Глава 4: Формула

Большой зал.

Все преподаватели за одним столом. Я сижу на своём месте, рядом лежит книга, которую она дала. Я не убрал её — она так и осталась на краю стола, как будто случайно. Но все, кто знает меня достаточно долго, понимают: ничего случайного на моём столе не бывает.

Люпин уже здесь. Сидит напротив, ест медленно, задумчиво. Блэк — рядом с ним. Сегодня он на удивление тихий: смотрит в тарелку, но без обычной наглости. Как будто что-то обдумывает.

Кэтрин входит и садится между Люпином и Блэком, как обычно. Блэк чуть двигается, освобождая место. Люпин поднимает взгляд и кивает — просто, тепло.

Я не смотрю на неё. Смотрю в тарелку. Но краем глаза вижу: она заметила книгу. Она лежит на видном месте. Я не убрал её. Специально.

За слизеринским столом, в дальнем конце, Панси Паркинсон сегодня сидит не на своём обычном месте. Она перебралась ближе к краю, к проходу, и почти не ест. Её тарелка нетронута, а взгляд то и дело скользит к дверям Большого зала — туда, где входят преподаватели. Она смотрит не на Кэтрин. Она смотрит на дверь, в которую та вошла. И, когда Кэтрин садится, Паркинсон на секунду отводит глаза — слишком быстро, слишком виновато. Я это замечаю. И запоминаю.

Допив свой кофе, я встаю и молча ухожу.

Блэк, наконец, нарушает молчание. Наклоняется к ней и говорит вполголоса, но я слышу:

— Слушай. Я тут подумал. Про Паркинсон. Ты была права. Не в том смысле, что она в меня влюблена — это ты выдумала. А в том, что... — он запнулся, — ...если она придёт с чем-то серьёзным, я скажу тебе. Первой. Я не шутил утром. Ну, то есть шутил, но не про это.

Люпин, не поднимая глаз от тарелки, произносит ровно:

— Сириус. Ты только что сказал «не шутил» дважды в одном предложении. Это новый рекорд.

— Так что там с Паркинсон?

Люпин поднимает взгляд от тарелки. Смотрит на неё. Потом — на Блэка. Он откладывает вилку. Медленно.

— Паркинсон, — произносит он ровно. — Сегодня днём приходила ко мне. После урока. Спрашивала про вас. Не про Снейпа. Про вас. Конкретно: «Что мисс Джонс делала в Овраге?» и «Правда, что она работала с Грюмом?»

Он смотрит на неё внимательно. Без тревоги, но с чем-то, что похоже на предупреждение.

— Я не сказал ничего. Сказал, что это не моя история. Пусть расскажет сама, если захочет. — Пауза. — Но она спрашивала не просто так. Она что-то ищет. Она что, работает на кого-то? — Голос серьёзный. Впервые за вечер. — Паркинсон. Слизерин. Седьмой курс. Которая ко мне на уроки ходит и на заднем ряду конспектирует. Или делает вид, что конспектирует.

— Дети затеяли опасную игру. Что ж. Можно повеселиться, — Кэтрин откидывается на стуле с хитрой улыбкой.

Люпин смотрит на неё. Долго. Потом вздыхает — тихо, по-настоящему устало. Но в глазах не осуждение, а понимание.

— Повеселиться, — повторяет он. — Кэтрин, вы понимаете, что это не игра? Паркинсон — ребёнок. Малфой — ребёнок. Нотт — ребёнок. Даже если они играют во взрослых.

Блэк вдруг подаётся вперёд. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё.

— А знаешь, что? — Он произносит это тихо, но в голосе что-то новое. Не шутка. — Пусть веселится. Если Паркинсон что-то затеяла — лучше, чтобы рядом был кто-то, кто умеет ловить таких, как она.

— Если она ещё раз придёт к кому-то из вас, то разрешаю выдумать любую чепуху, которая придёт вам в голову. Только с серьёзным видом, чтоб она поверила. Даже если вы скажете, что я ем Пожирателей на ужин.

Блэк замирает. Потом медленно улыбается. Не нагло. Не широко. По-настоящему. Как мальчишка, которому только что разрешили то, о чём он мечтал с самого приезда в замок.

— Ем Пожирателей на ужин, — повторяет он с явным удовольствием. — Кэтрин, ты только что дала мне лицензию на вранье. Ты понимаешь, что это значит?

Люпин, напротив, не улыбается. Он смотрит на неё. Долго. Потом — на Блэка. Потом снова на неё.

— Это опасно, — произносит он тихо. — Если Паркинсон поверит во что-то слишком серьёзное, она может передать это дальше. Но если мы будем врать так, чтобы это выглядело как... — он подбирает слово, — ...безобидная чепуха. Как слухи. Как то, что студенты и так друг другу рассказывают. — Он чуть кивает. — Тогда, возможно, это сработает.

Блэк уже строчит что-то в блокноте — откуда он его достал, непонятно. Он поднимает голову.

— Ладно. Первое: ты варишь зелья из слёз Пожирателей. Второе: у тебя есть дракон. В подземельях. Третье... — он задумывается, — ...третье: ты умеешь разговаривать с гиппогрифами. На их языке. Это даже не смешно. Это пугающе.

Люпин закрывает глаза рукой. Но сквозь пальцы видно, что он улыбается.

— Всё, что угодно, мальчики. Давайте повеселимся.

Люпин убирает руку от лица. Смотрит на неё. Долго. Потом — на Блэка, который уже что-то строчит в блокноте. Потом снова на неё. И, наконец, вздыхает. Тихо. По-настоящему.

— Ладно, — произносит он. — Я в этом не участвую. Но и мешать не буду. — Пауза. — Официально: если Паркинсон спросит меня, я ничего не знаю. Неофициально... — он чуть улыбается, — ...если она спросит про дракона, я подтвержу. С серьёзным лицом. Я умею.

Блэк поднимает голову от блокнота. Смотрит на Люпина. Потом на неё. Потом снова на Люпина.

— Римус. Ты только что согласился врать студентам. Ты. Римус Люпин. Самый честный человек в этом замке.

Люпин пожимает плечами. Берёт вилку. Смотрит в тарелку.

— Я не вру. Я подтверждаю. Это разные вещи.

Он отпивает из чашки и, не поднимая глаз, добавляет:

— Кстати, про дракона. Если Паркинсон действительно начнёт копать — она найдёт, что в подземельях есть старые туннели. Которые ведут к Запретному лесу. И которые никто не проверял лет сто. Так что, если вы хотите, чтобы слух про дракона был убедительным, — пусть она найдёт эти туннели. И решит, что дракон там.

Блэк смотрит на Люпина. Потом на неё. Потом снова на Люпина. И медленно начинает улыбаться.

— Римус. Ты страшный человек.

Кэтрин звонко смеется явно наслаждаясь.

Блэк смотрит на неё. Потом на Люпина. И не выдерживает — начинает хохотать. Громко. На весь преподавательский стол. Пара портретов просыпаются и смотрят на нас с осуждением. Блэк машет им рукой.

— Ладно. Ладно. — Он отсмеивается, вытирает глаза. — Значит, так. План: Паркинсон спрашивает — мы отвечаем. Всё, что угодно. Дракон. Пожиратели. Гиппогрифы. — Он смотрит на неё. — Но, Кэтрин. Если она спросит про тебя и Снейпа — что тогда?

Люпин замирает с чашкой в руке. Смотрит на Блэка. Потом на неё. Не вмешивается. Но ждёт.

Блэк продолжает, уже серьёзнее:

— Потому что она спрашивала. Не только про Овраг. Она спросила, правда ли, что ты и Снейп... — он делает паузу, — ...«слишком много времени проводите вместе». Дословно.

— Придумай что-нибудь. В своём духе, Сириус.

Блэк замирает. Потом медленно улыбается. Так, как умеет только он. Нагло. Широко. Опасно.

— В моём духе, — повторяет он, смакуя. — Ну, хорошо. Если Паркинсон спросит меня про тебя и Снейпа — я скажу, что вы вместе варите зелье. Каждую ночь. В подземельях. При свечах. И что Снейп при этом поёт. Колыбельные. На латыни.

Люпин закрывает лицо рукой. На этот раз полностью. И не убирает.

Блэк продолжает, уже не сдерживаясь:

— Или скажу, что вы с ним заключили магический контракт. На преподавание ЗОТИ. И что каждый раз, когда ты проводишь урок, он обязан... — он задумывается на секунду, — ...съесть лимон. Целиком. Без сахара.

Люпин, не убирая руки с лица, произносит глухо:

— Сириус. Это худшее, что ты когда-либо придумывал. И самое лучшее одновременно.

Блэк сияет. Смотрит на неё. Ждёт реакции.

Кэтрин смеется ещё громче, вытирая глаза.

Люпин, наконец, убирает руку от лица. Смотрит на неё. На Блэка. И не выдерживает — начинает смеяться. Тихо, но по-настоящему. Он качает головой, берёт чашку, но не пьёт — ставит обратно, потому что рука дрожит.

— Лимон, — произносит он сквозь смех. — Целиком. Без сахара. Каждый урок. — Он смотрит на Блэка. — Ты понимаешь, что если это дойдёт до Снейпа, он тебя... — он не заканчивает. Смеётся.

Блэк уже не смеётся. Он смотрит на неё. Потом — на дверь Большого зала. Потом снова на неё. И, понизив голос, произносит:

— Слушай. А если серьёзно. Что мы скажем, если Паркинсон придёт не ко мне, не к Римусу, а к самому Снейпу? С вопросом про тебя. — Пауза. — Он ведь не любит, когда его спрашивают про... личное. Даже если это вранье. Даже если это игра.

Люпин перестаёт смеяться. Смотрит на Блэка. Потом на неё. Ждёт.

— Профессор Снейп обладает способностью отбивать все вопросы до того, как их произнесут вслух.

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом медленно кивает. В его глазах что-то меняется. Не улыбка. Что-то ближе к уважению. Настоящему.

— Ты права, — произносит он тихо. — Он умеет. Я видел. Много раз. Он посмотрит на неё так, что она сама забудет, что хотела спросить. И уйдёт. И будет думать, что это была её идея.

Люпин отставляет чашку. В его взгляде что-то новое. Серьёзное.

— Тогда, может быть, — произносит он ровно, — стоит предупредить его? Не про игру. Про Паркинсон. Про то, что она спрашивает. Он должен знать. Не потому что не справится. Потому что... — он подбирает слово, — ...потому что это касается его. Лично.

Блэк фыркает.

— Римус. Ты предлагаешь пойти к Снейпу и сказать: «Слушай, твои студенты спрашивают, спишь ли ты с новой преподавательницей ЗОТИ». Ты хочешь умереть?

Люпин смотрит на него. И тихо, ровно отвечает:

— Я предлагаю пойти к Снейпу и сказать правду. Что Паркинсон что-то ищет. И что это может касаться не только его. Но и Кэтрин. И нас. Он не убьёт. Он выслушает. А потом сделает то, что считает нужным.

— Отправим Сириуса на переговоры.

Кэтрин не перестаёт смеяться, но уже тише.

Блэк замирает с чашкой в руке. Переводит взгляд то на Люпина, то на Кэтрин. Медленно ставит чашку. Откидывается на стуле. Скрещивает руки.

— Меня. К Снейпу. С новостями про тебя. Кэтрин, ты только что попросила меня добровольно пойти в логово дракона и сказать ему, что у него чешуя не того оттенка.

Люпин, не поднимая глаз от тарелки, произносит ровно:

— Ты сам вызвался. Утром. Помнишь? «Я скажу тебе первой. Я не шучу». Вот и иди. Скажи. Только не ей первой. Ему.

Блэк открывает рот. Закрывает. Смотрит на неё. В его глазах что-то среднее между паникой и азартом. Он никогда не отказывался от вызова. Даже когда стоило бы.

— Ладно, — произносит он наконец. — Ладно. Я пойду. Но. — Он поднимает палец. — Если он меня проклянёт — ты будешь виновата. Лично. И ты, — он смотрит на Люпина, — тоже. Потому что ты меня подначил.

Люпин пожимает плечами.

— Я не подначивал. Я констатировал.

Блэк встаёт. Поправляет мантию. Смотрит на неё. И, уже уходя, бросает через плечо:

— Если я не вернусь к десерту — передайте Снейпу, что я его не боюсь. Хотя это, конечно, вранье.

— Надеюсь, он выживет, потому что я хочу узнать подробности их разговора. — В голосе Кэтрин веселье.

Люпин провожает Блэка взглядом. Дверь Большого зала закрывается за ним. Он откидывается на спинку стула. Берёт чашку. Делает глоток. Смотрит на Кэтрин. В его глазах смешинка. Настоящая. Та, которую он обычно не показывает.

— Он вернётся, — произносит Люпин ровно. — Не потому что Снейп его пощадит. Потому что Снейп его слишком хорошо знает. Он поймёт, что это не Блэк придумал. Он поймёт, что за этим что-то стоит. И он захочет узнать что.

Он берёт вилку. Возвращается к еде. Но, прежде чем отправить кусок в рот, добавляет:

— А подробности... — пауза, — ...он вам расскажет сам. Блэк не умеет молчать. Особенно когда его отчитывают. Ему нужно будет выговориться. Кому-то. Скорее всего — вам. Первой.

Он жуёт. Медленно. Спокойно. Как будто Блэк не пошёл только что к самому опасному человеку в замке с самой неудобной темой. Но на секунду — всего на одну — его рука останавливается. Он смотрит на дверь, в которую вышел Блэк. Потом — на Кэтрин. И что-то в его взгляде меняется. Не тревога. Скорее — узнавание. Как будто он уже видел это когда-то. Давно. И помнит, чем это закончилось. Он отводит глаза. Возвращается к еде. Молча.

— Кстати. Пока его нет — он смотрит на неё чуть серьёзнее, — скажите. Вы правда не боитесь? Снейпа. Не в смысле «не трепещу». В смысле — вообще. Совсем. Ни капли.

— Если я должна бояться, то он ещё не начал пугать.

Люпин перестаёт жевать. Медленно. Кладёт вилку. Смотрит на неё. Долго. Потом тихо, почти беззвучно смеётся. Не громко. Но по-настоящему. Так, как смеются люди, которые давно не слышали ничего честного.

— «Если я должна бояться, то он ещё не начал пугать», — повторяет он. — Кэтрин, вы понимаете, что только что дали мне формулу? Универсальную. Для всех. Для Снейпа. Для Блэка. Для меня. Никто ещё не начал пугать. Все только играют. А вы... — он качает головой, — ...вы ждёте. Спокойно. Как будто знаете, что будет дальше.

Он берёт чашку. Но не пьёт. Просто держит. Смотрит на чай.

— Я знал одну женщину. Давно. Она была такой же. Не боялась. Ничего. Никого. Она погибла. Не потому что была слабой. Потому что была слишком смелой. Для этого мира. Для этого замка. Для всех нас.

Он поднимает взгляд. В нём не жалость. Не предупреждение. Что-то другое. Что-то, что он сам, кажется, не до конца понимает.

— Вы на неё не похожи. Вы сильнее. Но... — он осекается. Ставит чашку. — Простите. Я не должен. Это не моё дело.

— Давайте не будем о грустном.

Люпин кивает. Медленно. Один раз. Потом берёт вилку обратно. Возвращается к еде. Но что-то в его лице остаётся. Не грусть. Что-то более тихое. Как будто он сказал больше, чем собирался, и теперь жалеет. Не о том, что сказал. О том, что она это услышала.

Из дверей Большого зала появляется Блэк. Идёт быстро. Слишком быстро. Мантия развевается. Лицо бледнее обычного. Он подходит к столу. Садится. Берёт чашку. Наливает воды. Выпивает залпом.

Люпин смотрит на него.

— Ну? — спрашивает он ровно.

Блэк молчит. Смотрит в стол. Потом — на неё. В его глазах что-то новое. Не паника. Не азарт. Что-то, что она не видела у него раньше. Серьёзное.

— Он выслушал, — произносит Блэк наконец. — Всё. До конца. Не перебил. Ни разу. Потом сказал: «Спасибо. Я разберусь». И всё. Больше ни слова.

Он смотрит на неё. Прямо.

— Но перед тем, как я вышел, он сказал одну вещь. Про тебя. «Передай мисс Джонс, что если она хочет играть — пусть играет. Но не с моим факультетом. И не с моими студентами».

— Обломщик.

Блэк смотрит на неё. Потом неожиданно фыркает. Не громко. Но искренне. Напряжение уходит из его плеч. Он качает головой.

— «Обломщик», — повторяет он. — Я шёл к нему с мыслью, что он меня либо проклянёт, либо вышвырнет. А он... — Блэк делает неопределённый жест, — ...сказал «спасибо». И «разберусь». И всё. Как будто я принёс ему отчёт по дежурству.

Люпин, не поднимая глаз от тарелки, произносит ровно:

— Это Снейп. Он не благодарит. Он констатирует. Ты принёс ему информацию. Он её принял. Для него это и есть «спасибо». Не жди большего.

Блэк смотрит на него. Потом на неё.

— А про Кэтрин? — Он понижает голос. — «Не играй с моим факультетом». Это что значит? Он её предупреждает? Или защищает? Или... — он осекается. Смотрит на неё. Ждёт.

Люпин тоже смотрит. Не вмешивается. Но ждёт.

— Или я сама разберусь.

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом медленно улыбается. Не нагло. Не широко. По-другому. Как будто только что получил ответ, которого ждал.

— Вот поэтому, — произносит он тихо, — я и сказал, что ты нормальная.

Люпин отставляет чашку. Встаёт. Поправляет мантию. Смотрит на часы — старые, на стене, которые показывают без пяти восемь.

— Мне пора. У меня седьмой курс, а они сегодня сдают практику. Если я опоздаю, они начнут без меня. И тогда... — он не заканчивает. Просто смотрит на неё. И, чуть склонив голову, добавляет: — Кэтрин. Если что-то понадобится — вы знаете, где меня найти.

Он уходит. Блэк провожает его взглядом. Потом снова смотрит на неё. Откидывается на стуле. Скрещивает руки.

— Знаешь, что самое странное? — Он произносит это ровно, без игры. — Я только что соврал Снейпу. В первый раз за много лет. Не про тебя. Про Паркинсон. Я сказал ему, что она спрашивала про Овраг. Но не сказал, что она спрашивала про вас двоих. Он это понял. Я видел. Но не стал давить. Не стал допрашивать. Просто сказал «спасибо». И отпустил.

Он смотрит на неё. В его глазах что-то новое. Уважение? Нет. Что-то другое.

— Он тебя защищает. Снейп. По-своему. Не так, как я бы. Не так, как Римус. Но защищает. Я просто хотел, чтобы ты знала.

— Спасибо.

Блэк кивает. Медленно. Один раз. Потом встаёт. Поправляет мантию. Смотрит на неё — уже без улыбки. Без игры. Просто.

— Ладно. Я тоже пойду. У меня первая пара, а я, в отличие от некоторых, не готовлюсь. Если Паркинсон что-то ещё спросит — я дам знать. Первой. Как договорились.

Он идёт к дверям. У выхода останавливается. Оборачивается. Смотрит на неё через почти пустой зал.

— Кэтрин. — Голос ровный. — То, что я сказал про Снейпа. Про то, что он тебя защищает. Я не просто так это сказал. Я знаю его дольше, чем ты. И я знаю, что он не защищает никого. Уже много лет. — Он смотрит на неё чуть пристальнее. — Ты первая. За очень долгое время.

Он выходит. Дверь закрывается. В зале остаётся только она. И портреты. И запах остывшего кофе. И где-то далеко, в подземельях, — я. Сижу за столом. Смотрю на книгу, которую она дала. И думаю. О том, что Блэк сказал мне. О Паркинсон. О ней. О том, что я не должен думать.

Я открываю книгу на странице сто двенадцать. Перечитываю. Потом закрываю. Кладу на стол. Смотрю в огонь.

***

Подземелья. Мой кабинет. Поздний вечер.

Я сижу за столом. Передо мной та самая книга. Глава седьмая. Я прочёл её уже трижды. Один раз — как зельевар. Второй — как декан. Третий — как... кто-то другой. Я не знаю, кто этот «кто-то». И не хочу знать.

В дверь стучат. Я поднимаю взгляд. Не жду гостей. Но стук не студенческий. Не Блэк — Блэк не стучит. Люпин стучит, но иначе, тише, вежливее. Этот стук ровный. Уверенный. Её.

Я откладываю книгу. Кладу на край стола — так, чтобы было видно. Потом произношу ровно:

— Войдите.

Дверь открывается. Она. В мантии. С растрёпанными волосами — видимо, летала. Или просто ветер. Я не спрашиваю. Смотрю на неё. Жду. Что она скажет? С чего начнёт?

— Я разгоняла игроков на поле. Пришлось взять метлу. К началу сезона по квиддичу готовятся, видите ли.

Я смотрю на неё. Потом на её волосы. Потом снова на неё. Уголок губ едва дёргается. Едва. Но дёргается.

— Разгоняли игроков, — повторяю я ровно. — На поле. Ночью. Взяли метлу. Пришли ко мне. В подземелья. В мантии. С растрёпанными волосами. Мисс Джонс, вы понимаете, что это выглядит... — я подбираю слово, — ...несолидно. Для преподавателя ЗОТИ. Для аврора. Для человека, который должен подавать пример.

Я откидываюсь на спинку кресла. Скрещиваю руки. Смотрю на неё. Взгляд ровный. Но в нём что-то есть. Что-то, что я не показываю. Не хочу. Не буду.

— Квиддич, — произношу я. — Начало сезона. Игроки. Ночью. На метле. И кто же из моих студентов участвовал в этом... мероприятии?

— Из ваших никого. Гриффиндорцы отправлены к МакГонагалл.

Я чуть склоняю голову набок. Медленно. Оценивающе.

— Гриффиндорцы, — повторяю я. — Значит, не мои. Уже хорошо. Но вы всё равно пришли сюда. Ночью. После того, как разогнали не моих студентов. И отправили их к МакГонагалл. — Я смотрю на неё внимательно. — Зачем?

Я не двигаюсь. Не предлагаю сесть. Не предлагаю чай. Просто жду. В кабинете тихо — только огонь в камине потрескивает. Книга на краю стола. Та самая. Она её, разумеется, видит. Но не смотрит на неё. Пока.

— Вы просили зайти.

Я замираю. Секунду. Всего одну. Потом медленно откидываюсь на спинку кресла. Смотрю на неё. Долго. Молча. Я действительно просил. Днём. После урока. Обмолвился. Вскользь. И, честно говоря, не ожидал, что она придёт. Особенно — так. Особенно — после того, как я сказал Блэку про «не играй с моим факультетом».

— Просил, — произношу я наконец. Ровно. Без эмоций. — Днём. После урока. Но вы пришли не для этого. Иначе бы не рассказывали про метлу. И про гриффиндорцев. И про МакГонагалл.

Я встаю. Медленно. Подхожу к камину. Смотрю в огонь. Спиной к ней.

— Мисс Джонс. Зачем вы здесь? По-настоящему.

— Не могли бы вы больше рассказать про эти щиты, о которых говорится в книге. Я не до конца разобралась.

Я не оборачиваюсь. Смотрю в огонь. Долго. Потом тихо, почти беззвучно выдыхаю. Не смешок. Но что-то близкое. Я знаю, что она разбирается. Видел её на уроке. Видел, как она держит палочку. Видел, как она объясняет. Она не из тех, кто приходит спрашивать о том, чего не понимает. Но я не говорю этого. Не сейчас.

— Щиты, которые поглощают, — произношу я ровно, не поворачиваясь. — Глава седьмая. Автор — Эдвин Мур. Он писал их после войны с Гриндевальдом. Для авроров. Которые устали отражать. И хотели пропускать через себя. Это опасно. Не потому что сложно. Потому что требует... — я подбираю слово, — ...открытости. Ты не защищаешься. Ты принимаешь. Всё. Сразу. И держишь. Внутри.

Я оборачиваюсь. Смотрю на неё. Взгляд ровный. Но в нём что-то есть. Что-то, что я не показываю никому.

— Вы понимаете, о чём я? Или мне объяснить подробнее?

— На пальцах, если можно.

Кэтрин хитро улыбается.

Я смотрю на её улыбку. Долго. Потом медленно подхожу к столу. Беру со стола перо. И — вместо того чтобы что-то написать — поднимаю его перед собой. Держу между нами. На уровне глаз.

— Представьте, что перо — это заклинание. — Голос ровный, деловой. Как на лекции. — Обычный щит — это стена. Отражает. Не пропускает. — Я беру второе перо. Скрепляю их крест-накрест. Показываю ей. — Поглощающий щит — это не стена. Это... фильтр. Или губка. Он пропускает заклинание внутрь. Но не даёт ему сделать то, для чего оно предназначено. Он его перерабатывает. Использует. Превращает в энергию для себя.

Я кладу оба пера обратно на стол. Смотрю на неё.

— Проблема в том, что не всё можно переработать. Некоторые заклинания — как яд. Они не исчезают. Они остаются. Внутри. Если щит слабый — ты просто не заметишь. Если сильный — ты будешь носить их с собой. Все. Каждое. Навсегда.

Я отхожу к окну. Смотрю в черноту. Потом — не оборачиваясь — добавляю:

— Мур писал, что это того стоит. Что аврор, который умеет поглощать, становится сильнее с каждым боем. Мур умер в сорок два. От истощения. В собственном доме. Один.

— То есть это как дополнительный заряд?

Я оборачиваюсь. Смотрю на неё. Долго. Потом медленно киваю. Один раз.

— Да, — произношу я ровно. — Дополнительный заряд. Но не для палочки. Для тебя. Ты не направляешь его в заклинание. Ты используешь его сам. Как топливо. Для следующего щита. Для следующего шага. Для следующего... — я осекаюсь. Подбираю слово. — ...решения.

Я отхожу от окна. Сажусь обратно в кресло. Смотрю на неё. Взгляд прямой. Без сарказма. Без иронии. Только то, что я говорю. И ничего больше.

— Но есть цена. Каждый раз, когда ты поглощаешь, ты что-то отдаёшь. Не магию. Себя. Часть себя. — Я смотрю на свои руки. Потом снова на неё. — Мур называл это «налогом». Он платил его двадцать лет. Потом не смог.

Я замолкаю. В кабинете тихо. Только огонь. И где-то далеко — шаги. Студенты возвращаются в спальни. Ночь. Пора бы и нам.

Я смотрю на неё. Долго. Слишком долго. Она сидит в кресле напротив, губы приоткрыты, волосы растрёпаны — видимо, метла была не самой послушной. И она думает. О щитах. О Муре. О цене. Не обо мне. Но всё равно — здесь. В моём кабинете. Ночью.

Я отвожу взгляд. Первым. Смотрю на огонь. Потом — на книгу на краю стола. Потом снова на неё. Она всё ещё думает. Я не тороплю.

— Вы сейчас, — произношу я ровно, — выглядите как студентка, которая пытается понять, почему зелье не меняет цвет. Только вы не студентка. И зелье — не зелье.

Я встаю. Подхожу к полке. Достаю маленькую склянку — тёмное стекло, пробка притёрта. Ставлю перед ней.

— Настойка. Не зелье. Просто настойка. От головной боли. И от... — я делаю паузу, — ...задумчивости. Если будете думать слишком долго — выпейте. Каплю. Не больше.

Я возвращаюсь в кресло. Сажусь. Смотрю на неё. Не отвожу взгляда. Жду. Что она скажет? Или сделает?

Кэтрин быстро собирается и приходит в себя. Она не подаёт виду, но девушкам не нравится, когда делают замечания по поводу внешности.

Я смотрю на неё. Она подходит к зеркалу — старому, в тяжёлой раме, которое висит у двери. Начинает приводить волосы в порядок. Медленно. Спокойно. Не смотрит на меня. Я — смотрю. Не на волосы. На то, как она двигается. Как она берёт себя в руки. Быстро. Слишком быстро для человека, которому всё равно. Значит, не всё равно. Значит, задело.

Я отвожу взгляд. Смотрю в стол. Беру перо. Верчу в пальцах. Потом кладу обратно.

— Я не делал замечаний, — произношу я ровно. — Я констатировал. Разница есть. Но, если вам так спокойнее — я могу не смотреть. Вообще. В вашу сторону. Пока вы не закончите.

Я демонстративно отворачиваюсь к камину. Смотрю в огонь. Жду. Тихо. Без сарказма. Без язвительности. Просто жду, пока она закончит. И думаю о том, что сказал Блэк. «Ты первая. За очень долгое время». И о том, что это, возможно, правда.

— Я не поправляю волосы из-за вас. Я поправляю их из-за себя. Разница есть.

Я не оборачиваюсь. Смотрю в огонь. Но уголок губ дёргается. Едва. Она только что сделала то же, что и я. Отбила. Формулировкой. Моим же оружием. И, судя по голосу, она это понимает.

— Разница есть, — повторяю я тихо, в огонь. — Согласен. Продолжайте.

Кэтрин поправляет мантию, отряхивает невидимую пыль и возвращается в кресло.

— Я хотела узнать, как у представителя спортивного комитета школы. Мадам Хуч в этом году не сможет судить матчи по состоянию здоровья. Я хочу предложить свою кандидатуру.

Я медленно поворачиваюсь от камина. Смотрю на неё. Долго. В кабинете тихо — только огонь потрескивает. Она сидит в кресле — собранная, спокойная, мантия поправлена, волосы уложены. Как будто минуту назад ничего не было. Как будто она не стояла у зеркала. Как будто ей всё равно. Мне тоже всё равно. Разумеется.

— Судить матчи, — повторяю я ровно. — По квиддичу. Вы. Преподаватель ЗОТИ. Аврор. Хотите занять место мадам Хуч. Почему?

Я отхожу от камина. Сажусь в кресло. Скрещиваю руки. Смотрю на неё внимательно.

— Это не праздный вопрос. Мадам Хуч — легенда. Она судила матчи тридцать лет. Если вы хотите занять её место, вам придётся иметь дело с четырьмя деканами. Со мной. С МакГонагалл. С Флитвиком. Со Спраут. И с Блэком, который будет орать с трибуны, что вы предвзяты. Всегда. Даже если вы идеальны.

— Полёты на метле — моя стихия. И я не знаю никого лучше, кроме мадам Хуч, разумеется, кто также умело может балансировать в воздухе. Это во-первых. Во-вторых, я новый человек в этой школе и не отношусь ни к какому факультету, а значит, моё мнение не предвзято. Я не буду засуживать. А в-третьих, мне очень идёт спортивная форма. — Последнее Кэтрин сказала чуть тише, будто тайну.

Я смотрю на неё. Долго. Не отвожу взгляда. Потом медленно откидываюсь на спинку кресла. Скрещиваю руки. На моём лице — ничего. Вообще ничего. Но где-то в глубине, под этим, что-то шевельнулось. Не смех. Не раздражение. Что-то другое. Что-то, что я не собираюсь показывать. Особенно ей. Особенно сейчас.

— Итак. — Голос ровный, деловой. — Первое: вы умеете летать. Второе: вы не принадлежите ни к одному факультету. Третье... — я делаю паузу. Едва заметную. Всего на секунду. — ...третье вы только что произнесли тише, чем следовало. И, полагаю, именно третье — настоящая причина. Не первое. Не второе.

Я беру со стола перо. Верчу в пальцах. Смотрю на неё.

— Я не против. Формально. Мадам Хуч действительно больна. Дамблдор ищет замену. Вы — не худший вариант. Но, если вы хотите мою поддержку на педсовете, вам придётся ответить на один вопрос. Честно. — Я смотрю прямо. — Зачем вам это? Настоящее «зачем»? Не «полёты — моя стихия». Не «я не предвзята». Не... — я чуть медлю, — ...спортивная форма. Настоящее.

— Вы думаете, есть ещё?

Я кладу перо. Медленно. Смотрю на неё. Долго. В кабинете тихо. Огонь в камине почти погас — только угли тлеют. Я не подбрасываю дров. Пусть гаснет. Пусть будет темнее. Так проще.

— Думаю, да, — произношу я ровно. — И, судя по тому, как вы это спросили, — вы тоже так думаете. Просто не хотите, чтобы это услышал я.

Пауза. Она не отвечает. Я не настаиваю. Не сейчас.

— Я поддержу вашу кандидатуру на педсовете. — Голос ровный. — Не потому что вы ответили. Потому что вы правы. Насчёт предвзятости. И насчёт метлы. — Пауза. — И насчёт формы.

Я не смотрю на неё, когда произношу последнее. Смотрю в коридор. В темноту. Жду, когда она уйдёт. Или — когда останется. В любом случае — жду.

Я встаю. Подхожу к двери. Открываю её. В коридоре темно и тихо — ночь. Студенты давно спят. Даже Блэк, наверное, спит. Или бродит где-то. Не важно.

Я остаюсь сидеть в кресле, будто тут самое удобное место на свете.

Я стою у двери. Рука на ручке. Секунду. Две. Она не двигается. Сидит в кресле — глубоко, удобно, как будто оно её. Как будто она здесь не гость. Как будто это её кабинет. Я не оборачиваюсь. Но и дверь не закрываю. Просто стою. В коридоре темно. В кабинете — почти темно. Только угли в камине.

— Мисс Джонс. — Голос ровный. Без эмоций. — Я не предлагал вам оставаться. Я открыл дверь. Это намёк. Довольно прозрачный, как мне казалось.

Я всё ещё не оборачиваюсь. Смотрю в коридор. Жду. Но не закрываю. И не ухожу. Просто стою на пороге. Как будто и сам не решил — выйти или остаться.

— Раз вы настаиваете.

Она словно нехотя встает и идет в коридор, но не уходит.

— Спасибо, что поддержите мою кандидатуру.

Я закрываю дверь. Медленно. Потом поворачиваюсь к ней. В коридоре темно — только факелы у лестницы горят, далеко. Она стоит. Не уходит. Я стою. Не ухожу. Между нами — три шага. И тишина.

— Вы не уходите, — произношу я ровно. — Я закрыл дверь. Это тоже намёк. Ещё более прозрачный.

Пауза. Я не двигаюсь. Слышу, что она ждёт. Чего? Я не знаю.

— Ваша кандидатура, — продолжаю я. — Педсовет в четверг. Я скажу то, что обещал. Не больше. Не меньше. Это всё, за чем вы пришли? Или есть что-то ещё?

Кэтрин лишь легко улыбается, хмыкает и уходит в сторону своей комнаты.

Она уходит — легко, спокойно, будто ничего не было. Будто не оставалась. Будто не ждала. Будто не улыбалась. Хмыкнула — и ушла. Потом — тишина. Только факелы потрескивают. И где-то далеко капает вода.

Я не двигаюсь. Ещё секунду. Две. Потом медленно, очень медленно, прислоняюсь спиной к холодной стене. Закрываю глаза. Выдыхаю. Тихо. Через нос.

— Хмыкнула, — произношу я в пустоту. Одними губами. Почти беззвучно. — И ушла. Не мне. Или мне. Я не знаю. И, кажется, я не хочу знать. Потому что если узнаю — придётся что-то с этим делать.

Я открываю глаза. Смотрю на потолок. На старые камни. На паутину в углу, которую Филч не убирал лет сто. Потом отталкиваюсь от стены. Иду к себе. Медленно. Не потому что устал. Потому что не хочу возвращаться в пустой кабинет. Но возвращаюсь.

Я сажусь за стол. Беру книгу. Открываю на странице сто двенадцать. Смотрю на строчки. Не читаю. Просто смотрю. Потом — провожу пальцем по корешку. Медленно. Там, где его, возможно, держала она. Я не убираю книгу в шкаф. Оставляю на столе. Рядом с креслом. Там, где она сидела. Пусть лежит. Пусть будет видно. Я не знаю, зачем. И не хочу знать.

Смотрю в камин. Угли почти погасли. Я не подбрасываю дров. Сижу в темноте. И думаю. О том, что она осталась. Потом ушла. Потом улыбнулась. Не мне. Себе. Или мне. Я не знаю. И это хуже всего.