Глава 3: Щиты, которые поглощают

Вечер. Кабинет Люпина.

Комната небольшая, но книг в ней больше, чем может вместить школьная библиотека. Не учебники — личные тома, с потёртыми корешками и закладками из случайных бумажек. На столе две чашки. Чай. Не зелье, не кофе. Люпин сидит в кресле, напротив — Кэтрин. Дверь приоткрыта, и я, проходя мимо по коридору, замечаю это. Останавливаюсь. Не вхожу — просто стою в тени у стены и слушаю. Не потому что подслушиваю. Потому что не могу не остановиться.

Люпин говорит тихо, размеренно, и его голос долетает до меня через приоткрытую дверь:

— ...И вот тогда я понял, что защита — это не стена. Это разговор. С тёмной магией. С собой. С тем, что ты боишься в себе больше, чем в противнике. — Пауза. — Вы согласны, Кэтрин? Или у авроров другой подход?

Он наклоняется чуть вперёд. Не флиртует — слушает. По-настоящему. Так, как умеет только он. И я стою в коридоре, в тени, и чувствую, как что-то внутри сжимается. Не ревность. Хуже. Признание. Он умеет говорить с ней так, как я не умею. Не язвить. Не защищаться. Просто говорить.

Я отхожу от стены и иду дальше, в подземелья, к себе. Но перед этим на секунду задерживаюсь и, не глядя на дверь, произношу одними губами, беззвучно:

— Умный ход, Люпин.

— Я согласна с тобой, Римус, — отвечает она. — Только это часть всего общего. Там гораздо больше факторов, которые я не могу объяснить словами. Но если в общих чертах, то да.

Люпин кивает. Медленно. Не как учитель, который соглашается с учеником, — как человек, который понял. Он берёт свою чашку, делает глоток и смотрит на неё поверх края. В его глазах что-то тёплое и немного грустное. Он редко смотрит так. Только когда говорит о том, что действительно важно.

— Вы правы. Словами не всё объяснишь. — Он возвращает чашку на стол и смотрит на свои руки. — Я сам... долго не мог объяснить. То, что во мне. То, что я делаю. Почему я остаюсь здесь, хотя мог бы уйти. — Пауза. — Иногда проще назвать это инстинктом. Или долгом. Но это не то.

Он поднимает взгляд и улыбается — коротко, чуть виновато.

— Простите. Я не должен нагружать вас этим. Вы пришли за книгами, а я тут... философствую.

Он встаёт, подходит к полке и достаёт два тома — тонкий и толстый. Кладёт их на стол перед ней.

— Вот. Невербальные щиты. Первый — теория. Второй — практика. Из тех, что не в библиотеке. — Пауза. — Вернёте, когда закончите. Не торопитесь.

— Благодарю. Надеюсь найти в них что-то новое.

Люпин смотрит на неё. Долго. Потом кивает, и в этом кивке больше, чем просто вежливость. Он снова садится и берёт чашку, но не пьёт — просто держит.

— Найдёте, — говорит он тихо. — Второй том особенно. Там есть глава о щитах, которые работают... наоборот. Не отражают. Поглощают. Пропускают через себя. — Пауза. — Я пробовал. Один раз. Давно. Это... не для всех. Но вам, думаю, подойдёт.

Он замолкает и смотрит на чай, а потом — на неё. Чуть склонив голову набок, он произносит:

— Кэтрин. Вы ведь не просто так пришли в Хогвартс. Не только преподавать. — Не вопрос. Утверждение. — Я не спрашиваю, зачем. Просто... если когда-нибудь захотите поговорить. Не о работе. О чём угодно. — Он делает неопределённый жест. — Я здесь. Кабинет открыт. Не только для книг.

Он отпивает чай и смотрит в сторону — на полку, на окно, куда угодно, только не на неё. Как будто боится, что она увидит в его глазах слишком много.

— Вообще Дамблдор просил прийти Аластора на эту должность. Но тот порекомендовал меня, ссылаясь на плотный график.

Люпин медленно ставит чашку на блюдце, и стук получается тише, чем он рассчитывал. Он смотрит на неё. Долго. Без улыбки. Без той мягкости, что была минуту назад. Только внимательно. Очень.

— Грюм, — произносит он ровно. — Значит, это он вас рекомендовал.

Он откидывается в кресле, складывает руки на коленях и на секунду смотрит в потолок, как будто ищет что-то в балках.

— Это многое объясняет. — Он снова смотрит на неё. — Грюм не рекомендует никого просто так. Особенно — в Хогвартс. — Пауза. — Он знал, что здесь происходит. И решил, что вы справитесь лучше, чем он.

Он берёт чашку, делает глоток, ставит её обратно и смотрит на неё чуть прищурившись — но без неприязни, скорее с любопытством. Настоящим.

— Значит, вы не просто преподаватель. Вы его глаза и уши. — Он чуть наклоняет голову. — Или я ошибаюсь?

— Ошибаетесь. Я не на задании. Я простой преподаватель, как вы.

Люпин смотрит на неё. Долго. Потом медленно, очень медленно, улыбается. Не широко. Уголком губ. Но искренне.

— Простой преподаватель, — повторяет он тихо. — С тремя годами в Овраге. С рекомендацией от Грюма. С щитами, которые не отражают, а поглощают. — Пауза. — Вы либо очень скромная, Кэтрин, либо очень хорошая лгунья. И я ещё не решил, что из этого хуже.

Он встаёт и подходит к окну. За ним ночь — чёрная, беззвёздная. Он стоит спиной к ней, и в отражении стекла видно, что он улыбается. По-прежнему.

— Ладно. Простой преподаватель. — Он оборачивается. — Тогда, как простой преподаватель простому преподавателю: если вам когда-нибудь понадобится помощь — с уроками, со студентами, с чем угодно — я рядом. Не потому что Грюм. Не потому что Дамблдор. Просто потому что я тоже когда-то был новым в этом замке. И знаю, каково это.

Он возвращается к столу и берёт свою чашку. Свою — не её. Отпивает и смотрит на неё поверх края.

— А теперь идите. Уже поздно. И, если Снейп узнает, что вы засиделись у меня, он будет... — пауза, — ...недоволен. Мягко говоря.

— Смешно наблюдать, как он злится, когда понимает, что я не подвластна его контролю и не трепещу от страха перед ним, как первокурсники.

Люпин замирает, и чашка в его руке останавливается на полпути ко рту. Он смотрит на неё, и в его глазах сначала мелькает удивление, а потом — что-то другое. Что-то очень похожее на смех. Он медленно ставит чашку и, наконец, позволяет себе улыбнуться — по-настоящему, широко. Так, как, наверное, не улыбался уже давно.

— Вы... — он качает головой, — ...вы действительно не боитесь его. Совсем.

Он откидывается в кресле и смотрит на неё. В его взгляде теперь нет ни вопроса, ни проверки. Только тепло. Настоящее. И смешинка.

— Знаете, за все годы, что я его знаю — а я знаю его очень давно, — я видел, как перед ним трепещут все. Студенты. Коллеги. Даже Блэк, хотя он скорее злится, чем боится. Но чтобы вот так... — он делает неопределённый жест рукой, — ...смеяться над этим. Наблюдать. Наслаждаться. — Пауза. — Это новое. Даже для меня.

Он берёт чашку, но не пьёт — просто держит её и смотрит на чай.

— Только осторожнее, Кэтрин. Северус... он не тот, кем кажется. Я не о тёмной стороне. Я о том, что под ней. — Он поднимает на неё взгляд. — Если вы действительно хотите его понять — не давите. Он не умеет... открываться. Но он умеет чувствовать. Просто не знает, что с этим делать.

— Это я уже заметила.

Люпин смотрит на неё. Медленно. Потом отставляет чашку — окончательно, до конца, — и, чуть наклонившись вперёд, произносит тихо, почти шёпотом:

— Заметили. — Не вопрос. Утверждение. — И что вы собираетесь с этим делать?

Он смотрит на неё внимательно. Без осуждения. Без насмешки. Просто ждёт. В кабинете тихо, только часы на стене тикают — старые, с маятником, который Люпин завёл, кажется, ещё до её прихода. Где-то далеко, в замке, закрывается дверь. Потом ещё одна.

Люпин ждёт, и в этом ожидании нет любопытства. Что-то более серьёзное. Как будто от её ответа зависит что-то важное. Для него. Может быть, для него самого.

— Наслаждаться и получать удовольствие.

Люпин молчит. Секунду. Две. Потом очень тихо смеётся. Не громко. Не обидно. Просто смеётся. Так, как смеются люди, которые давно не слышали ничего настоящего. Он качает головой, берёт чашку, делает глоток и ставит её обратно.

— Наслаждаться, — повторяет он. — И получать удовольствие.

Он смотрит на неё, и в его глазах тепло. И что-то ещё. Может быть, зависть. Может быть, восхищение. Может быть, и то, и другое.

— Знаете, Кэтрин. Я вам завидую. — Он произносит это ровно, без иронии. — Не тому, что вы делаете. Тому, как вы это делаете. Легко. Без страха. Без... — он делает паузу, — ...без груза.

Он встаёт, подходит к двери и открывает её перед ней. В коридоре темно и тихо.

— Идите. Поздно. И... — он замолкает на секунду, — ...если будете наслаждаться, не забудьте иногда оглядываться. Не все в этом замке умеют смотреть на вас так, как я.

— Хорошо, я буду осторожна.

Люпин кивает. Один раз. Коротко. И отступает в сторону, пропуская её в коридор. Когда она выходит, он говорит вслед — тихо, почти неслышно:

— Доброй ночи, Кэтрин.

Дверь закрывается, и Люпин остаётся один в своём кабинете. Он подходит к столу и берёт свою чашку — ту, из которой пил. Смотрит на неё. Потом — на вторую, её. Ту, из которой пила она. Он не убирает её. Просто смотрит. Потом садится в кресло, открывает книгу, но не читает. Смотрит в огонь.

***

А в это время — в подземельях. Мой кабинет.

Я сижу за столом, передо мной пергамент. Список ингредиентов. Но я не пишу. Я смотрю в камин. Просто смотрю.

Где-то наверху, в замке, закрывается дверь. Потом шаги — лёгкие, уверенные. Её. Я узнаю их. И, хотя между нами три этажа и две лестницы, я слышу. Не ушами. Чем-то другим. Я откладываю перо, закрываю глаза на секунду, потом открываю и беру перо обратно. Начинаю писать. Строчка. Вторая. Третья.

Я не сплю почти до утра. И, когда наконец ложусь, последнее, о чём я думаю, — не зелья. Не Малфой. Не Нотт. А то, как она улыбнулась сегодня в кабинете ЗОТИ. Тепло. Настояще. Мне.

***

Следующее утро. Большой зал.

Я сижу на своём месте. Кофе. Пергаменты. Всё как обычно. Но сегодня что-то не так, и я чувствую это, как только вхожу. Слишком много взглядов. Слишком много шёпота. Слизеринцы смотрят на меня, потом — на неё, потом снова на меня. И делают это демонстративно.

Я сажусь, беру чашку и делаю глоток. Потом не выдерживаю и смотрю на студентов.

Блэк, разумеется, уже здесь. Развалился напротив и ухмыляется.

— Снейп, у тебя сегодня лицо как у человека, который узнал, что его любимый котёл прохудился. Что случилось? Нотт опять что-то учудил?

Я не отвечаю. Смотрю на Нотта. Долго. Потом отворачиваюсь и делаю ещё глоток кофе.

И тут замечаю: рядом со мной стул, который вчера был свободен. Сегодня на нём лежит книга. Тонкая. В тёмной обложке. Я узнаю её. Это том из библиотеки Люпина. На обложке записка. Почерк не мой. Не Люпина. Её.

Я беру записку и медленно разворачиваю. На листе три строчки. Почерк ровный, уверенный.

«Профессор Снейп. Глава седьмая. Страница сто двенадцать. Прочитайте. Потом скажите, что вы об этом думаете. Не как декан. Как зельевар. — К.»

Я складываю записку и кладу в карман мантии. Открываю книгу на странице сто двенадцать. Глава седьмая. Называется — «Щиты, которые поглощают». Я пробегаю глазами первые абзацы, потом второй, потом смотрю на неё. Она сидит между Люпином и Блэком. Не смотрит на меня. Завтракает. Спокойно. Как будто ничего не произошло.

Блэк, разумеется, замечает книгу и наклоняется к ней.

— Кэтрин, а что это у Снейпа? Он что, читает? Добровольно? Без принуждения?

Люпин, не поднимая глаз от тарелки, произносит ровно:

— Сириус. Ешь.

Я закрываю книгу и кладу её рядом с собой. Делаю глоток кофе. Потом не выдерживаю и смотрю на неё. Она поднимает взгляд. Наши глаза встречаются. На секунду. Всего на одну. Я киваю — едва заметно. Потом отворачиваюсь к пергаментам. Но книгу не убираю. Она так и лежит рядом. До конца завтрака.

— Слизеринцы сегодня странные, — говорит Кэтрин, смотря в сторону моего факультета.

Я отрываю взгляд от пергамента и смотрю на слизеринский стол. Она права. Они странные. Не просто странные — напряжённые. Малфой сидит во главе стола, но не ест. Крэбб и Гойл рядом переглядываются. Нотт ещё бледнее, чем был. Эйвери вообще не поднимает головы. А за дальним концом стола девочка с седьмого курса, Панси Паркинсон, смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И что-то говорит соседке. Та кивает.

Я отставляю чашку. Медленно. Смотрю на Нотта. Он чувствует взгляд, поднимает голову, секунду смотрит на меня — и отводит глаза. Слишком быстро. Слишком виновато.

Я наклоняюсь к ней. Голос тихий, только для её ушей:

— Они что-то знают. Нотт с утра не сказал ни слова. Эйвери смотрит в стол. А Паркинсон только что отправила записку на гриффиндорский стол. — Пауза. — После завтрака задержитесь. Ненадолго. Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали.

— Надеюсь, это не связано с тем, что я аврор.

Я смотрю на неё. Взгляд ровный. Без тени улыбки.

— Не связано, — произношу я тихо. — Связано с тем, что вы преподаватель. — Пауза. — Паркинсон видела книгу. И, судя по тому, как она сейчас смотрит на вас, сделала выводы. Неправильные, разумеется. Но мне это не нравится.

Я откидываюсь на спинку стула, беру чашку, делаю глоток и ставлю её обратно.

— Мне нужно, чтобы вы задержались после завтрака. И, когда все выйдут, подошли к Паркинсон. Не как аврор. Как преподаватель. Спросите, всё ли у неё в порядке. Она сегодня... — я подбираю слово, — ...нервная. Больше обычного. А когда седьмой курс Слизерина нервничает, это плохой знак. Я хочу знать, что она скажет вам. Лично. Без меня.

Я смотрю на неё чуть пристальнее.

— Сможете?

— А, пообщаться как девочка с девочкой. Поняла.

Я чуть приподнимаю бровь. Едва.

— Именно, — произношу я сухо. — Девочка с девочкой. Вы умеете. Я — нет.

Я встаю. Завтрак заканчивается, студенты начинают подниматься. Я собираю пергаменты — медленно, чтобы дать ей время. Потом, проходя мимо неё, останавливаюсь на секунду. Голос тихий, на грани слышимости:

— Если она скажет что-то про книгу — перескажите. Если про меня — перескажите особенно. — Пауза. — Я хочу знать, что мой факультет думает о моём... — я подбираю слово, — ...личном выборе чтения.

Я иду к выходу. Не оглядываюсь. Но у дверей задерживаюсь — ровно настолько, чтобы услышать, как она подходит к Паркинсон. Та сидит в конце стола, сжав руки в кулаки. Смотрит на неё. Ждёт. И, судя по её лицу, она ждёт не просто разговора.

— Привет. Что-то случилось?

Паркинсон вздрагивает, и её плечи чуть опускаются — будто она ждала кого-то другого. Не её. Или, наоборот, именно её. Она поднимает взгляд. Смущается. Она быстро берёт себя в руки. Привычка. Слизеринская.

— Мисс Джонс. — Голос ровный, но чуть дрожит. — Ничего. Всё в порядке. Просто... не выспалась.

Она смотрит куда-то мимо неё — на дверь, в которую я вышел. Потом снова на неё. Кусает губу. Потом, не выдержав, понижает голос до шёпота:

— Это правда, что вы с профессором Снейпом... — она осекается, подбирает слово, не находит, — ...что вы ему книгу дали? Лично?

Она смотрит на неё, и в её глазах не сплетня. Что-то другое. Страх? Надежда? Она сама не понимает, что именно.

— Преподавателям не запрещено обмениваться литературой. Тебя это беспокоит?

Паркинсон смотрит на неё. Долго. Потом коротко, нервно смеётся. Не от веселья. Скорее от облегчения. Или от того, что услышала не то, чего боялась.

— Нет. Не беспокоит. — Она качает головой. — Просто... вы новенькая. Вы не знаете. Профессор Снейп... он не берёт книги. Ни от кого. Никогда. Даже от профессора Люпина. Даже от директора. Если ему нужна книга — он идёт в библиотеку. Ночью. Один.

Она понижает голос ещё сильнее, и теперь её слышит только Кэтрин.

— И ещё. Он сегодня утром... — она осекается, смотрит на дверь, потом снова на неё. — Он сегодня утром разговаривал с Малфоем. До завтрака. В коридоре. Я слышала. Он сказал: «Если ты ещё раз тронешь её урок — я лично прослежу, чтобы твой отец узнал, чем ты занимаешься в свободное время». Малфой побледнел. По-настоящему.

Она смотрит на неё, и в её глазах вопрос. И что-то ещё. Что-то, что она не решается произнести.

— Наши отношения с профессором Снейпом исключительно деловые. Но я не знала, что он не берёт ни у кого книг. Спасибо, что сказала. Если у тебя возникнет желание просто поговорить о твоих переживаниях, мои двери всегда открыты.

Паркинсон смотрит на неё. Долго. Потом кивает — медленно, как будто соглашается с чем-то своим. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает: из коридора доносится голос Филча: «Так, все на занятия! Живо!» Паркинсон вздрагивает и встаёт. Быстро. Слишком быстро. Она подхватывает сумку и, уже на ходу, оборачивается к ней.

— Спасибо, мисс Джонс. — Голос уже ровный, слизеринский. Но глаза всё ещё чуть красные. — Может быть. Позже. Если можно.

Она уходит. Быстро. Не оглядываясь. В зале остаются только Кэтрин, Люпин, который допивает чай за нашим столом, и Блэк, который, разумеется, уже подслушал половину разговора и сейчас делает вид, что поглощён тостом.

Люпин ставит чашку и смотрит на неё. Потом на дверь, в которую вышла Паркинсон.

— Это... необычно. Слизеринцы не любят показывать слабость. Особенно — седьмой курс. Особенно — сейчас.

Блэк откладывает тост и впервые за утро серьёзно смотрит на неё.

— Что она сказала? Про Снейпа? Я слышал только половину.

Кэтрин подходит к Блэку и кладет руку на его плечо. Просто, как будто облокачиваясь, и забирает у него тост.

— Она сказала, что ужасно влюблена в Сириуса Блэка и боится ходить к нему на занятия.

В голосе Кэтрин веселье.

Блэк замирает, и тост, который он уже почти вернул себе, зависает в воздухе. Он смотрит на неё. Потом на пустую руку. Потом снова на неё. Потом на Люпина — как будто ищет подтверждения, что это не сон и не заговор.

Люпин, не поднимая глаз от чашки, произносит ровно:

— Не смотри на меня. Я тут ни при чём.

Блэк медленно поворачивается к ней. В его глазах сначала растерянность. Потом подозрение. Потом что-то среднее между надеждой и паникой.

— Паркинсон. Влюблена. В меня. — Он произносит это по слогам, как будто пробует на вкус. — Панси Паркинсон. Слизерин. Седьмой курс. Которая на прошлой неделе сказала, что мои лекции — «бесполезная трата времени». — Пауза. — Она влюблена. В меня.

Он смотрит на неё. Долго. Потом на тост в её руке. Потом снова на неё.

— Ты врёшь. — Но в голосе нет уверенности. Вообще нет.

Кэтрин громко смеется и доедает его тост.

Блэк смотрит на неё. На её смех. На тост, который исчезает у неё во рту. Потом медленно, очень медленно, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. И, наконец, позволяет себе ухмыльнуться. Но не той обычной, наглой. Другой. Чуть растерянной.

— Знаешь, Кэтрин. — Он качает головой. — Я начинаю понимать, почему Снейп вчера весь вечер просидел у себя и никого не пускал. Ты опасна.

Люпин, допивая чай, произносит спокойно:

— Сириус, ты только что потерял тост. И достоинство. За одно утро. Это рекорд.

Блэк отмахивается от него и наклоняется к ней. Понижает голос — но так, чтобы Люпин слышал:

— Ладно. Признаю. Ты меня подловила. Но. — Он поднимает палец. — Если Паркинсон действительно ко мне придёт — с чем угодно — я тебе об этом расскажу. Первой. Договорились?

Он смотрит на неё, и в этот раз без игры. Просто ждёт ответа. По-настоящему.

— Отношения со студентами запрещены. Если она правда придёт с такой формулировкой, надеюсь, ты скажешь «нет».

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом медленно улыбка сползает с его лица. Он выпрямляется. Становится серьёзным. По-настоящему. Таким я его почти не вижу.

— Ты думаешь, я... — Он осекается и качает головой. — Нет. Кэтрин. Я не про это. Я вообще не про это.

Он смотрит в стол. Потом снова на неё.

— Паркинсон — ребёнок. Седьмой курс, но ребёнок. Я знаю, как это выглядит. Я знаю, что обо мне говорят. — Он делает неопределённый жест. — Но я никогда. Ни с одной. Ни с одним. Никогда. Это... — он подбирает слово, — ...не моё.

Он берёт свою чашку и долго смотрит в неё. Потом ставит.

— Если она придёт — я скажу «нет». Не потому что запрещено. Потому что это неправильно. — Пауза. — Я не Снейп. Я не умею быть... — он запнулся, — ...таким.

Люпин, который всё это время молчал, поднимает взгляд. Смотрит на Блэка. Долго. Потом на неё. И, не сказав ни слова, кивает. Один раз. Как будто подтверждает: да. Он не врёт.

Кэтрин смеется ещё громче с того, что они правда воспринимают всё, что она скажет, всерьёз.

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё. Медленно, очень медленно, до него доходит. Люпин, напротив, реагирует быстрее. Он отставляет чашку, закрывает глаза и тихо, почти беззвучно, начинает смеяться. Не громко. Но по-настоящему. Так, как не смеялся, наверное, с самого приезда в замок.

— Кэтрин, — произносит он сквозь смех, — вы... вы просто невозможны.

Блэк, наконец, тоже понимает. Он открывает рот. Закрывает. Потом откидывается на стуле и — неожиданно для самого себя — начинает хохотать. Громко. На весь почти опустевший зал. На них оглядываются портреты. Филч, который как раз проходит мимо, останавливается и смотрит на них с подозрением. Блэк машет ему рукой.

— Всё в порядке, Аргус! Просто... — он не может закончить. Смеётся.

Люпин вытирает глаза и смотрит на неё. В его взгляде тепло. Настоящее. И что-то ещё. Что-то, что он прячет за смехом.

— Вы нас сделали. Обоих. За одно утро. — Он качает головой. — Снейп был прав. С вами нужно держать ухо востро.

Блэк, отсмеявшись, вытирает глаза и смотрит на неё. Всё ещё улыбаясь, он произносит:

— Ладно. Ты выиграла. Но я запомню. И я отыграюсь. — Пауза. — Тост, кстати, был вкусный.

— Да, я в курсе.

Блэк смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё и, наконец, складывает руки на груди. Ухмыляется — но в этот раз без вызова. Просто.

— Знаешь, что самое обидное? — Он произносит это ровно, без иронии. — Ты не просто нас разыграла. Ты сделала это так, что мы сами рассказали тебе больше, чем собирались. Люпин — про то, что он смеяться разучился. Я — про то, что я не Снейп. — Пауза. — Ты аврор. Я знал. Но забыл. Впервые за много лет — забыл.

Люпин встаёт, поправляет мантию и смотрит на часы.

— Мне пора. У меня второй курс, а они, если я опаздываю, начинают кидаться пергаментами. — Он смотрит на неё. Тепло. Но чуть серьёзнее, чем раньше. — Кэтрин. Спасибо за утро. Давно так не смеялся.

Он уходит. Блэк провожает его взглядом, потом снова смотрит на неё. Понизив голос — так, чтобы никто не слышал, — он произносит:

— Слушай. Серьёзно. Если Паркинсон правда придёт — я скажу «нет». Но если она придёт с чем-то другим... не про меня. Про Снейпа. Про Нотта. Про что угодно. — Он смотрит на неё прямо. — Ты об этом узнаешь. Первой. Не потому что ты аврор. Потому что ты... — он подбирает слово, — ...нормальная. В этом дурдоме это редкость.

— Приятно слышать.

Блэк провожает её взглядом. Долгим. Потом, когда дверь за ней закрывается, откидывается на стуле и смотрит в потолок. В зале почти пусто. Только портреты, Филч в углу и запах остывшего кофе.

— Нормальная, — повторяет он тихо, сам себе. — В этом дурдоме. Нормальная.

Он качает головой. Улыбается. Потом встаёт и уходит — в противоположную от неё сторону, к своей башне. По дороге он всё ещё улыбается. И, если бы кто-то из студентов увидел его в этот момент, он бы не поверил: Сириус Блэк, школьный хулиган, гроза Слизерина, улыбается как мальчишка.

***

А я — в это же время, в подземельях. Сижу за столом. Передо мной та самая книга. Глава седьмая. Страница сто двенадцать. Я прочёл её дважды. Один раз — как зельевар. Второй — как... кто-то другой. Я закрываю книгу и кладу её на край стола. И, глядя на огонь в камине, произношу тихо, в пустоту:

— Щиты, которые поглощают. Интересный выбор, Кэтрин.