Глава 8: Глава 8: Тишина между

Она ушла утром.
Драко лежал в постели и слушал, как её шаги удаляются по коридору. Как скрипнула дверь. Как она спустилась по лестнице. Как хлопнула входная дверь — тихо, осторожно, как будто она не хотела его будить.
Он не спал.
Он лежал с закрытыми глазами и слушал. Слушал, как она уходит. Слушал, как дом становится пустым. Слушал, как возвращается тишина — та самая, которую он знал восемь лет. Привычная. Холодная. Мёртвая.
Он открыл глаза.
Потолок. Трещина в углу. Пыль в утреннем свете.
Он повернул голову. На подушке рядом — вмятина от её головы. На простыне — её запах. Лаванда. Что-то тёплое. Что-то живое.
Он лежал и смотрел на эту вмятину. Долго. Слишком долго.
Потом встал.

--

Мэнор был пустым.
Он ходил по коридорам — медленно, без цели. Каблуки стучали по мраморному полу, и эхо разносилось по пустым залам. Он заходил в комнаты, в которые не заходил годами. Гостиная. Библиотека. Столовая. Везде — пыль. Везде — чехлы. Везде — тишина.
Он остановился у окна в холле. Посмотрел на ворота. Закрыты. Как всегда.
Он постоял. Посмотрел. Потом пошёл дальше.
Он не знал, что ищет. Не знал, зачем ходит. Просто не мог сидеть на месте. Не мог оставаться в комнате, где она спала. Не мог смотреть на вмятину на подушке.
Он спустился в лабораторию.
Остановился на пороге.
Осколки всё ещё лежали на полу. Разбитые пробирки. Рассыпанные ингредиенты. Тёмные пятна на камне. Беспорядок, который он устроил вчера. Беспорядок, который она видела. Беспорядок, после которого она осталась.
Он смотрел на это. Долго.
Потом взял веник.
--

Он убирал медленно.
Не магией — руками. Собирал осколки. Выбрасывал в ведро. Протирал пол. Складывал уцелевшие пробирки обратно на полки. Расставлял банки. Ровно. По порядку. Как всегда.
Руки двигались сами. Голова была пустой. Или не пустой — полной. Ею. Её голосом. Её смехом. Её вопросом: «А если я не хочу, чтобы ты меня отпускал?»
Он замер. Стоял с банкой в руке. Смотрел в стену.
Потом поставил банку на полку. Продолжил.
Он нашёл её заколку под столом.
Маленькая. Тонкая. Светло-коричневая. С застёжкой, которая сломалась. Она, наверное, потеряла её вчера. Когда он поднял её. Когда смёл пробирки. Когда...
Он сжал заколку в кулаке.
Стоял. Смотрел на неё. На свою руку. На маленький кусочек металла, который был её.
Он мог выбросить. Мог положить на стол — чтобы она забрала, когда вернётся. Мог оставить где-нибудь, чтобы не думать.
Он положил её в карман.
Не думая. Не решая. Просто положил. И продолжил убирать.

--

День тянулся медленно.
Он пытался работать. Начал зелье — простое, привычное. Но руки не слушались. Мысли разбегались. Он мешал, но думал не о зелье. Он думал о ней.
О том, как она сидела на табурете. Как смотрела на его руки. Как спросила про Уизли. Как сказала: «Мы оба ушли. Но первой — я».
О том, как она принесла суп. Тыквенный. Потому что помнила. Помнила, что он любил его в Хогвартсе. Восемь лет прошло. Она помнила.
О том, как она касалась его шрамов. Без отвращения. Без страха. Просто касалась.
Он отставил ложку. Вытер руки. Посмотрел на часы.
Полдень.
Он не знал, когда она вернётся. Не знал, вернётся ли вообще. Может быть, она передумала. Может быть, утром, в редакции, среди нормальных людей, она поняла, что это было ошибкой. Что он — ошибка.
Он сжал челюсть. Отвернулся. Взял ложку. Помешал.
Зелье поменяло цвет. Слишком быстро. Он испортил его. Выругался. Вылил. Начал заново.

--

К вечеру он поймал себя на том, что слушает.
Он стоял у окна в холле. Смотрел на ворота. Прислушивался. К тишине. К ветру. К чему-то, чего не было.
Он ждал.
Он понял это внезапно. Как удар. Как холодную воду. Он стоял у окна и ждал, когда откроются ворота. Ждал шагов. Ждал её.
Он ненавидел себя за это.
«Мне никто не нужен, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустом холле. — Никто. Я не должен ждать. Я не...»
Он замолчал.
Слова были пустыми. Ложью. Он ждал. Он хотел, чтобы она вернулась. Он хотел этого так сильно, что было больно.
Он отвернулся от окна. Пошёл в лабораторию. Сел на табурет — тот самый, где сидела она. Закрыл лицо руками.
Восемь лет. Восемь лет он был один. Восемь лет он говорил себе, что так лучше. Что никто не нужен. Что он не заслуживает. Что тишина — это безопасно.
А теперь он сидел на её табурете и ждал её.
Он не знал, что хуже — одиночество или это.

--

Она пришла вечером.
Он услышал ворота. Скрип. Шаги по гравию. Шаги по мрамору. Шаги по лестнице.
Он стоял в лаборатории. Спиной к двери. Смотрел на котёл. Не оборачивался.
Дверь открылась.
Она вошла. Остановилась. Молчала.
Он тоже молчал. Стоял. Ждал. Не знал, что сказать. Не знал, как повернуться.
Потом почувствовал её руку на своей спине.
Тёплую. Лёгкую. На лопатках. Между шрамами.
— Я вернулась, — сказала она.
Он закрыл глаза.
— Я знаю, — сказал он.
Он не обернулся. Не мог. Горло сжалось. Что-то внутри — что-то, что он держал под контролем восемь лет, — дрожало.
Она не убрала руку. Стояла. Ждала.
Он повернулся.
Она смотрела на него. Усталая — после дня в редакции. Волосы растрёпаны. На щеке — след от пера. В руке — сумка.
Она была здесь. Стояла перед ним. Вернулась.
Он смотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Я думал, ты не придёшь.
Она подняла бровь.
— Почему?
— Потому что... — Он замолчал. Сжал челюсть. — Потому что я не заслуживаю.
Она смотрела на него. Молча. Потом шагнула ближе. Взяла его лицо в ладони.
— Я пришла, — сказала она. — Потому что хочу быть здесь. С тобой. Понял?
Он не ответил. Не мог.
Она поцеловала его. Мягко. Долго. Как будто говорила что-то, чего не могла сказать словами.
Он ответил.

--

Потом они сидели на полу лаборатории. Среди полок. Среди банок. Среди тишины.
Она рассказывала про день. Про редакцию. Про Барнаби. Про то, что статья не пишется. Про то, что она не знает, как написать, не выдав его.
Он слушал. Молча. Смотрел на её руки. На то, как она жестикулирует. На то, как хмурится. На то, как смотрит на него — тепло, без страха.
— Ты можешь написать, — сказал он.
Она замолчала. Посмотрела на него.
— Что?
— Статью. Без имени. Я... — Он сжал челюсть. — Я разрешаю.
Она смотрела на него. Долго.
— Ты уверен?
— Нет, — сказал он честно. — Но ты должна написать. Люди должны знать. Что кто-то... что есть кто-то, кто помогает. Пусть даже анонимно.
Она молчала. Потом наклонилась. Прижалась к его плечу. Закрыла глаза.
— Хорошо, — сказала она. — Я напишу.
Он кивнул. Прижал её к себе. Крепко.
— Спасибо, — сказал он.
Она подняла голову. Посмотрела на него.
— За что?
— За то, что вернулась.
Она улыбнулась. Слабо.
— Я всегда буду возвращаться, — сказала она.
Он смотрел на неё. Молча. Потом что-то в его глазах — что-то, что было холодом, — оттаяло. Ещё на миллиметр. Ещё на секунду.
Он прижал её крепче.
Она не отстранилась.

--

Позже, когда она заснула, он лежал рядом и смотрел в потолок.
В его кармане лежала её заколка. Маленькая. Сломанная. Он не отдал её. Не сказал. Не знал, зачем хранит.
Но хранил.
Он закрыл глаза.
Впервые за восемь лет он не был один.
И впервые за восемь лет он не боялся, что это закончится.
Почти.