Глава 20: Глава 20: Редакция

Они вышли из мэнора вдвоём.
Он держал её руку — крепко, но не слишком. Как будто боялся, что если сожмёт сильнее — она рассыплется. Или он. Или всё это окажется сном, и он проснётся в подвале, один, среди котлов и тишины.
Ворота открылись сами. Он шагнул за них. Первый раз — с палочкой в руке. Не в кармане. Не в ящике стола. В руке. Пальцы сжимали рукоятку — знакомую, тёплую, свою. Восемь лет она лежала без дела. Восемь лет он брал её только для зелий — и то редко, только когда без магии было не обойтись. А теперь — держал. Просто держал. Как будто она была частью его. Как будто он снова был волшебником.
Он остановился на дорожке. Обернулся. Посмотрел на мэнор — на фасад, на тёмные окна, на мёртвый сад. Восемь лет он смотрел на этот дом изнутри. Теперь — снаружи. С палочкой в руке.
— Странно, — сказал он.
— Что?
— Он выглядит меньше. Снаружи. Как будто... не такой огромный.
Она сжала его руку.
— Он и был не огромный. Ты просто был в нём один.
Он кивнул. Медленно. Отвернулся.
— Идём, — сказал он.
Она трансгрессировала первой. Он — за ней. Хлопок. Темнота. Потом — Лондон. Серое небо. Шум улицы. Люди.
Он замер.
Она посмотрела на него. На то, как он сжал челюсть. Как огляделся — быстро, настороженно, как человек, который забыл, как это делается. Как вдохнул воздух — воздух мира, которого не чувствовал восемь лет. Воздух пах выхлопными газами, кофе, дождём, чужими духами, жизнью.
Палочка в его руке дрогнула. Он посмотрел на неё. Потом — спрятал в карман. Медленно. Не хотел. Но — надо. Нельзя идти по Косой аллее с палочкой наготове. Это выглядит как угроза. А он не хотел угрожать. Он хотел просто... быть.
— Драко.
Он посмотрел на неё.
— Я в порядке, — сказал он.
— Я знаю.
— Я не в порядке.
— Я знаю.
Он усмехнулся. Криво. Но по-настоящему.
— Хорошо, что мы честны.
Она улыбнулась. Сжала его руку. Он ответил.
Они пошли.

--

Редакция «Ежедневного Пророка» была на Косой аллее.
Старое кирпичное здание с витринами на первом этаже — магические газеты в рамках, движущиеся фотографии, заголовки, которые менялись каждые несколько секунд. Люди сновали туда-сюда. Совы влетали и вылетали через специальные окна. Пахло типографской краской, пергаментом и кофе.
Они остановились перед входом.
Драко смотрел на дверь. Долго. Молча. Правая рука — в кармане. Пальцы сжимали палочку. Не доставал. Просто чувствовал. Так было легче. Так было... привычнее.
— Ты уверен? — спросила она.
— Нет.
— Мы можем уйти. Я скажу Барнаби, что...
— Нет. — Он посмотрел на неё. — Если я уйду сейчас, я не вернусь. Я знаю себя. Я найду причину. Сто причин. Тысячу. Я умею находить причины.
— Тогда идём.
— Идём.
Он толкнул дверь. Правой рукой — той, что была в кармане. Левой — держал её руку. Палочка осталась в кармане. Он не достал её. Но чувствовал — сквозь ткань. Тёплую. Свою.

--

Первые секунды никто не заметил.
Они вошли. Драко — за ней, чуть позади, как будто она была щитом. Или как будто он был тенью. Шаг. Другой. Третий.
Потом — тишина.
Не полная. Не мёртвая. Просто — другая. Шум стал тише. Голоса — ниже. Люди начали оборачиваться. Медленно. По одному.
Первым был молодой журналист — тот самый, из отдела сенсаций, с вечно взъерошенными волосами и блокнотом, который никогда не закрывался. Он стоял у стойки с бумагами. Увидел. Замер. Открыл рот. Закрыл.
Потом — женщина с блокнотом. Она смотрела на них. Потом на него. Потом снова на неё. Потом — на их руки. Соединённые.
Потом — все.
Гермиона чувствовала взгляды. На себе. На нём. На их руках. Кто-то шепнул. Кто-то — громче. Кто-то поднял палочку — не враждебно, просто фотография. Магический снимок. Вспышка. Потом ещё одна.
Драко сжал её руку. Сильнее. Правой рукой — той, что была в кармане, — сжал палочку. Крепче. Не достал. Просто держал.
Она посмотрела на него.
Он не смотрел по сторонам. Смотрел прямо. Перед собой. На лестницу. На дверь в конце коридора. Как будто в зале никого не было. Как будто эти люди — эти взгляды, эти шёпоты, эти вспышки — были неважны.
Он шёл.
Она — рядом.

--

Кабинет Барнаби был на третьем этаже.
Они поднялись по лестнице — молча. Люди расступались. Кто-то смотрел вслед. Кто-то шептался. Кто-то — она видела краем глаза — снимал. Драко не реагировал. Просто шёл. Ровно. Прямо.
На площадке второго этажа кто-то — молодой парень, стажёр, наверное, — шагнул к ним.
— Мистер Малфой! Можно вопрос?
Драко остановился. Посмотрел на него. Молча.
Парень замялся. Под взглядом серых глаз — холодных, спокойных, чужих — он вдруг потерял всю свою уверенность.
— Я... э-э... — Он сглотнул. — Не важно.
Драко кивнул. Пошёл дальше.
Гермиона посмотрела на него. Он не улыбнулся. Не усмехнулся. Просто шёл. Правой рукой — в кармане — всё ещё сжимал палочку. Не доставал. Но держал.
Она постучала в дверь Барнаби.
— Войдите, — сказал он.
Они вошли.

--

Барнаби сидел за столом.
Он был немолодым — седые волосы, очки, усталое лицо. Он поднял голову. Увидел её. Потом — его.
И замер.
Долго. Молча. Смотрел на Драко Малфоя. На человека, которого знал только по фотографиям. По статьям. По слухам. По приговору, который печатали в «Пророке» восемь лет назад.
Потом отложил перо. Встал.
— Мисс Грейнджер, — сказал он. — Мистер Малфой.
— Мистер Фосетт, — сказала она.
Драко молчал. Стоял. Ровно. Прямо. Правая рука — в кармане. Пальцы — на палочке. Не доставал. Просто держал. Для себя. Для равновесия.
Барнаби показал на стулья.
— Садитесь.
Они сели. Драко — на стул слева. Она — справа. Между ними — стол Барнаби. Массивный. Тёмный. Заваленный бумагами.
Драко сел. Вытащил правую руку из кармана. Медленно. Палочка осталась в кармане — он не достал её. Просто положил руку на колено. Сцепил пальцы.
Барнаби сел. Посмотрел на них. Долго. Потом вздохнул.
— Ну что ж, — сказал он. — Давайте поговорим.

--

Разговор начался спокойно.
Барнаби говорил о статье. О реакции. О письмах — их было много, очень много. Он показал стопку — толстую, перевязанную бечёвкой. Сотни писем за два дня.
— Половина — поддержка, — сказал он. — Половина — ненависть. И то, и другое — эмоционально. Люди не понимают. Они привыкли к определённому образу. Малфой-младший — Пожиратель. Трус. Предатель. А тут — зельевар. Спаситель. Возлюбленный героини войны. Это не укладывается.
— Это их проблема, — сказала Гермиона.
— Это наша проблема, — сказал Барнаби. — Потому что они пишут в редакцию. Они требуют ответа. Они угрожают бойкотом. Кто-то — я не буду говорить кто — требует, чтобы мы уволили вас.
Гермиона молчала.
— И что вы ответили? — спросила она.
— Что «Пророк» не увольняет журналистов за их личную жизнь. — Барнаби пожал плечами. — Пока.
— Пока?
— Пока это не влияет на работу. Или на репутацию газеты. Или...
— Или на что-то ещё, — закончила она.
— Да.
Она кивнула. Медленно.
— Я понимаю.
— Вы понимаете. Но вы также должны понимать, что это только начало. Пайк не остановится. Он злится. Вы перехватили его историю. Вы сделали это сами. Он этого не простит.
— Я знаю.
— И у него есть источник. Кто-то внутри Министерства. Кто-то, кто знает больше, чем говорит.
— Знаю.
Барнаби откинулся на спинку. Посмотрел на неё. Потом — на Драко.

— А вы, мистер Малфой? — спросил он. — Вы готовы?
Драко смотрел на него. Молча. Долго.
Потом — откинулся на спинку стула. Вытащил правую руку из кармана. Положил на колено. Сцепил пальцы. И — положил ногу на ногу. Спокойно. Медленно. Как человек, который делал это тысячу раз. Как человек, который вырос в доме, где такие жесты были частью языка.
Это было не позёрство. Не вызов. Просто — привычка. Аристократическая. Врождённая. Та, которую он не использовал восемь лет. Та, которая вернулась сама — когда понадобилась.
— Мистер Фосетт, — сказал он. Голос был ровным. Спокойным. Холодным. — Я отсидел два года в Азкабане. Я потерял обоих родителей. Я провёл восемь лет в подвале собственного дома. Я не выходил. Не говорил. Не жил.
Барнаби слушал. Молча.
— Я не боюсь последствий, — продолжил Драко. — Я боюсь только одного. Что мисс Грейнджер пострадает из-за меня. Она не выбирала это. Она не искала. Она просто... — Он замолчал. Сжал челюсть. — Она просто оказалась рядом. И осталась.
Гермиона смотрела на него. Молча.
— Я не прошу у вас защиты, — сказал он. — Я не прошу снисхождения. Я прошу только одного. Если вы можете — защитите её. Не меня. Её.
Барнаби смотрел на него. Долго. Потом кивнул.
— Я сделаю, что смогу.
— Спасибо.
Тишина.
Потом Барнаби сказал:
— Вы не тот, кем я вас представлял.
Драко поднял бровь.
— А кем вы меня представляли?
— Монстром.
— Я и есть монстр. Просто не тот, кем вы думали.
Барнаби усмехнулся. Криво.
— Справедливо.

--

Разговор закончился через час.
Они вышли из кабинета. Спустились по лестнице. Прошли мимо людей — тех же, что смотрели. Тех же, что шептались. Драко не смотрел на них. Шёл. Ровно. Прямо. Правая рука — в кармане. Пальцы — на палочке. Не доставал. Но держал.
Они вышли на улицу.
Серое небо. Шум города. Люди.
Он остановился. Вдохнул. Медленно. Глубоко. Вытащил руку из кармана. Посмотрел на палочку. На свою руку. На палочку в своей руке.
Она смотрела на него.
— Ты справился, — сказала она.
— Да.
— Ты был... — Она замолчала. — Ты был другим. Там. В кабинете. Ты был...
— Аристократом.
— Да. — Она улыбнулась. — Ты был Драко Малфоем.
Он посмотрел на неё. Молча. Потом сказал:
— Я всегда был им. Просто прятал.
Она взяла его руку. Ту, что с палочкой. Сжала.
— Идём, — сказала она.
— Куда?
— Ко мне. В квартиру. Я хочу показать тебе, где я жила. До тебя.
Он смотрел на неё. Молча. Потом кивнул. Спрятал палочку в карман. Но не отпустил её руку.

--

Её квартира была маленькой.
Однокомнатная. С окном на парк. С книгами на полках — не расставленными, а наваленными как попало. С чашкой холодного чая на столе — той самой, которую она не допила в то утро, когда пришло письмо от Барнаби. С мёртвой геранью на подоконнике. С блокнотами на полу — раскрытыми, с закладками из старых чеков.
Он вошёл. Остановился. Огляделся.
Долго. Молча.
— Здесь ты жила, — сказал он.
— Да.
— Здесь ты писала.
— Да.
— Здесь ты... — Он замолчал. Посмотрел на кровать. На стол. На книги. На чашку. — Здесь ты была одна.
— Да.
Он подошёл к столу. Взял чашку. Посмотрел на неё.
— Это чай?
— Был. Три недели назад.
— Ты не убрала.
— Забыла.
Он поставил чашку обратно. Обернулся. Оглядел комнату ещё раз. Потом — посмотрел на неё. Что-то в его глазах — что-то, что было тёплым, — дрогнуло. И стало... другим. Хитрым.
— Слушай, — сказал он. — А Уизли здесь жил?
Она замерла.
— Что?
— Уизли. Рон. Он жил здесь? С тобой?
— Драко...
— Просто интересно. — Он скрестил руки на груди. Прислонился к столу. — Я пытаюсь представить. Ты. Он. Эта квартира. Две чашки на столе. Его метла в углу. Нора по выходным. Молли с пирогами.
— Ты издеваешься.
— Я пытаюсь понять. — Он пожал плечами. Но в уголках губ — что-то. Улыбка. Слабая. Настоящая. — Ты жила с ним. В этой квартире. Спала с ним. В этой постели.
— Драко.
— Что? — Он поднял бровь. — Я не ревную. Я просто... — Он замолчал. Посмотрел на кровать. Потом снова на неё. — Мне интересно. Как это было. С ним. С Уизли. Ты готовила ему завтрак? Он оставлял носки на полу? Он...
— Драко. — Она шагнула к нему. — Замолчи.
— Почему?
— Потому что ты ревнуешь.
— Я не ревную.
— Ревнуешь. — Она остановилась перед ним. Близко. — Ты ревнуешь к Рону. К человеку, с которым я рассталась много лет назад. К человеку, который женат. У которого ребёнок. К человеку, которого я не люблю.
Он смотрел на неё. Молча.
— Я не ревную, — сказал он. — Я... — Он замолчал. Сжал челюсть. — Я просто не могу представить. Тебя. С кем-то другим. В этой комнате. В этой постели. Смеющуюся. Готовящую. Живую.
Она смотрела на него. Молча.
— Я не жила с ним здесь, — сказала она. — Мы жили в другой квартире. Больше. Ближе к центру. Здесь я живу одна. После него. После всего.
Он молчал.
— И я не готовила ему завтрак, — сказала она. — Он не любил завтраки. Он любил поспать. И носки он оставлял на полу. И метлу — в углу. И...
Она замолчала.
Он смотрел на неё. Что-то в его глазах — что-то, что было хитрым, — стало другим. Тёплым. Голодным.
— Значит, здесь ты одна, — сказал он.
— Да.
— И постель — твоя.
— Да.
— И никто, кроме тебя, в ней не спал.
— Да.
Он смотрел на неё. Долго.
Потом оттолкнулся от стола. Шагнул к ней. Близко. Слишком близко. Она чувствовала его запах — травы, дым, что-то терпкое. Чувствовала его тепло. Чувствовала, как его руки — медленно, уверенно — легли на её талию.
— Тогда, — сказал он тихо, — мы это исправим.
Она смотрела на него.
— Что исправим?
— То, что в этой постели спал только один человек.
Он наклонился. Поцеловал её.
Медленно. Долго. Как будто они никуда не спешили. Как будто весь мир подождёт.
Она ответила.

--

Он поднял её на руки.
Она обхватила его ногами. Руками — за шею. Он понёс её — через комнату, к кровати. Осторожно. Как будто она была чем-то драгоценным.
Он положил её на кровать. Медленно. Сел рядом. Смотрел на неё.
Она лежала. Волосы рассыпались по подушке. Щёки горели. Глаза — тёмные. Ждали.
Он наклонился. Поцеловал её снова. Глубже. Дольше. Его руки — на её талии. На её бёдрах. На её коже.
Она ответила. Её руки — на его спине. На его шрамах. На его плечах.
Он отстранился на секунду. Посмотрел на неё.
— Ты уверена? — спросил он.
— Уверена.
Он кивнул. Медленно.
И снова наклонился.

--

Это было медленно.
Не как в первый раз — в лаборатории, среди разбитых пробирок и хаоса. Не как во второй — в его комнате, когда он учился терять контроль. Это было по-другому. Спокойно. Нежно. Как будто они знали друг друга давно. Как будто это было не впервые.
Он целовал её шею. Медленно. Проводил губами по шрамам — своим и её. По метке на её руке — той самой, выжженной Беллатрисой. Он замер на секунду. Посмотрел на неё.
— Это я должен был остановить, — сказал он тихо. — Тогда. В мэноре. Я должен был.
— Ты был ребёнком.
— Я был трусом.
— Ты был ребёнком, — повторила она. — И ты не трус. Ты боялся. Как все.
Он смотрел на неё. Молча. Потом наклонился. Поцеловал её руку. Метку. Медленно.
Она вздрогнула.
Он поднял голову. Посмотрел на неё.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— За всё.
Она коснулась его лица. Ладонью.
— Ты не должен просить прощения, — сказала она. — Ты должен просто быть здесь. Со мной.

Он смотрел на неё. Долго.
Потом кивнул.

--

Медленно. Тихо. Как будто боялись спугнуть что-то. Как будто это было хрупким. Как будто это могло исчезнуть, если они поторопятся.
Он шептал её имя. Снова и снова. «Гермиона». Как молитву. Как что-то, что он боялся потерять.
Она отвечала. Его имя. «Драко». Один раз. Потом ещё раз.
Он не терял контроль. Не срывался. Не спешил. Просто — был с ней. В ней. Рядом.
Когда всё закончилось — когда они оба замерли, тяжело дыша, — он не отстранился.
Он лежал рядом. На её кровати. В её квартире. Её руки в его волосах. Его рука — на её спине.
Тишина.
Тёплая. Живая.
Он смотрел в потолок. Молчал.
Она смотрела на него.
— О чём думаешь? — спросила она.
Он помолчал. Потом сказал:
— О том, что я никогда не был здесь. В этой квартире. В этом городе. В этом мире. Я прятался. Восемь лет.
— Теперь ты здесь.
— Да.
— Со мной.
— Да.
Она приподнялась. Посмотрела на него. Серые глаза. Тёмные. Тёплые.
— Ты останешься? — спросила она.
Он смотрел на неё. Долго.
— Да, — сказал он. — Останусь.
Она улыбнулась. Легла обратно. На его грудь.
Он смотрел в потолок. Долго. Потом закрыл глаза.
Впервые за восемь лет он был не просто не один.
Он был дома.