Глава 2: Часть 2

«Возвращайся домой — слышишь, ветер в ущельях звенит,
Возвращайся домой, здесь земля от беды сохранит,
Возвращайся домой, небо душу омоет дождем,
Возвращайся домой — мы давно тебя ждем» ©
Тэм Гринхилл — Возвращайся домой

Прошло две седмицы, за которые я успела ощутить себя и матерью, и женой, но самое главное — любимой. Верес самоотверженно учился пеленать Ройма и развлекал его, создавая разноцветных стрекоз и бабочек. Копался в огороде, помогал мне перетирать травы для снадобий и мазей, подкараулил Михея возле таверны, куда я пришла отдать лекарство, хитро сощурился и обнял меня за талию.
— А известно ли вам, любезнейший, — начал он, обращаясь к побледневшему Михею, — что серебряные звезды могут носить как оружие только боевые маги? Но вы, как я вижу, таковым не являетесь.
— Дык, я, это, милсдарь, нашел ее, окаянную, в лесу!
— А «Зимнее озеро», запрещенное Ковеном Магов, тоже в лесу растет, под елкой?
Михей совсем скис, узнав в Вересе чародея и опасливо косясь на меня.
— Та я Шеленке забор подновить хотел, а там-то кобылка ваша стояла, сумку дорожную с седла обронивши, — промямлил бедолага и пошел красными пятнами.
— Вот оно что! Как интересно! А арбалет мой тоже «обронивши»? — сочувственно уточнил Верес, делая едва заметный пасс в сторону кузнеца. Оглобля, которую несчастный робко прижимал к себе, дернулась, как живая, и завязалась тугим узлом вокруг его поясницы.
— Милсдарь колдун, помилуйте! Не губите! — отчаянно провыл Михей, пытаясь выпутаться из деревянных объятий.
— Вот что, кузнец, сворачивай-ка оглобли и иди отсюда, — радушно посоветовала я.
Михей меленько закивал и потянулся облобызать мне ручку, но наткнулся на ледяной взгляд колдуна, подобрал упавшие деревяшки и засеменил прочь. Верес долго и задумчиво смотрел ему вслед.
— Вот так угораздит несчастных посвататься к нежити, а ты ищи их потом, спасай.
Я толкнула его под ребра и засмеялась.
— И что бы я без твоей помощи делала, благодетель ты наш? Но крышу с криницей тебе чинить!

***

Через время Верес уехал в Стармин принимать экзамен по боевой магии у шестикурсников и заодно поговорить с Ксандром насчет своего сорванца, а я осталась скучать и ждать. Так странно было ощущать эти, казалось, давно сгоревшие чувства, так удивительно!
Верес не требовал и не угрожал, он принял и меня, и сына, выждав даже положенные по традиции волков три седмицы. Волк-отец не входит в логово ровно двадцать один день, пока волчица не разрешит ему увидеть детей.
А вскоре после отъезда колдуна я стала находить у порога узелки с творогом, яйцами, сметаной. Один раз внесла в дом лоскутное одеяло, зачарованное Вересом. Я вспомнила, как велела ему ступать на гхыр, когда он спросил, сколько мне надо на прожитье, вот колдун и поступил по-своему. После экзаменов он, верно, отправился на тракт, беря плату с крестьян продуктами, которые доставлялись прямиком к нашему порогу.
Крышу же и криницу Верес починил сразу после того, как проучил кузнеца. Обещал еще перекрыть сарай, да вот не успел чуток. Я грустно вздохнула и склонилась над травами, упрямо отказываясь внимать доводам Ларрины.
Время шло, отчаявшаяся до меня достучаться дриада ускользнула в Ясневый Град, попутно лишив нескольких градоправителей неких особо важных документов негосударственного значения и строго-настрого велев мне напоследок «не дурить и поразмышлять над ее словами». Я лишь устало улыбнулась, долго глядя ей вслед и стараясь лишний раз не думать. То есть, отмахивалась от советов как могла и чем могла. Ройм стремительно входил в силу, пока ничем, кроме летающих по хате плошек с водой, не выражавшуюся, но мне хотелось бы, чтобы рядом с ним в эти мгновения был тот, кто понимал в магии больше меня. Можно было бы, конечно, послушать Ларрину и отправить сына к дриадам, но мне казалось, что подобным поступком я предам и Вереса, и саму себя. Да и не могла я так просто взять и отпустить от себя волчонка, пусть даже там ему и будет безопаснее, чем в стоявшей у самой кромки леса хате. Меня так и не перестали мучить кошмары, я все так же вскакивала среди ночи и, как безумная, искала рукой люльку, прислушиваясь: дышит ли? Я носила Ройма повсюду, пристроила на работе корзинку у самого стола под благодушное подсмеивание знахаря, у которого у самого подрастала внучка. Он даже спросил однажды, кивнув на теребившего пучок вереска детеныша:
— Первый, что ли, раз так над ним трясешься?
— Нет, второй.
— Так, почему же…
— Потому и трясусь, — не отрываясь от перетирания трав, ответствовала я.
Знахарь тяжело вздохнул и до поры мне вопросов не задавал.
— А отец, что же, даже защиту не поставил?
— Не переживайте, мастер Хверий, отец собственноручно убедился, чтобы никакая жить и нежить не посмела подобраться к его сыну без его на то ведома, — лучезарно улыбаясь, пояснил Верес и вошел в лавку, стремясь поскорее увести нас с Роймом домой.

***

Конец вересклета принес с собой затяжные дожди и терпкий грибной запах влажной земли, серые рваные тучи и горький привкус пожухлой травы, еще недавно бывшей сочной зеленью, напустил с запада туманов, белых, как молоко, вспорол дрожащую вечернюю тишину надрывными криками журавлей, улетавших на юг.
Вспоминалось…
Верес, бывало, рассказывал, когда нам случалось вечерами сидеть под яблоней в еще по-летнему теплых сумерках, что на Шаккаре, откуда он был родом, верили, что журавли — это души тех, кто отчаянно желает отыскать покой и все никак не может найти. Сезоны сменяют друг друга, наступают холода, птицы все так же стремятся в тепло, и их пронзительная песня тягуче отзывается в сердце. Я тогда, конечно, посмеивалась над его рассказами, но уже представляла картинки другой жизни, которая была мне неведома.

На заросших вереском полях было тихо и пусто, словно враз все забыли, как здесь проливалась кровь, как скрежетали, сходясь в смертельной схватке, клинки, как делили на «своих» и «чужих» и как с горечью и пустотой осознавали бессмысленность такого дележа, когда все заканчивалось. Все всё понимали рано или поздно, но чаще поздно и с глухим раскаянием. И Верес шел вдоль кромки поля и всматривался в горизонт. Странной была Шаккара, странной, и такой по-особенному родной. У кромки поля стояли огромные каменные истуканы — свидетели битв и поражений, единственные, кто видел слезы этого гордого и так непохожего ни на что края. Верес сорвал вересковую травинку и медленно растер в пальцах, позволив ветру разнести по полю фиолетовую пыльцу — дань всем умершим, всем тем, кого забыли так же, как забыли его, мага-отступника в прошлом, который верил даже тогда, когда остальной мир давным-давно позабыл, что такое вера…
Ветер пригибал вересковые волны, и они радостным полотном, вытканным самой судьбой, расстилались далеко-далеко за пределы поля, в закат, где жизнь была чуточку светлее, чем здесь. Вязью кругов по воде разбегались прожитые лета и зимы, когда он вел кобылу по тракту, без цели и смысла, когда ему едва хватало на краюху хлеба, и лишь амулеты в чересседельной сумке да вера в единственно правильный путь придавали ему сил… А может ему просто некуда было возвращаться. Некуда и не к кому…
— А потом один ехидный оборотень так вовремя отыскал меня в одном размытом дождями овраге, — с улыбкой сказал тогда Верес, а я промолчала. Да и что здесь скажешь?
Я множество раз размышляла над тем, как сложилась бы моя жизнь, не дерзни я тогда спуститься в овраг, и выводы мне не понравились.
— Но ты уедешь, — чуть слышно произнесла я, придвигаясь ближе и опуская голову Вересу на плечо.
— Уеду, Шел, так надо. Слишком живучи еще призраки минувшей войны, чтобы оставить их без внимания.
— Конечно, чтобы тебя, чернокнижника, да оставила без внимания всякая нежить! — огрызнулась я.
— Я вернусь, улажу всё в Стармине и приеду к вам, там мне все равно делать нечего, вот разве что Реста проведаю, в Школу заеду.
— Проверишь как раз, уцелела ли там хоть одна башня после твоего ученичка.
— Не рычи, Шелена, — дернул меня за косу Верес. — Так надо, но прежде я поставлю защиту, чтобы никто не посмел сюда сунуться с недобрыми намерениями.
И он выполнил обещанное. Мерцали синеватыми огнями звезды, срывающиеся с кончиков его пальцев, ветер свивался вихрями, причудливыми брызгами выплеталась вода и тугими струями хлестал дождь сквозь дыру в крыше сарая. Верес извинялся, что так и не успел ее починить, но я лишь махнула рукой:
— Езжай, уж, что такое две седмицы? Холода еще нескоро, ты вернёшься… Ты же вернешься?
— Обязательно вернусь, Шел, клянусь, — ответил Верес, задумчиво глядя мне в глаза, а после — завел старую песню: — А может все-таки поедете со мной в Стармин?
— Да чего мелочиться? Снимай шкуру сразу, подаришь любимому Учителю, — продемонстрировала клыки я.
— Шелена, перестань, — он укоризненно посмотрел на меня. — Ксандр мне как отец, и потом, именно он поспособствовал, чтобы меня восстановили в должности, вернули в Совет Ковена.
— Из которого он сам тебя когда-то и изгнал, — упрямо склонила голову я, не желая оставлять за ним последнее слово.
Верес нахмурился, зная, что этому пустопорожнему разговору не будет конца, но я была непреклонна. Тогда он притянул меня к себе и крепко обнял.
— Я вернусь к сроку — мне есть, куда возвращаться.
Но прошло две седмицы, за ними еще две, разгорелся багряным цветом листокрас, разожгли в лесу костры, затянули прощальную песнь журавли, а Верес так и не вернулся домой. Я упорно продолжала его ждать.