Глава 2: Глава 2. Журналист

Восемь лет назад Гермиона Грейнджер думала, что знает, как будет выглядеть её жизнь.
Она выжила. Она победила. Она была героиней войны — той самой, о которой писали в учебниках, той самой, чьё имя произносили с уважением. У неё был Рон. У неё были планы. У неё было будущее.
Восемь лет спустя она проснулась в пустой квартире, от того что сова билась о стекло, и поняла, что ничего из этого не сбылось.

---

Разрыв с Роном не был громким.
Не было криков. Не было слёз. Не было драмы — хотя все, кто знал их, ставили на то, что будет именно так. Рон всегда был вспыльчивым, Гермиона — упрямой. Все ждали скандала. Все ждали, что они снова сойдутся, как сходились сотни раз до этого.
Но этого не произошло.
Они попробовали. По-настоящему попробовали. Сначала — после войны, когда весь мир лежал в руинах, а они цеплялись друг за друга, как за единственное, что осталось. Потом — когда Рон поступил в аврорат, а Гермиона вернулась в Хогвартс доучиваться. Потом — когда она получила работу в «Ежедневном Пророке», а он — свою первую нашивку.
Они сняли квартиру в Лондоне. Маленькую. Уютную. С окнами, выходящими на парк. Гермиона посадила там цветы. Рон повесил полку для метёлок. Они купили посуду — не парадную, а простую, для ежедневного использования. Они пытались быть взрослыми. Пытались быть парой.
Не получилось.
Сначала это были мелочи. Рон не выносил мусор. Гермиона работала допоздна. Рон не понимал, зачем она читает книги, которые не имеют отношения к работе. Гермиона не понимала, зачем он смотрит квиддич часами. Они ссорились из-за ерунды — из-за немытой чашки, из-за опоздания, из-за того, кто должен готовить ужин.
Потом стали ссориться из-за серьёзного.
Рон не хотел, чтобы она работала. Точнее, не хотел, чтобы она работала так много. Он хотел, чтобы она была дома. Хотел, чтобы она ждала его. Хотел, чтобы она была его женой — в том смысле, в каком это понимали его родители. Молли никогда не работала. Она была дома. Она готовила. Она заботилась. Она была матерью.
Гермиона не могла так.
Она пыталась объяснить. Пыталась сказать, что работа — это не просто способ занять время. Это её жизнь. Это то, кем она была. Без работы она не знала, кто она. Без цели, без расследований, без статей, которые она писала, она была просто... пустым местом. Тенью того, что могло бы быть.
Рон не понимал.
— Ты не довольна? — спрашивал он. — У нас есть дом. Есть деньги. Есть всё, что нужно. Чего тебе не хватает?
— Себя, — отвечала она. — Мне не хватает себя.
Он не понимал этого тоже.
Последней каплей стала статья.
Гермиона тогда только начинала работать в «Пророке» — не как штатный журналист, а как внештатный автор. Она писала о коррупции в Министерстве. О старых чиновниках, которые остались на своих местах после войны. О тёмных делишках, которые никто не хотел замечать. Статья была громкой. Скандальной. Её обсуждали неделю.
Рон узнал о ней из газеты.
Он вернулся домой поздно — как всегда. Гермиона сидела на кухне, пила чай и смотрела в стену. Она устала. Она хотела спать. Она не хотела ссориться.
Он бросил газету на стол.
— Это ты написала?
— Да.
— Ты не сказала мне.
— Я не думала, что это важно.
— Не важно? — Он повысил голос. — Ты написала статью о Генри Уилкинсе. Генри Уилкинс — друг моего отца. Он был на нашей свадьбе. Я играл с его сыном в квиддич. И ты просто... написала это?
Гермиона посмотрела на него. Устало.
— Он брал взятки, Рон. Он покрывал Пожирателей. Он... он плохой человек.
— Он был добр ко мне. К моей семье.
— Это не значит, что он невиновен.
Рон молчал. Долго. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Я не узнаю тебя, Гермиона.
— Я не узнаю себя рядом с тобой, — ответила она.
Это был конец.
Не громкий. Не драматичный. Просто конец. Рон собрал вещи — не все, только самое необходимое — и ушёл к родителям. Через неделю они встретились, чтобы поговорить. Через месяц — чтобы подписать бумаги. Через два — чтобы разделить имущество.
Гермиона оставила квартиру себе. Рон не спорил. Он вообще перестал спорить. Просто смотрел на неё, как на незнакомку, и молчал.
Они не виделись с тех пор.
Иногда она слышала о нём — от общих друзей, из газет, из разговоров в Министерстве. Он женился. На девушке из аврората. У них родился сын. Они жили в Оттери-Сент-Кэтчпоул, недалеко от родителей Рона.
Гермиона не завидовала. Не жалела. Не скучала.
Она просто... жила.
Работала. Писала. Расследовала. Дни сменялись днями, статьи сменялись статьями. Она делала то, что умела. То, что любила. То, что было её жизнью.
Одиночество не было проблемой. Одиночество было... фоном. Постоянным, привычным, почти уютным. Она научилась с ним жить.
Но иногда — по ночам, когда не могла уснуть, когда смотрела в потолок и слушала тишину — она чувствовала что-то другое. Не грусть. Не тоску. Просто... пустоту. Как будто в ней чего-то не хватало. Чего-то важного. Чего-то, что она потеряла и не заметила.
Она не знала, что это. Не знала, как это назвать.
Она просто ждала. Не зная чего. Не зная зачем.

---

Сегодня был обычный день.
Гермиона проснулась в шесть — не потому что хотела, а потому что привыкла. Тело знало: пора. Тело не спрашивало, устала ли она. Тело просто работало.
Она встала. Приняла душ. Сварила чай. Села за стол.
На столе лежала почта — вчерашняя, которую она не открыла. Сова принесла её поздно, когда Гермиона уже спала. Конверты были разными — счета, приглашения, письма от читателей. Она разбирала их машинально, не вчитываясь. Счёт. Счёт. Приглашение на благотворительный вечер. Письмо от какой-то женщины из Глазго, которая хотела рассказать свою историю.
Потом — конверт от Барнаби.
Гермиона остановилась. Барнаби Фосетт был её редактором — и другом. Не близким, но надёжным. Он давал ей свободу, которую не давали другие. Он защищал её статьи от цензуры. Он верил в неё.
Письмо было коротким:
«Гермиона. Срочно. Мой сын. Святой Мунго. Приезжай. Б.»
Она не стала допивать чай. Схватила пальто. Трансгрессировала.

---

Больница Святого Мунго. Первый этаж. Коридор, где пахло антисептическими чарами и лавандой.
Барнаби стоял у палаты номер семь. Бледный. Серый. С шляпой в руках, которую он обычно не носил.
— Что случилось? — спросила Гермиона.
— Тоби, — сказал он. — Мой сын. Ему шесть. Вчера играл в саду. Нашёл что-то. Яд. Редкий. Целители говорят... они говорят, что не знают, что делать.
Гермиона вошла в палату.
Тоби лежал на кровати. Маленький. Бледный. С трубками и чарами, которые опутывали его тело, как паутина. Он дышал — едва-едва.
Гермиона посмотрела на диагностические чары. Яд был сложным. Многослойным. Искусственным. Она видела такие раньше — в книгах. В старых справочниках по редким ядам.
— Есть противоядие? — спросила она.
— Нет, — сказал Барнаби. — Целители говорят, что его не существует.
Гермиона нахмурилась. Противоядие существовало. Она знала это. Она читала о нём. Формула была утеряна, но её можно было восстановить. Нужны были ингредиенты. Редкие. Дорогие. И зельевар, который знал, что делает.
Она вышла из палаты. Прошла в библиотеку больницы. Нашла справочник. Начала читать.
Через час она знала формулу. Через два — список ингредиентов. Через три — что последний раз это зелье варили в 1847 году.

Она вернулась в палату.
— Я не могу его спасти, — сказала она. — Но есть один человек. Зельевар. Анонимный. Он отправляет зелья в эту больницу. Может быть, он сможет.
Барнаби посмотрел на неё.
— А. Корвус, — сказал он.
Гермиона замерла.
— Ты знаешь?
— Все знают, — сказал Барнаби. — Каждый целитель в Мунго знает. Зелья появляются анонимно. Никто не знает, кто он. Но если кто-то и может помочь — это он.
Гермиона кивнула.
— Тогда я найду его.

---

Она вышла в коридор. Собиралась трансгрессировать в редакцию, начать поиски, проверить записи.
Но не успела.
Сова — большая, серая, с жёлтыми глазами — влетела в открытое окно коридора. В клюве у неё был свёрток. Маленький. Завёрнутый в тёмную бумагу. Перевязанный лентой.
Сова бросила свёрток на стойку регистрации. Уселась на спинку стула. Посмотрела на Гермиону.
Гермиона подошла. Взяла свёрток. Развернула.
Внутри были флаконы. Маленькие. Тёмные. С плотными пробками. На каждом — этикетка: «А. Корвус». Рядом — крошечный ворон, нарисованный вручную.
Гермиона замерла.
Она перебрала флаконы. Один. Два. Три. Четыре. Пять.
Пятый был тем самым.
Противоядие. То самое. То, которое она искала. То, которое могло спасти Тоби.
Она не думала. Просто схватила флакон. Вернулась в палату. Протянула Барнаби.
— Вот, — сказала она. — Это оно.
Барнаби посмотрел на флакон. Потом на неё. Потом снова на флакон.
— Откуда...
— Не важно, — сказала Гермиона. — Просто дай ему.
Целитель — молодая женщина с усталыми глазами — взяла флакон. Проверила его чарами. Посмотрела на Гермиону. Потом кивнула.
Она открыла флакон. Влила зелье в рот Тоби.
Секунда. Две. Три.
Тоби закашлялся. Открыл глаза. Посмотрел на отца.
— Папа? — сказал он. — Я хочу пить.
Барнаби заплакал.

---

Гермиона стояла в коридоре. Смотрела на флакон в своей руке — пустой, с этикеткой «А. Корвус». Думала.
Кто-то знал. Кто-то знал, что Тоби отравили. Кто-то знал, что нужно противоядие. Кто-то отправил его — вовремя, точно, идеально.
Это не было совпадением.
Это было... что-то другое.
Она перевернула флакон. Посмотрела на гравировку. Ворон. Тонкий. Искусный. Слишком искусный для случайного рисунка.
Она вспомнила статью, которую читала год назад. «А. Корвус: ангел или призрак?» Там говорилось, что зелья появляются в больницах анонимно. Что их формулы идеальны. Что их автор — гений.
Никто не знал, кто он.
Гермиона посмотрела на флакон ещё раз.
— Я найду тебя, — сказала она вслух. — Кто бы ты ни был.

---

Поиски начались в тот же день.
Гермиона вернулась в редакцию. Села за стол. Открыла блокнот. Написала: «А. Корвус».
Первое — записи Министерства. Лицензии. Регистрации. Разрешения. Ничего.
Второе — аптеки. Она обошла семь. Показала флакон. Никто не узнал.
Третье — больница. Целители. Медсёстры. Уборщики. Все знали о зельях. Никто не знал, откуда они.
Четвёртое — ингредиенты.
Она изучила состав. Редкие травы. Дорогие экстракты. Компоненты, которые можно достать только в одном месте — в магазине Эгберта Уизли в Косом переулке.
Она пришла к нему вечером.
Магазин был маленьким. Тёмным. Эгберт — сухой старик с длинной бородой — сидел за прилавком.
— Мистер Уизли? — спросила Гермиона.
Он поднял голову.
— Мисс Грейнджер. Я читал ваши статьи. Вы пишете о коррупции. Это хорошо.
— Спасибо. Я здесь по другому делу. Мне нужно узнать, кто покупает эти ингредиенты.
Она протянула список. Эгберт посмотрел. Долго. Потом вздохнул.
— Эти ингредиенты... их покупает только один клиент. Раз в месяц. Наличными. Но не сам. Приходит домовик. Старый. С гербом Малфоев на накидке.
Гермиона замерла.
— Домовик?
— Да, — сказал Эгберт. — Типпи, кажется. Он не разговаривает. Просто оставляет список и деньги. Забирает заказ. Уходит. Я никогда не видел его хозяина. Но однажды... однажды я проследил.
— И куда он пошёл?
Эгберт посмотрел ей в глаза.
— К воротам Малфой-мэнора.

---

Гермиона не помнила, как вышла из магазина. Не помнила, как дошла до аппарационной точки. Не помнила, как трансгрессировала.
Она стояла перед воротами Малфой-мэнора.
Восемь лет.
Ворота открылись сами.
Она сделала шаг