Глава 7: Глава 7: Сметённые пробирки

Поцелуй был голодным.
Не нежным. Не робким. Голодным — как у человека, который восемь лет не ел и вдруг почувствовал вкус. Драко целовал её так, будто пытался выжечь что-то внутри себя — память, боль, голоса, тишину. Будто пытался заполнить пустоту, которая жила в нём так долго, что стала частью его.
И Гермиона не оттолкнула его.
Она могла. Знала, что могла. Её руки были свободны — одна лежала на его груди, вторая на плече. Достаточно было надавить. Отстранить. Сказать «нет». Он бы отпустил. Она видела это в его глазах — в том, как он замер на секунду, давая ей шанс. Он ждал, что она его оттолкнёт.
Она не оттолкнула.
Почему?
Она не ответила себе на этот вопрос. Не сейчас. Может быть, потом. Может быть, никогда. Она просто ответила на поцелуй — и в этом ответе было больше правды, чем во всех её статьях, вместе взятых.

---

Она думала об этом, когда он остановился у стола, заваленного пробирками. Думала, когда он посмотрел на неё — серые глаза, тёмные, что-то в них боролось.
Она знала ответ. Просто не хотела его признавать.
Ответ был в том, как он держал её — не как добычу, а как что-то драгоценное. В том, как он отстранился на секунду и спросил без слов: «Ты уверена?» В том, как его руки дрожали — не от страсти, от страха. От страха, что она уйдёт. От страха, что она останется. От страха, что он снова останется один.
Она знала этот страх.
Она знала, каково это — быть одной в комнате, полной людей. Каково это — улыбаться на приёмах, а вечером сидеть на полу у окна, потому что кровать кажется слишком большой. Каково это — писать статьи о чужих жизнях, потому что своя кажется пустой.
Она знала.
И потому не оттолкнула.
Не потому что хотела его. Хотя хотела. Не потому что жалела. Хотя жалела. А потому что узнала. В нём — в этом сломанном человеке со шрамами и тёмными кругами под глазами — она увидела себя. Такую же одинокую. Такую же уставшую. Такую же прячущуюся — за работой, за расследованиями, за блокнотами.
Она не оттолкнула его, потому что оттолкнуть его означало оттолкнуть себя.

---

Он поднял её.
Руки на её талии — тёплые, сильные, немного дрожащие. Он поднял её легко, как будто она ничего не весила. Поднёс к столу. Тому самому — заваленному пробирками, склянками, ингредиентами, книгами.
Он посадил её на стол.
Она сидела. Волосы рассыпались. Щёки горели. Глаза — тёмные, ждали. Ноги свесились с края, почти касаясь его бёдер.
Он смёл пробирки.
Всё. Одним движением руки. Стекло зазвенело, полетело на пол, разбилось. Что-то покатилось. Что-то брызнуло. Тёмная жидкость растеклась по камню. Осколки блеснули в тёплом свете котла.
Он не смотрел.
Он смотрел на неё.
Он наклонился. Поцеловал её снова. Медленнее. Глубже. Как будто изучал. Как будто запоминал. Как будто это было последнее, что он делал в жизни.
— Гермиона, — прошептал он. — Гермиона.
Она ответила. Его имя. Один раз. Потом ещё раз.
Он вздрогнул.

---

Это было не грубо.
Он думал, что будет грубо. Думал, что не сможет иначе — что контроль, который он держал восемь лет, лопнет, как струна, и он сорвётся. Но не сорвался.
Он двигался медленно. Слишком медленно для человека, который голодал восемь лет. Он касался её так, как будто она была чем-то хрупким. Чем-то, что можно разбить. Чем-то, что он боялся разбить.
Её руки на его спине. На его шрамах. Она не отстранялась. Не вздрагивала. Просто касалась. Просто чувствовала.
Он шептал её имя. Снова и снова. Как молитву. Как что-то, что он повторял, чтобы не забыть. Чтобы запомнить.
— Гермиона. Гермиона. Гермиона.
Она отвечала. Его имя. Драко. Один раз. Потом ещё раз.
Он не мог насытиться. Не мог остановиться. Но и не мог спешить. Каждое движение было медленным. Точным. Как будто он варил зелье — самое сложное, самое важное зелье в своей жизни.
Когда всё закончилось — когда они оба замерли, тяжело дыша, — он не отстранился.
Он прижался лбом к её лбу. Стоял. Держал её. Не отпускал.
Она сидела на столе. Среди разбитых пробирок и рассыпанных ингредиентов. Её руки — на его плечах. Его руки — на её талии. Тёплые. Живые.
Он смотрел на неё. Молчал.
Впервые за восемь лет он не был один.

---

Тишина была густой.
Не мёртвой. Не пустой. Просто... тихой. Наполненной.
Гермиона сидела на столе. Смотрела на него. Он стоял перед ней. Близко. Не отстранялся.
Она провела пальцами по его груди. По шрамам. По тонким белым линиям, которые покрывали его кожу, как карта.
Он не отодвинулся.
— Ты не боишься, — сказал он тихо.
— Не боюсь.
— Почему?
Она молчала. Думала. Потом сказала:
— Потому что ты не тот, кем был.
Он усмехнулся. Криво. Без веселья.
— Я хуже.
— Нет.
— Хуже.
Она взяла его лицо в ладони. Повернула к себе. Посмотрела в глаза.
— Ты спас Тоби, — сказала она.
Он молчал.
— Ты спас сотни людей. Ты варишь зелья, потому что хочешь помочь. Ты прячешься, потому что боишься. Не потому что ты злой. Потому что ты...
— Сломанный, — сказал он.
— Человек, — сказала она.
Он смотрел на неё. Долго. Потом отвёл взгляд.
— Я не знаю, как это делать, — сказал он тихо.
— Что делать?
— Быть... с кем-то. Быть рядом. Не отталкивать. Не...
Он замолчал.
Она коснулась его лица. Снова. Медленно.
— Тогда я научу, — сказала она.
Он смотрел на неё. Молча. Потом что-то в его глазах — что-то, что он держал под контролем восемь лет, — дрогнуло.
Он не заплакал. Не мог. Не умел.
Но что-то внутри него — что-то, что было заперто, заморожено, похоронено — шевельнулось.
Он прижал её к себе. Крепко. Слишком крепко. Как будто боялся, что она исчезнет. Как будто боялся, что это сон.
Она не отстранилась.
Она просто сидела. Рядом. С ним.

---

Потом он отстранился.
Медленно. Неохотно. Посмотрел на неё. На разбитые пробирки. На беспорядок.
— Идём, — сказал он.
— Куда?
— Наверх. Здесь... — Он посмотрел на осколки. — Здесь не место.
Он взял её за руку. Помог спуститься со стола. Она покачнулась — ноги были слабыми. Он придержал её. За талию. Тёплыми руками.
Повёл к лестнице. Она шла за ним. Молча.
Они поднялись на второй этаж. Прошли мимо её комнаты. Мимо его. Он открыл дверь — свою.
— Здесь, — сказал он.
Она вошла.
Комната была простой. Кровать. Стол. Шкаф. Окно, выходящее на мёртвый сад. Никаких украшений. Никаких портретов. Ничего личного.
Он подвёл её к кровати. Она села. Он — рядом.
— Ты останешься? — спросил он.
— Останусь.
Он кивнул. Лёг. Она — рядом. Голова на его груди. Его рука — на её спине. Медленно. Робко. Как будто он учился.
Она закрыла глаза.
Он смотрел в потолок. Долго. Не спал.
Впервые за восемь лет он не был один.
И это было... страшно. И правильно. И страшно.
Он прижал её крепче.
Она не отстранилась.

---

Он проснулся от того, что она пошевелилась.
Не встала. Просто повернулась. Уткнулась лицом в его плечо. Дыхание — ровное. Тёплое. Она спала.
Он лежал. Смотрел на неё. На её волосы — рассыпанные по подушке. На её руку — на его груди. На её лицо — спокойное, без морщин, без тревоги.
Он не знал, сколько времени прошло. Час. Два. Может, больше.
Он не спал. Не мог. Не хотел пропустить это. Не хотел, чтобы это закончилось.
Потом она открыла глаза.
Посмотрела на него. Сонно. Тепло. Улыбнулась.
— Ты не спал, — сказала она.

— Спал.
— Сколько?
— Достаточно.
Она не стала спорить. Знала, что он врёт. Но не сказала.
Она села. Потянулась. Посмотрела на окно. Свет — серый, утренний. Пыль в лучах.
— Мне нужно в редакцию, — сказала она. — Статья. Дедлайн.
Он кивнул. Медленно.
— Иди, — сказал он. — Я... — Он замолчал. — Я буду здесь.
Она посмотрела на него. Долго. Потом наклонилась. Поцеловала. Мягко. Быстро.
— Я вернусь, — сказала она. — Вечером.
Он не ответил. Но что-то в его глазах — что-то, что было холодом, — оттаяло. На миллиметр. На секунду.
Она встала. Оделась. Пошла к двери. На пороге обернулась.
— Драко.
— Да?
— Спасибо.
Он не понял.
— За что?
— За то, что позволил остаться.
Он молчал. Смотрел на неё. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Это ты позволила мне.
Она улыбнулась. Вышла.
Он остался один.
Лежал. Смотрел в потолок. Слушал тишину.
Но тишина была другой. Не пустой. Не мёртвой. Наполненной. Её запахом. Её теплом. Её присутствием.
Он закрыл глаза.
Впервые за восемь лет он не чувствовал себя одиноким.