ты спас ему жизнь.
Он молчал. Смотрел на неё.
— Я не знал, — сказал он тихо.
— Знал. Ты отправил противоядие. Ты знал.
— Я не знал, что это будет он. Я просто... — Он замолчал. — Я просто варю зелья. Отправляю их в больницу. Не знаю, кому они помогают. Не хочу знать.
— Почему?
— Потому что если я узнаю... — Он посмотрел на неё. — Если я узнаю, что спас кого-то, я начну думать, что заслуживаю чего-то. А я не заслуживаю.
Гермиона смотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Ты заслуживаешь.
Он усмехнулся. Горько.
— Нет.
— Заслуживаешь.
— Нет.
— Заслуживаешь.
Он отвернулся. Встал. Подошёл к столу. Начал убирать инструменты — резко, быстро, как будто пытался что-то заглушить.
— Тебе пора, — сказал он. — Уже поздно.
— Я останусь.
Он замер.
— Что?
— Я останусь. На ночь. В гостевой комнате. Если она ещё существует.
Он повернулся. Смотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Существует.
— Тогда я останусь.
Он молчал. Потом кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Но не выходи из комнаты. И не спускайся сюда. И...
— Я поняла.
Он смотрел на неё ещё секунду. Потом отвернулся.
— Второй этаж. Третья дверь налево.
Она встала. Взяла сумку. Пошла к двери. На пороге остановилась.
— Суп, — сказала она. — Он на столе.
Он не ответил.
Она вышла.

---

Гостевая комната была пыльной.
Гермиона зажгла палочку. Свет выхватил из мрака кровать — большую, с балдахином, с покрывалом, которое когда-то было белым, а теперь стало серым. Стол. Кресло. Камин — холодный, пустой.
Она села на кровать. Не стала раздеваться. Не стала ложиться. Просто сидела. Смотрела в стену. Слушала.
Мэнор был тихим. Но не мёртвым.
Она слышала шаги. Где-то внизу. В лаборатории. Потом — в коридоре. Потом — на лестнице. Он ходил. Много. Долго.
Она слышала, как он остановился у её двери. Постоял. Пошёл дальше.
Она слышала, как он вернулся в лабораторию. Как что-то упало. Как он выругался — тихо, сквозь зубы.
Она слышала, как он снова поднялся. Как прошёл мимо её двери. Как вошёл в свою комнату — дальше по коридору.
Она слышала, как он лёг. Как ворочался. Как затих.
А потом — услышала, как он говорит во сне.
Сначала — неразборчиво. Слова. Обрывки. Имена. Потом — чётче:
— Нет. Нет. Пожалуйста. Не надо.
Она замерла.
— Я не хотел. Я не знал. Пожалуйста.
Голос был другим. Не холодным. Не спокойным. Сломленным. Детским.
— Мама. Мама, пожалуйста.
Гермиона закрыла глаза. Сжала руки в кулаки. Не встала. Не пошла к нему. Не могла. Не имела права.
Но она слышала.
Всю ночь.

---

Утром она спустилась в лабораторию.
Драко стоял у стола. Спиной к ней. Рубашка расстёгнута. Шрамы видны. Он помешивал что-то в котле — медленно, ритмично. Как будто не спал. Как будто не кричал во сне.
Она остановилась на пороге.
— Ты всё ещё здесь, — сказал он.
Это не вопрос.
— Я всё ещё здесь, — ответила она.
Он не обернулся. Помешал. Добавил что-то. Помешал снова.
— Суп был вкусный, — сказал он.
Она замерла.
— Что?
— Суп. Тыквенный. Я съел его ночью. Он был вкусный.
Она смотрела на его спину. На его плечи. На его руки.
— Ты помнишь, — сказала она.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Я помню всё.
Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один.
— Драко...
— Не надо
Он повернулся. Смотрел на неё. Серые глаза. Усталые. Сломанные. Но что-то в них — что-то другое. Что-то, что было не холодом. Не болью. Чем-то ещё.
— Не надо, — повторил он. — Не называй меня так. Не... — Он замолчал. Сжал челюсть. — Просто не надо.
Она кивнула.
— Хорошо.
Он смотрел на неё ещё секунду. Потом отвернулся. Вернулся к котлу.
— Ты голодная? — спросил он.
— Что?
— Голодная. Есть хочешь?
Она молчала. Потом сказала:
— Да.
Он кивнул.
— На столе. Типпи оставил хлеб. И сыр. И... — Он замолчал. — Я не знаю, что ещё. Посмотри.
Она подошла к столу. Там действительно был хлеб. Сыр. Яблоки. И — термос с супом. Пустой. Вымытый.
Она взяла яблоко. Откусила.
Он работал. Она ела. Молча.
Потом он сказал — не оборачиваясь:
— Ты можешь остаться. На сегодня. Если хочешь.
Она посмотрела на его спину. На его плечи. На его руки.
— Хочу, — сказала она.
Он кивнул.
— Тогда помоги. Вон там, на полке — банка с лунным камнем. Принеси.
Она принесла.
Он взял банку. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, коротко. Его рука была холодной. Но не ледяной. Живой.
Он отдёрнул руку. Отвернулся.
— Спасибо, — сказал он.
Она кивнула.
— Пожалуйста.