Глава 25: Глава 25. Мили

Её затуманенные глаза задержались на том месте, где он был.

Теперь там не было ничего; только насмешливая пустота, разрезанная плюющимися каплями дождя и хныкающим хлыстом ветра, который, казалось, слишком стремился вторгнуться в эту пустоту. Запах бури начинал топить остатки его запаха, и покалывание его тепла на её щеке быстро угасало. Её тело застыло, будто он всё ещё был там; рука, прижавшая портключ к его костяшкам, всё ещё была вытянута и дрожала, а подбородок всё ещё был приподнят от её прощальных слов, произнесённых шёпотом.

Я люблю тебя...

Она не могла двигаться.

Не могла оторвать глаза от пустого пространства.

Просто смотрела на него...

Но горячее жжение слёз заставило её моргнуть, и мир снова начал двигаться.

Роняя тонкий лист материала, который был обёрнут вокруг портключа, её рука безвольно упала вдоль тела, и она подавилась комом в горле. Крик застрял где-то в груди, но её лёгкие были слишком напряжены, чтобы выпустить его, и это удушающее ощущение жгло так сильно, что она едва могла дышать.

И, о Мерлин, боль в её сердце была мучительной; будто всё внутри неё рушилось само в себя.

Её колени подкосились, и она тяжело упала на землю, игнорируя грязь, ползущую вверх по её джинсам и вдавливающуюся в ладони, пока она сгибалась, едва умудряясь удержаться на усталых руках. Её глаза упали на вмятины от следов Драко; единственное указание на то, что он был здесь всего мгновения назад, но дождь смывал очертания, и в течение секунд они смешались с влажной землёй, и она осталась совершенно одна.

Ветер стал ещё более жестоким в этот момент, и она обвила руки вокруг дрожащего тела в тщетной попытке унять укус холода и одиночества. Вой грома заглушил разрывающее сердце рыдание, от которого её живот вздымался, и её глаза крепко зажмурились, пока она пыталась пережить жестокие содрогания.

— О Годрик, это больно, — выдавила она никому, держа себя крепче. — Это больно.

Слова Аннабель Сноублум прошептали где-то в задней части её мозга.

Это чувствуется как умирание, только хуже.

Она оставалась там несколько украденных секунд, просто пытаясь вернуть чувство разума, пока онемело покачивалась взад-вперёд, но не было времени искать какое-то самообладание. Эхо беспорядка из Хогвартса нарушило ритмичный стук дождя, и Гермиона неохотно открыла глаза и взглянула в направлении школы. Она вспомнила тогда; вспомнила, что не может оставаться здесь, и отругала себя за то, что позволила сердечной боли поглотить её.

Вдыхая воздух, который чувствовался таким глубоким, что растягивал рёбра, она стиснула зубы и заставила напряжение войти в мышцы, чтобы остановить их дрожь. Она подняла руки и грубо стёрла ладонями предательские слёзы, но каждый дюйм её был покрыт каплями дождя, и она не могла отличить их, пока её промокшие кудри хлестали по щекам. Раздражённый стон поцарапал заднюю стенку её зубов, когда она поняла, что это бесполезно, и она оттащила волосы от глаз, давясь комом в дыхательном горле, который не сдвигался.

Промокшая до души и изо всех сил пытающаяся игнорировать тошноту, от которой кружилась голова, она проглотила ещё несколько больших глотков воздуха и медленно поднялась на нестабильные ноги. Подавляя стон, когда её конечности запротестовали, она заставила ноги оставаться твёрдыми и держать её в равновесии, и с последним удручённым взглядом на пустое пространство она сжала кулаки с решимостью и развернулась на каблуках.

Её движения были неуклюжими, пока она бежала обратно той дорогой, которой пришла, едва замечая цепляющиеся шипы и чертополох Леса, пока спотыкалась в том, что надеялась было правильным направлением. Её ориентация была нарушена, и зрение всё ещё было туманным по краям, но она слепо пробиралась через густую, хлюпающую грязь и отчаянно искала красную скалу.

— Крукшенкс, — позвала она хриплым голосом, стараясь держать тон приглушённым, пока жуткие звуки из Хогвартса становились громче. — Крукс.

Тихое мяуканье ответило где-то слева от неё, и она скорректировала путь, и она ковыляла через кусачие ежевики и ядовитый плющ, пока нечеловеческие звуки начали суетиться вокруг Запретного леса. Она понятия не имела, почувствовали ли магические существа, обитающие здесь, нападение и паниковали ли они, или по деревьям носились Пожиратели смерти, почти дыша ей в затылок.

Призывая последние и хрупкие остатки своей энергии, она погнала себя вперёд с болезненным рычанием, сжимая палочку крепче. Она прорвалась через упрямую стену листьев и ветвей, кашляя от вздоха облегчения, когда Крукшенкс подбежал к ней, издавая низкое и взволнованное шипение, и его широкий взгляд анализировал пространство вокруг них.

— Вс-всё хорошо, Крукс, — заикалась она, и она бы поклялась, что её кот смотрел мимо неё, ища Драко. — Он ушёл, — пробормотала она, и слова послали разрушительную стрелу тревоги в её грудь. — П-пойдём, мальчик. Нам нужно идти.

Собирая питомца в руки, она направилась к скале под зловещим изгибом дуба и почувствовала, как воздух покалывает от разной магии. Она сжала Крукшенкса крепче, пока боролась за то, чтобы успокоить свои мчащиеся мысли и лихорадочные вдохи, готовясь аппарировать.

С прощальным взглядом в направлении Хогвартса и молчаливой молитвой, чтобы Драко был в безопасности, она оставила их разрушенное убежище позади.

.

.

Драко приземлился на подкашивающиеся лодыжки.

Падая вперёд на колени, он едва успел опереться на предплечья прежде, чем его лицо врезалось в грязь. Сжимая кулаки вокруг хрустящих пучков травы, мышцы его спины напряглись, пока он пытался бороться с бурлящими спазмами в животе. Его вырвало и мутило, пока жестокие сухие позывы вибрировали через него, а желчь обжигала миндалины.

Плюясь в землю и тяжело дыша, его увлажнённые глаза сфокусировались на незнакомой почве, и он смотрел, как капли пота, дождя или возможных слёз шлёпаются о тыльные стороны его рук. Ярость и сожаление пузырились в его венах так сильно, что это чувствовалось разрушительным, как яд, разъедающий его нервы и клетки.

— Чёрт возьми, Грейнджер! — прошипел он никому, ударяя кулаком по земле. — Чёрт. — Снова. — Чёрт. — И снова. Пока его костяшки не загорелись, и кровь не закапала между вмятинами. — Чёрт, Гермиона.

Его голосовые связки завязались узлом, и его тирада умерла в горле. Слишком злой. Слишком troubled. Слишком потерянный. Он поднял подбородок и попытался осмотреть окрестности, но его зрение было искажено и покрыто белыми точками, и он едва мог видеть на несколько футов перед собой. Всё, что он мог различить, — это ковёр травы и болезненный оттенок индиго, которым рассвет раскрасил небо.

Здесь не было бури, только жестокий ветер, который царапал его промокшую кожу, но он всё ещё пах шотландским дождём и мылом Гермионы.

Он не принадлежал здесь.

Его разум жестоко начал прокручивать то, что случилось всего минуты назад, с безжалостными флешбэками, которые заставляли его висок пульсировать. Он вспомнил взмах её палочки, когда она Петрифицировала его, и опасный прилив ужаса, который скрутил его внутренности. Он помнил, как она прижималась к его статуе-неподвижной форме, её черты были сырыми от эмоций, и сломанные слова перышками скользили по его челюсти.

Она поцеловала его, и он боролся с заклинанием так сильно, что его кости чувствовались близкими к тому, чтобы разбиться под плотью, только чтобы дёрнуть рот и дать ей ответ. Заклинание было иммунно к упорству и отчаянию; он знал, что она целовала мёртвые губы, и он ненавидел это.

А потом...

Я люблю тебя...

Он застыл. Он не знал, что делать с этими тремя словами; тремя словами, которые царапали его мозг, но согревали... всё остальное. Такие успокаивающие и всё же хаотичные. Это изменило всё и всё же ничего, потому что она всё равно отправила его сюда. Одного.

Если он был обеспокоен состоянием своего разума, когда его впервые запихнули в ту комнату с ней, эта реальность была намного хуже, как Круциатус для его психики.

Часть его хотела найти её и сказать, что не хочет её любви, что он, чёрт возьми, не заслуживает её, и что она безумна, раз хочет его в своей жизни. Он будет красным и гнилым пятном на её белом платье. Осколком стекла, застрявшим в её вене. Он не был достоин её. Он знал это теперь. Вероятно, знал это всё время.

Другая часть его хотела найти её и зализать их раны, может, снова пнуть свою гордость в угол, чтобы вторить её потребности. Потому что она была ему нужна, и не в романтическом, наивном смысле, который вызывал рвоту, а в болезненном и калечащем смысле, который бил по мозгам и вонзался в душу. Он выпалил это однажды, и он выпалит это снова, если придётся. Гордость внезапно показалась такой неуместной по сравнению с ёбнутой агонией, роящейся в его грудной клетке.

Может, он даже любил...

Он не знал, и что бы ни текло по его венам, оно было совершенно чуждым для него. Называть это каким-то избитым словом, которое так небрежно бросают между незнакомцами в эти дни, казалось недостаточным для чувств, которые поставили его на колени. Это напоминало ему то странное ощущение, когда огонь настолько горячий, что чувствуется как лёд, или когда лёд настолько холодный, что чувствуется как огонь. Парадокс природы.

Если это была любовь, то она чувствовалась как безумие. Она чувствовалась как пытка. Или блаженство. Всё одно.

Он просто хотел вернуться и сделать... что-то. Что-то, чтобы продлить их переплетённые сердцебиения.

Его палочка. Она положила её в его карман.

Его рука метнулась, чтобы схватить её, чувствуя утешающее потрескивание долгожданной магии, покалывающее его кончики пальцев. Сжимая её на коленях, он попытался успокоить свои мысли прежде, чем попытаться аппарировать, но тогда рука легла ему на плечо, и он застыл.

— Барьеры не позволят тебе вернуться, — сказал мягкий, женский голос. — И она уже ушла.

Драко резко развернул тело и вскочил, едва умудряясь удержать равновесие, пока моргал, прогоняя солёную дымку из глаз. Подозрение и шок прорезали его лоб, когда он понял, кто его потревожил, её лицо было знакомо ему только по случайной встрече в Косом переулке и потрёпанной фотографии, которую он нашёл в сумочке матери, когда рылся в поисках свободного галлеона на шоколадную жабу. Черты тоже были знакомы; аристократические линии и борозды, которые были так похожи на Беллатрису, но заметно более деликатные и лишённые угрожающего края, который всегда заставлял его чувствовать себя некомфортно.

— Ты? — прошипел он, слишком истощённый, чтобы вложить в это реальную силу. — Меня отправили к тебе?

— Да, — некомфортно кивнула Андромеда, держа настороженный взгляд на его палочке. — Макгонагалл...

— Имеет больное чувство юмора, — закончил он. — Мне не нужна твоя помощь.

Тётя, которую он никогда не знал, подняла тонкую бровь.

— Ты недооцениваешь, насколько плохи дела, Драко, — медленно сказала она. — Поверь мне, когда я говорю, что тебе нужна моя помощь...

— Почему, чёрт возьми, ты вообще предлагаешь мне помощь? — спросил он, сужая глаза.

— Я сначала не хотела, — призналась она со вздохом. — Но несмотря на прошлое, ты всё ещё семья, Драко. И, по-видимому, у нас с тобой теперь есть кое-что общее...

— О чём ты говоришь?

Андромеда заколебалась.

— Макгонагалл рассказала мне о твоих... отношениях с Гермионой...

— ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ О МОИХ ОТНОШЕНИЯХ С ГРЕЙНДЖЕР! — рявкнул он, выпрямляя руку с палочкой. — ЧЁРТОВО НИЧЕГО!

— Успокойся!

— НЕ ГОВОРИ МНЕ...

— Потише! — отчитала она. — Ты не разбудишь остальных! Тебе может не нравиться, Драко, но я была в точно такой же ситуации, как ты, много лет назад, так что я знаю, что ты чувствуешь...

— У тебя нет ни малейшего представления...

— И если бы Макгонагалл не рассказала мне о твоих отношениях с Гермионой, тогда тебя бы здесь не было, — ровно сказала Андромеда. — Они оба, кажется, уверены, что ты в какой-то степени изменил свои пути, и я готова дать тебе презумпцию невиновности...

— Как великодушно с твоей стороны...

— Но я ясно дала понять, что если ты оступишься, — продолжила она. — Тогда ты останешься сам по себе. Я хочу помочь тебе, Драко, но у меня есть другие люди, о которых нужно думать.

— Это чушь, — фыркнул он.

Андромеда цокнула языком.

— Ты понимаешь, как тебе повезло?

— Повезло? — горько spat он. — Ты думаешь, то, что Волдеморт хочет моей смерти, — это везение?

— Я говорю о людях, которые пытаются тебе помочь, — нахмурилась она. — Учитывая то, что ты сделал, я бы назвала это очень везучим.

Взгляд Драко дрогнул и упал обратно на траву.

— Ты не знаешь всего, что случилось...

— Я знаю достаточно, — перебила она, её выражение слегка смягчилось. — И я понимаю, что тебя поставили в ужасную ситуацию, но это не оправдывает твоих действий.

Правда может быть как отбеливатель; она сдирает всё до гола и удаляет грязь. Но проглоти слишком много, и она опустошит твои внутренности. И, может, убьёт тебя. Несмотря на все усилия, он не мог заставить себя презирать ведьму перед собой, возможно, потому что в нём просто не было места для большего количества разрушительных мыслей. Возможно, потому что он знал, что она права.

— Я знаю, это нелегко для тебя, но я обещала Макгонагалл, что буду держать тебя в безопасности, — сказала она ему, испуская раздражённый вздох. — И тебе пойдёт на пользу помнить о рисках, на которые Гермиона пошла, чтобы доставить тебя сюда.

Резкий ответ готовился на кончике его языка, но где-то в задней части его черепа он мог слышать, как Гермиона желает ему принять обстоятельства. Скрежеща зубами, пока ещё одна волна тоски по любовнице стучала в его живот, он опустил палочку, и его веки внезапно почувствовались как свинец.

— В чём подвох твоего... гостеприимства?

— Никакого подвоха, — заверила его Андромеда. — Всё, о чём я прошу, — чтобы ты уважал остальных и мой дом.

— Остальных?

— Увидишь, — сказала она. — Я всё объясню утром, когда у тебя будет шанс устроиться. У меня готова комната для тебя.

Только тогда Драко понял, что он в саду, и что позади его тёти был довольно большой, но скромный коттедж, утопленный в темноте, за исключением одного мерцающего свечения на первом этаже. Искушение продолжить спор с Андромедой обожгло его язык, хотя бы чтобы ухватить какую-то хрупкую гордость, но его потребность в кровати и некоторой изоляции, чтобы разобраться с гудящими мыслями, заставила его дрогнуть.

— Ладно, — неохотно пробормотал он, склоняя голову. — Просто... ладно.

— Хорошо, — кивнула Андромеда, хотя её тон подразумевал, что дела были далеко не хороши. — Пойдём тогда, Драко. Ты выглядишь так, будто тебе не помешал бы отдых.

Слишком изношенный и усталый, чтобы сопротивляться дальше, его ноги двинулись сами собой, и Драко рассеянно понял, что часть запаха Гермионы осталась в ткани его пальто. Пальто, которое она подарила ему на Рождество. Мучительная и неумолимая тоска по присутствию Грейнджер усилилась и почти согнула его пополам, но он стиснул челюсть и выпрямил позвоночник, погружаясь глубже в подкладку пальто.

Он почувствовал, как ладонь Андромеды resting на его спине, пока она вела его к своему дому, и хотя он знал, что должен сбросить её, он позволил этому быть.

.

.

Её руки безвольно упали, и Крукшенкс неграциозно приземлился на её пальцы ног.

Гермиона слепо смотрела в никуда, губы слегка приоткрыты, и каждая мышца напряжена, чтобы удержать её стоящей. Годрик знал, что она пытается собраться, но её тело отказывалось сотрудничать, и она не осмеливалась двигаться.

— Гермиона! — позвал знакомый голос, прерывая её транс. Внезапно руки обвились вокруг неё, утешающий шок фиолетовых волос против её щеки и выпуклость живота, изгибающаяся в её живот. — Слава Мерлину, ты в порядке. Где ты была? Макгонагалл отправила своего Патронуса несколько лет назад.

Младшая ведьма попыталась найти свой голос.

— Я... я немного заблудилась, — пробормотала она, падая в объятие. — У меня были проблемы с поиском точки аппарации.

— Но ты в порядке? — спросила Тонкс, отстраняясь, чтобы изучить подругу. — Ты не ранена или что-то такое? Без обид, дорогая, но ты выглядишь как ад.

— Я в порядке, — солгала Гермиона, потому что не знала, что ещё могла бы сказать. — Я в порядке. Я просто... я споткнулась, но я в порядке.

Забавно; как повторение слова может сделать его ненадёжным и противоречивым.

— Ты уверена?

Хотя Гермиона знала, что Тонкс не подозревает о её связи с Драко, она боялась, что это написано между каждой морщинкой беспокойства в её выражении. Она чувствовала себя прозрачной. Вызывающе выпрямляя осанку и поджимая губы в тонкую линию, она надела маску ведьмы, которая контролирует ситуацию.

— Уверена, — кивнула она.

— Хорошо, — сказала Тонкс, очевидно, не убеждённая, но подавляя свои вопросы. Гермиона почувствовала, как утешающая рука обвивается вокруг её плеч, и её мягко повели к скромному дому подруги. — Пойдём из холода.

— Хорошо. Где Люпин?

— Он пошёл на «Нору», когда мы получили предупреждение, — объяснила она, её тон был обременён беспокойством. — Он подумал, Артуру может понадобиться помощь в установке ещё нескольких барьеров. Мы пытаемся связаться со всеми, но это трудно.

Гермиона молилась, чтобы её следующие слова не звучали слишком полными надежды.

— Есть новости о Роне и Гарри?

— Нет, — вздохнула Тонкс, сжимая плечо Гермионы. — Прости.

Она не моргнула.

— Я не думала, что они будут.

— Я уверена, они в порядке. — Это слово опять. Крукшенкс скользнул между их ногами, когда они вошли в дом. — У меня есть чай, если хочешь?

— Нет, спасибо, — отказалась она, едва замечая гул свеженаложенного согревающего заклинания, когда переступала порог. — Я знаю, нам нужно обсудить, что происходит, но я действительно устала...

— Конечно, — сочувственно сказала Тонкс. — Мы можем поговорить об этом после того, как ты поспишь. Помнишь, где свободная комната?

Она кивнула и схватилась за перила лестницы.

— Первая дверь слева. Я просто... мне нужно сначала в ванную.

— Пользуйся всем, что нужно. Это твой дом теперь.

Гермиона знала, что Тонкс намеревалась быть ободряющей, но ей пришлось подавить сдувшуюся гримасу, пока поднималась по стонущим ступеням. Это не был её дом. Всё казалось таким сюрреалистичным; хрупким, как облака, и просто искажённой реальностью, которую её мозг не мог догнать.

Онемело бродя в ванную, она согнулась над раковиной и долго смотрела на безупречный фарфор. Когда она подняла голову, чтобы противостоять своему отражению, её вздох затуманил зеркало. Её лицо было покрыто потрескавшейся грязью и осыпающейся кровью, глаза опухли с серыми ободками, а губы были ледяного фиолетового оттенка. Дождь, который она оставила в Шотландии, сделал мало, только покрыл крапинками беспорядок, пятнающий её черты, но её кудри и одежда прилипли к коже, как смола. Она не могла решить, выглядела ли она как одна из тех воинов, которые размечают свою кожу перед битвой, или как избитая душа, lingering в последствиях.

Убирая буйные волосы и выкручивая краны, она сложила ладони и покрыла лицо водой. Она была ледяной, и она всосала воздух между зубами, но она проигнорировала это и смыла розовую грязь отчаянными и дрожащими руками. Замирая между тяжёлыми вдохами и проверяя прогресс в зеркале, её взволнованные действия успокоились, когда дюйм за дюймом её карие кожи очищались, пока не осталось просто рассыпание грязи, которое смешалось с её веснушками.

Она промокнула их кончиками пальцев, пока её глаза упали на маленькую метку на её шее; угасающий гребень засоса. Укол тоски ударил её, и она наклонила подбородок, чтобы лучше рассмотреть. Обычно она маскировала их чарами гламура, но этот она не будет скрывать. Она надеялась, что он останется на некоторое время.

Годрик, она скучала по нему.

Прошло всего несколько минут с тех пор, как они расстались, даже не час, но она чувствовала вес миль между ними.

Солнце, должно быть, перешагнуло горизонт, потому что громкий взрыв лучей вырвался через окно и ударил в зеркало. Свет был цвета пламени, и он освещал её лицо, как пожары войны.

Её глаза упали обратно на фарфор, и он был цвета ржавчины.

.

.

С последним взмахом влажной ткани Драко изучал свою пепельную кожу в зеркале и хмурился. Его соблазняли оставить их с Гермионой смешанную кровь там, где она была, но он возненавидел грязь, которая смешалась с ней, и тёмные подтексты этой мысли заставили его чувствовать себя неспокойно.

Он охотился за подсказками Грейнджер в своём отражении; лёгкая припухлость на его нижней губе от поцелуя, маленькая царапина под ухом от поцелуя перед страстью, и шрам с третьего курса. Она была везде и всё же нигде.

Ещё один флешбэк их последних секунд вместе заставил его глаза пульсировать под веками.

Петрификус Тоталус!

Я хочу тебя в своей жизни.

Я люблю тебя.

Он застонал и опёрлась лбом на зеркало. Он был так чертовски зол. Зол на неё за то, что она заглушила всё, что он мог и должен был сказать. Зол на себя за то, что оставил ей только один вариант — петрифицировать его. Зол на Макгонагалл за то, что отправила его сюда. Зол на родителей за то, что диктовали его предрассудки. Зол на Поттера и Уизли, потому что его любовница, вероятно, сейчас с ними. Зол на обстоятельства за то, что разорвали их.

А под всем этим была эта опасная тоска, которая пронзала всё в нём.

С гневом он мог справиться, он хорошо его знал, но боль в его груди была другой историей. Он чувствовал себя сломленным; едва человеком и сталкивающимся с ситуацией.

Не принадлежу здесь. Принадлежу с ней.

Бросая на своё отражение ещё один отвращённый взгляд, он покачал головой и направился обратно в комнату, которую Андромеда показала ему ранее. Он заколебался в длинном коридоре и рассеянно задался вопросом, кто именно был за другими шестью или семью дверями, но он был слишком отвлечён, чтобы уделить вопросу внимание.

Его новая комната была маленькой и простой, содержала полуторную кровать, которая занимала большую часть пространства, комод и несколько наклонных полок, которые отчаянно нуждались в Репаро. Отсутствие Гермионы насмехалось над ним из каждого угла; ни одного из её маленьких безделушек, ни книжных шкафов, прогибающихся под весом армии книг, ни запаха мяты и вишни.

Его сердцебиение снова запнулось, и он медленно снял пальто, осторожно вешая его на дверь и позволяя пальцам скользить по ткани, когда понял, что это всё, что связывает его напрямую с ней. Засовывая палочку под подушку, он затем выскользнул из одежды, пока не остался в боксерах, и устроился на матрасе, собирая зудящие и абразивные одеяла вокруг себя.

Он держал тело на левой стороне кровати и рассеянно смотрел на пустое пространство рядом с ним, прежде чем веки закрылись.

Он всегда спал на левой стороне в кровати Грейнджер.

.

.

Гермиона стояла в свободной комнате, отсутствующе глядя на стену, пока её руки встретились, чтобы ёрзать перед ней. Она почти боялась устроиться в постели, осознавая, что дни разбиваются сном, и воспоминания становятся менее яркими, пока время ползёт. Но её тело было на расстоянии шёпота от того, чтобы сдаться умственному и физическому истощению, и она должна была быть хорошо отдохнувшей завтра. Не будет места для её слёз среди обсуждений Войны и планов Ордена. Завтра она будет подготовленной гриффиндоркой. Завтра она будет в порядке.

Снимая свитер и отбрасывая его в изножье кровати, она перешла к следующему слою одежды, но остановила свои движения, когда поняла, что это его футболка. Она сделала резкий вдох, когда уловила след запаха Драко, оставшийся с утра; мужской мускус с ноткой мятной специи и что-то, напоминающее ей о новых книгах.

Она была так рада иметь этот маленький символ их запретных отношений, и она наложила быстрое высушивающее заклинание, которое не стёрло шёпоты его запаха. Забывая пижаму, которая была в её зачарованной сумке, и снимая джинсы, она сдалась усталости и опустилась в простыни, немного утешенная тем, что будет закутана в его рубашку.

Утыкаясь лицом в подушку, она почувствовала, как последние несколько одиноких слёз скользят по её щекам. Она заснула, свернувшись в тугой клубок, с ладонью на своём ушибленном сердце.

На правой стороне кровати.