Глава 6: Вечер шуток

Следующее утро. Большой зал.

Я сижу на своём месте. Кофе, пергаменты — всё как всегда. Но что-то не так. Я сам не понимаю что, просто чувствую: внутри тихо и непривычно, как будто ночью, пока я сидел у камина, что-то сдвинулось — и к утру не вернулось на место.

Я смотрю на дверь. Не специально, просто смотрю. Жду.

Она входит, как всегда. Садится — между Люпином и Блэком. Берёт тост. Люпин что-то говорит ей тихо, она кивает. Блэк наклоняется с другой стороны — явно рассказывает что-то смешное. Она улыбается. Едва. Но улыбается.

Я отвожу взгляд. Смотрю в чашку. Делаю глоток. Кофе горький, как всегда. Ставлю чашку, беру перо и начинаю что-то писать. Что угодно — лишь бы не смотреть.

Блэк, разумеется, замечает. Наклоняется к ней и говорит вполголоса, но я слышу:

— Слушай. Снейп сегодня какой-то... — пауза, — ...тихий. Тише обычного. Даже на меня не рявкнул. Это подозрительно.

Люпин, не поднимая глаз от тарелки, произносит ровно:

— Сириус. Может быть, он просто не выспался. Люди иногда не высыпаются. Даже деканы.

Блэк оживляется — он всегда оживляется, когда речь заходит о шутках. Особенно о шутках про меня. Он наклоняется к ней, понижая голос — но так, чтобы я слышал. Разумеется, чтобы я слышал.

— Кэтрин. Хочешь прикол? Смотри. — Он берёт свой тост. Поднимает его. И очень серьёзно, очень громко, на весь преподавательский стол, произносит: — Профессор Снейп. Вы не могли бы передать мне соль? Пожалуйста.

Люпин замирает с чашкой в руке. Смотрит на Блэка. Потом на меня. Потом снова на Блэка. Медленно ставит чашку.

— Сириус. Ты только что сказал «пожалуйста». Снейпу. Ты болен?

Блэк сияет и смотрит на меня. Ждёт, что я сделаю.

Я не поднимаю глаз от пергамента. Просто произношу ровно, не отрываясь от письма:

— Блэк. Соль в двух сантиметрах от тебя. Если ты не можешь дотянуться — это твои проблемы. Если ты хочешь, чтобы я встал и подал тебе, — это уже клиника.

— Раунд. — Кэтрин заливается смехом.

Блэк смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. Он явно не ожидал, что она засмеётся. И уж точно не ожидал, что она скажет «раунд». Он откидывается на стуле, скрещивает руки и ухмыляется.

— Раунд, — повторяет он с удовольствием. — Значит, официально. Счёт один-один. Потому что я тебя рассмешил. А он — нет.

Люпин, не поднимая глаз от тарелки, произносит ровно:

— Сириус. Ты не рассмешил её. Ты рассмешил себя. Она просто присоединилась. Из вежливости.

Блэк открывает рот, чтобы возразить, но в этот момент я откладываю перо. Медленно. Поднимаю взгляд. Смотрю на Блэка. Потом на неё. Всего на секунду. Потом снова на Блэка.

— Блэк. Если ты хочешь соревноваться — давай. Но не в шутках. Потому что в шутках ты проиграешь. Я знаю анекдот про гриффиндорца, метлу и хаггис. После него ты неделю не сможешь смотреть на свой факультет без слёз.

Люпин поднимает взгляд от тарелки. Смотрит на меня. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, начинает смеяться. Впервые за утро.

— Эта битва будет легендарной, — Кэтрин смотрит на нас, как на удивительное шоу.

Блэк выпрямляется. В его глазах — азарт. Настоящий. Он смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И, широко улыбаясь, произносит:

— Слышал, Снейп? Легендарной. Не «смешной». Не «забавной». Легендарной. Это значит, что зрители на моей стороне. А зритель у нас один. — Он кивает на неё. — И он — то есть она — уже смеялась. С меня. Не с тебя.

Люпин отставляет чашку. Смотрит на Блэка. Потом на неё. Потом на меня. И вздыхает — тихо, по-настоящему устало, но в глазах смешинка.

— Сириус. Ты сейчас назвал Кэтрин «зрителем». В единственном числе. Мужского рода. Если она тебя после этого не проклянёт — я удивлюсь.

Я не поднимаю глаз от пергамента. Но едва заметно уголок моих губ дёргается. Я быстро беру чашку, делаю глоток — слишком поздно. Люпин заметил. Разумеется, заметил. Он всегда замечает.

— Я сейчас передумаю и отдам свой голос Снейпу, — она смотрит на Блэка с поднятой бровью.

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. Медленно. В его глазах — сначала недоверие, потом паника. Настоящая. Он открывает рот, закрывает, открывает снова.

— Ты... — он осекается, смотрит на Люпина, как будто ищет поддержки. Люпин не помогает. Люпин делает вид, что очень занят чашкой. — Ты не можешь. Это... — он подбирает слово, — ...это предательство. Зрительского доверия. Я тебя рассмешил. Я! Не он!

Люпин, не поднимая глаз, произносит ровно:

— Сириус. Она не зритель. Она судья. У неё есть право менять решение. В любой момент. По любой причине. Ты просто забыл об этом. Как всегда.

Блэк смотрит на него и медленно откидывается на стуле, скрещивая руки. Молчит. Впервые за утро. По-настоящему молчит.

Я откладываю перо. Поднимаю взгляд. Смотрю на неё. Долго. Потом ровно, без улыбки, произношу:

— Я не нуждаюсь в голосах. Но... — пауза, — ...если вы отдадите его мне, я не откажусь.

— Сириус, учись, как нужно обращаться со зрителями.

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом очень медленно начинает улыбаться. Не нагло. Не широко. По-другому. Как будто она только что сказала ему что-то важное. Что-то, что он запомнит. Надолго.

— Учиться, — повторяет он тихо. — У тебя. У Снейпа. У кого угодно. Ладно. Урок принят. — Он чуть наклоняет голову. — Но я не сдаюсь. Просто беру паузу. На перегруппировку. Как на квиддиче.

Люпин отставляет чашку. Встаёт. Поправляет мантию. Смотрит на часы.

— Мне пора. У меня второй курс. — Он смотрит на неё. Тепло, но чуть серьёзнее, чем раньше. — Кэтрин. Спасибо за утро. Давно так не смеялся. — Он смотрит на меня. Едва заметный кивок. Потом уходит.

Блэк тоже встаёт. Но не уходит. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Я запомню, — произносит он тихо. И уже уходя, через плечо: — Но отыграюсь. Обязательно.

Большой зал постепенно пустеет. Студенты уходят на занятия. Я допиваю кофе. Медленно. Смотрю на дверь, в которую вышли Люпин и Блэк. Потом на неё. Она ещё здесь. Сидит. Не уходит. Как будто ждёт. Может быть, меня. Может быть, кого-то другого. Я не знаю.

Я отставляю чашку. Собираю пергаменты. Медленно. Не спешу. Даю ей время. Или себе. Уже не понимаю. Потом встаю. Поправляю мантию. Смотрю на неё.

— У меня через десять минут шестой курс. Зелья. Если вы хотите что-то сказать — говорите сейчас. Потом я буду занят. До вечера.

Я смотрю на неё. Долго. В зале почти никого. Портреты делают вид, что спят. Филч в углу делает вид, что не слушает. Я жду.

— Я бы правда посмотрела на вашу дуэль.

Я смотрю на неё. Долго. Потом медленно ставлю пергаменты обратно на стол. Скрещиваю руки. Смотрю на неё. В зале почти никого: Филч в углу, портреты — и она. Сидит. Ждёт. Улыбается.

— Дуэль, — повторяю я ровно. — С Блэком. Шутки. Публично. В Большом зале. При студентах. При вас. Вы понимаете, что это будет не дуэль. Это будет... — я подбираю слово, — ...цирк. С двумя клоунами. Один из которых — я. Декан Слизерина. Гроза Хогвартса. Человек, которого боится половина школы.

Я замолкаю. Смотрю на неё. Она не отводит взгляда. Не смеётся. Просто ждёт. Как будто уже знает ответ. Как будто уже видела его где-то — в моём лице. Или в моих глазах. Я не знаю. Я вздыхаю. Тихо. Через нос. Потом ровно, без эмоций, произношу:

— Хорошо. Но не в зале. И не при студентах. И не при Филче. — Я смотрю на неё чуть пристальнее. — В субботу. Вечером. В моём кабинете. Блэк, вы, я. И бутылка огневиски. Которую вы, кажется, уже пробовали. Но предупреждаю: если я выиграю — Блэк месяц дежурит по подземельям. Молча. Без шуток. Каждую ночь.

— С нетерпением жду. Римус тоже придёт.

Я смотрю на неё. Долго. Потом медленно киваю. Один раз. Коротко.

— Люпин, — произношу я ровно. — Значит, четверо. В моём кабинете. Вечером. В субботу. С огневиски. Вы понимаете, что это уже не дуэль? Это... — я подбираю слово, — ...собрание. Клуба. Которого не существует.

Я беру пергаменты. Собираю. На этот раз быстро. Потому что если останусь — скажу что-нибудь. Что-нибудь не то. Что-нибудь, о чём пожалею. Или не пожалею. Что хуже.

— Хорошо. Суббота. Восемь вечера. Не опаздывайте. — Я иду к выходу. У дверей останавливаюсь. Не оборачиваюсь. — И, Кэтрин. Если Люпин придёт — пусть приносит свои книги. Те, которые «не в библиотеке». Будет чем занять его, пока мы с Блэком... — я чуть медлю, — ...обмениваемся любезностями.

Я выхожу. Не оглядываюсь. Но слышу краем уха, как она тихо смеётся. И это хуже, чем если бы она молчала. Потому что теперь я буду думать об этом. Весь день. До субботы.

— Ох, мальчишки. — Она произносит это тихо, себе, и качает головой.

Я не слышу этих слов. Я уже в коридоре. Шаги быстрые, мантия развевается. Студенты расступаются — привычка. Шестой курс ждёт. Котлы. Ингредиенты. Всё как обычно. Но где-то на задворках сознания — её голос. «Ох, мальчишки». Тихо. Себе. С улыбкой. Которую я не видел, но слышу. Отчётливо. Как будто она рядом.

Я захожу в класс. Дверь закрывается. Шестой курс замирает. Я прохожу к столу. Ставлю пергаменты. Смотрю на них. Двадцать три пары глаз. Все ждут. Я открываю рот. И вместо обычного «откройте учебники» произношу:

— Сегодня — практика. Без теории. Если кто-то взорвёт котёл — останется после уроков. На неделю. И будет чистить ингредиенты. Вручную. Молча.

Класс выдыхает. Начинают. Я сажусь. Смотрю в окно. Думаю о субботе. О том, что будет. О том, что не будет. И о том, что я, кажется, впервые за долгое время жду. Не экзамен. Не педсовет. Не конец семестра. Просто вечер. С ней. И с ними. И с огневиски. Которое, возможно, мне понадобится. Больше, чем я думал.

Мой кабинет. Суббота. Восемь вечера. Я успел. Всё готово. Стол сдвинут к камину. Четыре кресла. Бутылка — не та, что была. Другая. Из запасов. На столе — чашки. Не бокалы. Чашки. Так надёжнее. Меньше похоже на праздник. Больше — на разговор.

Дверь открывается. Она входит первой. За ней — Блэк, который что-то говорит, размахивая бутылкой. За ним — Люпин, с книгой под мышкой, спокойный, как всегда. Они заходят. Осматриваются. Блэк присвистывает.

— Снейп. Ты подготовился. Стол. Кресла. Камин. Даже чашки. — Он ставит свою бутылку на стол. — А я думал, мы будем пить из котлов.

Люпин молча проходит к креслу. Садится. Кладёт книгу на колени. Смотрит на меня. Потом на неё. Потом снова на меня. И едва заметно кивает. Как будто говорит: «Я здесь. Начинай».

Я стою у камина. Скрестив руки. Смотрю на них.

— Итак. — Голос ровный. — Дуэль. Шутки. Легендарная битва. Правила простые. Один анекдот. Один. Кто смешит Кэтрин — побеждает. Кто не смешит — дежурит по подземельям месяц. Молча. — Я смотрю на Блэка. — Ты первый.

— Нет уж. Давайте до трёх побед.

Блэк замирает с открытым ртом. Смотрит на неё и медленно начинает улыбаться. Так, как умеет только он. Нагло. Широко. Опасно.

— До трёх побед, — повторяет он с удовольствием. — Кэтрин. Ты только что дала мне три шанса. Вместо одного. — Он откидывается в кресле. — Это лучшее, что ты делала для меня. После того, как не сломала мне пальцы на поле.

Люпин, не поднимая глаз от книги, произносит ровно:

— Сириус. Ты ещё не выиграл ни одного. Рано радоваться.

Я стою у камина. Смотрю на неё. Долго. Потом ровно, без эмоций, произношу:

— До трёх. Хорошо. Но тогда и правила другие. Не только анекдоты. Истории. Воспоминания. Что угодно. Главное — рассмешить. — Я смотрю на Блэка. — Ты первый. Начинай. И, Блэк, постарайся не опозориться. При даме.

Она берёт одну бутылку со стола и с лёгкостью аврора открывает её без штопора. В комнате раздаётся лёгкий хлопок.

Блэк замирает. Смотрит на бутылку в её руке. На пробку, которая только что отлетела. На её лицо — спокойное, как будто она делала это сотню раз. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Ты... — он осекается. Смотрит на пробку. — Ты открыла огневиски без штопора. Аврорским приёмом. На моей бутылке. Я эту бутылку двадцать минут искал. В Хогсмиде. У контрабандистов. А ты... — он делает неопределённый жест рукой, — ...щёлк. И всё.

Люпин, не поднимая глаз от книги, произносит ровно:

— Сириус. Она аврор. Три года в Овраге. С Грюмом. Ты думал, она не умеет открывать бутылки?

Я смотрю на неё. Долго. Потом медленно подхожу к столу. Беру чашку. Протягиваю ей. Молча. Жду. Она наливает. Себе. Мне. Потом Блэку. Потом Люпину. Люпин качает головой — он не пьёт. Она ставит бутылку. Садится в кресло. Смотрит на Блэка.

Блэк смотрит на свою чашку, а потом делает глоток. Ставит. Откашливается.

— Ладно. — Он собирается. Серьёзнеет. Впервые за вечер. — Анекдот. Про гриффиндорца. Метлу. И хаггис. Значит, так. Гриффиндорец приходит в Хогсмид. Видит метлу. Красивую. Новую. «Метеор». Спрашивает у продавца: «Сколько?» Тот говорит: «Двадцать галлеонов». Гриффиндорец: «А если я хаггисом доплачу?» Продавец: «Хаггисом? Да я тебе её бесплатно отдам. Только убери его подальше».

Он замолкает. Смотрит на неё. Ждёт. Люпин тихо, почти беззвучно, фыркает. Но не смеётся. Просто фыркает. Я смотрю на Блэка. Потом на неё. Жду. Что она скажет?

— Смешнее в этой шутке была реакция Люпина. Может, отдать голос ему?

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё. Медленно. В его глазах — сначала недоверие, потом паника. Настоящая. Он открывает рот, закрывает, смотрит на Люпина. Люпин, который всё это время сидел с книгой, медленно поднимает взгляд. Смотрит на Блэка. Потом на неё. Потом снова на Блэка. И чуть заметно улыбается.

— Сириус. — Голос ровный, но в нём что-то есть. Что-то, что Блэк не слышал раньше. — Кажется, ты только что проиграл. Первый раунд. Не Кэтрин. Мне. При том, что я даже не участвовал.

На ее губах появляется улыбка.

Блэк смотрит на неё. На её улыбку. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. Он открывает рот, закрывает, откидывается в кресле, скрещивает руки, смотрит в потолок. Молчит. Долго. Потом тихо, почти жалобно, произносит:

— Я не понял. Что сейчас произошло? Я рассказал анекдот. Про гриффиндорца. Про метлу. Про хаггис. Это было смешно. — Он смотрит на неё. — Разве нет?

Люпин, не поднимая глаз от книги, произносит ровно:

— Сириус. Ты рассказал анекдот про свой собственный факультет. При декане Слизерина. При женщине, которая работала с Грюмом. При мне. И умудрился сделать так, что смешнее всего было моё лицо. Которое ты даже не видел.

Он переворачивает страницу. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Как будто он только что не выиграл раунд. Не участвуя.

— Один-ноль. — Пауза. — В пользу Люпина. Который не участвует. — Я смотрю на неё. — Ваш ход, Кэтрин. Кого вы отдадите голос? Люпину — за реакцию? Или Блэку — за попытку?

— Один-ноль-ноль. Следующей шутки ещё не было.

Блэк выпрямляется в кресле. Смотрит на неё. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он хлопает себя по колену. Один раз. Громко.

— Один-ноль-ноль! — Он произносит это с явным облегчением. — То есть никто не выиграл. Люпин не в счёт. Он не участвует. Я не проиграл. Это... это лучше, чем я думал.

Люпин переворачивает страницу. Не поднимая глаз.

— Сириус. Ты только что обрадовался тому, что не проиграл. При том, что даже не начал выигрывать. Это новый уровень. Даже для тебя.

Я смотрю на неё. Беру бутылку. Доливаю. Себе. Ей. Блэку. Люпину — который качает головой, но не убирает чашку. Я ставлю бутылку. Смотрю на Блэка.

— Ладно. Один-ноль-ноль. Твой ход. Второй анекдот. И, Блэк. — Я чуть склоняю голову. — На этот раз — не про гриффиндорцев. И не про хаггис. Иначе я сам начну рассказывать. А ты помнишь, что я умею.

Блэк откидывается в кресле. Скрещивает руки. Смотрит в потолок. Думает. По-настоящему думает. Впервые за вечер. Люпин переворачивает страницу. Я делаю глоток. Жду. Тишина. Только огонь потрескивает, да где-то далеко в замке — шаги. Ночь. Суббота. Все нормальные люди спят. А мы — четверо — сидим в подземельях. И ждём анекдот от Блэка.

Наконец он выпрямляется. Смотрит на неё и, с выражением человека, который только что придумал что-то гениальное, произносит:

— Значит, так. Слизеринец приходит в библиотеку. Подходит к мадам Пинс. И говорит: «Мне нужна книга». Она спрашивает: «Какая?» Он говорит: «Не знаю. Но она должна быть...» — пауза, — «...зелёная. И с ядом. На каждой странице. Чтобы читать было безопасно». Мадам Пинс смотрит на него. Долго. Потом говорит: «Мистер Малфой. Это называется „учебник зельеварения“. Идите к профессору Снейпу. Он вам выдаст. Лично. С автографом».

Он замолкает. Смотрит на неё. Потом на меня. Ждёт.

Люпин, не поднимая глаз от книги, произносит ровно:

— Сириус. Это не анекдот. Это описание моего вторника.

— Кажется, Римус выигрывает, даже не участвуя в битве, — Кэтрин смеется, но не с анекдота.

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё. Потом на меня. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он открывает рот, закрывает, откидывается в кресле, скрещивает руки, смотрит в потолок. Молчит. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Два-ноль-ноль. В пользу Люпина. Который не участвует. Который просто сидит. И читает. — Он смотрит на Люпина. — Римус. Ты понимаешь, что ты только что выиграл два раунда? Не сказав ни одного анекдота. Не сделав ничего. Просто... — он делает неопределённый жест, — ...существуя.

Люпин переворачивает страницу. Спокойно. Не поднимая глаз.

— Я не выигрывал. Я просто сидел. Это вы с Снейпом соревнуетесь. А я... — пауза, — ...читаю. И иногда комментирую. Если считаю нужным.

Я смотрю на Люпина. Долго.

— Люпин. — Голос ровный. Без эмоций. — Ты только что признался, что комментируешь. Если считаешь нужным. Значит, ты в игре. С самого начала. Просто... — пауза, — ...в другой роли. — Я смотрю на неё. — Кэтрин. Если он выиграет — дежурить будет он. Или мы. Или все. Это уже не важно. Важно другое. — Я смотрю на Люпина. — Ты играешь.

Она перестаёт смеяться, убирая слезинку с глаза.

— Продолжайте. Но поднимем до десяти побед, а то Римус выиграет, а вы так и не начнёте шутить.

Люпин поднимает взгляд от книги. Смотрит на неё. Долго. Потом медленно закрывает книгу. Кладёт её на колени. Смотрит на Блэка. И чуть заметно улыбается. Не широко. Уголком губ. Но улыбается.

— Десять, — повторяет он. — До десяти побед. Кэтрин, вы понимаете, что при таком темпе мы просидим здесь до утра? И что Блэк к третьему раунду начнёт рассказывать анекдоты про меня? Потому что про гриффиндорцев у него уже закончились.

Блэк оживляется.

— Эй! У меня есть про тебя! — Он смотрит на Люпина. — Хочешь?

Люпин поднимает руку. Останавливает его. Спокойно.

— Нет. Не хочу. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. Предлагаю компромисс. Не десять. Пять. И не только анекдоты. Истории. Воспоминания. Что угодно. Но не про гриффиндорцев. Не про хаггис. И не про меня. Иначе мы никогда не закончим. А мне завтра с утра на урок. К второкурсникам. Которые, в отличие от вас, не умеют пить огневиски. И не умеют шутить.

— Семь.

Блэк смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. И медленно кивает. Один раз. Коротко. Как будто она только что назвала число, которое он и сам хотел назвать. Но не решался.

— Семь, — повторяет он. — Семь побед. До утра. С огневиски. С Римусом. Который не участвует. Но выигрывает. Мне нравится. Это похоже на квиддич. Только без метлы. И без правил. И с зельеваром. Который... — он смотрит на меня, — ...обычно не пьёт. И не шутит. И вообще не должен здесь быть.

Люпин открывает книгу обратно. Находит страницу. Смотрит на Блэка поверх края.

— Сириус. Ты только что описал Снейпа. В трёх предложениях. И ни разу не соврал. Это рекорд. Даже для тебя.

Я беру бутылку. Доливаю. Смотрю на Блэка.

— Семь. Хорошо. Но тогда и ты, Люпин, играешь. По-настоящему. Не «просто сидишь». Не «просто читаешь». Играешь. Или уходишь. — Я смотрю на него. Долго. — Выбор твой.

— Продолжайте. Римус остаётся.

Люпин смотрит на неё. Долго. Потом медленно закрывает книгу. Кладёт её на стол. Рядом с чашкой. Смотрит на Блэка. Потом на меня. Потом снова на неё. И тихо, ровно, произносит:

— Хорошо. Остаюсь. Но, если я выиграю, дежурить будете вы оба. Вдвоём. Месяц. По очереди. И без жалоб.

Блэк фыркает.

— Римус. Ты только что согласился участвовать. И сразу начал ставить условия. Ты уверен, что ты не слизеринец?

Люпин не отвечает. Просто берёт чашку. Делает глоток. Ставит. Смотрит на меня. Ждёт.

Я откидываюсь в кресле. Скрещиваю руки. Смотрю на них. Потом на неё. Потом снова на них.

— Итак. Семь побед. Трое участников. Один приз. Блэк. Ты следующий. Второй раунд. И, если ты снова расскажешь анекдот про гриффиндорцев — я сам расскажу анекдот про тебя. При Кэтрин. При Люпине. И при огневиски. Которое ты, кстати, принёс.

— Давайте.

Блэк выпрямляется в кресле и медленно улыбается. Не нагло. Не широко. По-другому. Как будто она только что дала ему то, о чём он просил. Или не просил. Но хотел.

— Ладно. — Он собирается. Серьёзнеет. Впервые за вечер — по-настоящему. — Без гриффиндорцев. Без хаггиса. Без метлы. Значит, так. Слизерин. Первый курс. Зельеварение. Снейп вызывает студента к доске. Спрашивает: «Что будет, если смешать настойку полыни с корнем мандрагоры?» Студент думает. Долго. Потом говорит: «Сэр, я не знаю. Но, судя по вашему лицу, что-то очень плохое». Снейп смотрит на него. Долго. Потом говорит: «Садитесь. Два. И приходите после уроков. Мы это сварим. Вместе. Чтобы вы запомнили. Навсегда».

Он замолкает. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. Ждёт. Люпин, не поднимая глаз от чашки, произносит ровно:

— Сириус. Это не анекдот. Это протокол. Я видел это в прошлый вторник.

— Три-ноль-ноль. Римус даже не старается. — Кэтрин снова смеется. Снова не с шутки Блэка.

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на меня. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он открывает рот, закрывает, откидывается в кресле, скрещивает руки, смотрит в потолок. Молчит. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Три-ноль-ноль. В пользу Люпина. Который не рассказал ни одного анекдота. Который просто сидел. Читал. Комментировал. — Он смотрит на Люпина. — Римус. Ты понимаешь, что ты выиграл три раунда? Не сказав ни одной шутки. Не сделав ничего смешного. Просто... — он делает неопределённый жест, — ...существуя. Рядом. С нами.

— Продолжайте.

Блэк смотрит на Люпина. Долго. Потом на неё. Потом на меня. Потом снова на Люпина. И медленно в его глазах что-то меняется. Не азарт. Не паника. Что-то другое. Как будто он только что понял что-то. Что-то важное. Про Люпина. Про себя. Про всё это.

— Римус. — Голос ровный. Без шутки. — Ты сказал, что говоришь то, что думаешь. Если считаешь нужным. Значит, всё это время. Пока мы с Снейпом рассказывали анекдоты. Пока Кэтрин смеялась. Пока я позорился. Ты... — он делает неопределённый жест, — ...говорил то, что думал. И это было смешнее. Нас. Обоих. Вместе взятых.

Люпин поднимает взгляд от книги. Смотрит на Блэка. Долго. Потом тихо, ровно, произносит:

— Я не старался. Я просто был собой. В отличие от вас. Которые старались. Оба. Всё это время.

Я смотрю на Блэка.

— Твой ход. Четвёртый раунд. И, Блэк. На этот раз — не про слизеринцев. И не про меня. И не про Люпина. — Я смотрю на него. Долго. — Расскажи что-нибудь про себя. Что-нибудь настоящее. Что-нибудь, что ты никому не рассказывал.

Она устраивается поудобнее, ожидая.

Блэк смотрит на меня. Долго. Потом на неё. Потом на Люпина. Потом снова на меня. Медленно. В его глазах — что-то новое. Не азарт. Не шутка. Что-то, что он прячет. Всегда прячет. За наглостью. За громким голосом. За хлопками по плечу.

— Про себя, — повторяет он тихо. — Настоящее. Что-нибудь, что я никому не рассказывал. Ты уверен, Снейп? Потому что если я начну — обратно уже не будет. Ни шуток. Ни игры. Ни «раундов». Просто... — он делает неопределённый жест, — ...всё.

Блэк берёт свою чашку. Делает глоток. Долго смотрит в неё. Потом ставит. Выдыхает.

— Ладно. — Голос ровный. Без обычной наглости. — Когда я сидел в Азкабане... — пауза, — ...я не думал о мести. Не думал о Поттере. Не думал о Пите. Я думал о том, что не успел. Сказать. Сделать. Кому-то. Что-то. Важное. — Он смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. — Я не помню, что именно. Помню только, что это было важно. И что я не успел.

Он замолкает. Смотрит в чашку. Люпин не двигается. Я — тоже. Тишина. Только огонь.

— Мы собрались на вечер шуток, а не на вечер уныния. — Кэтрин подставляет кулак под голову, опираясь на подлокотник.

Блэк поднимает голову. Смотрит на неё. Секунду. Две. Потом медленно уголок его губ дёргается. Потом ещё раз. И — неожиданно даже для себя, наверное, — он начинает смеяться. Тихо. Хрипло. Не так, как обычно. Но по-настоящему. Он качает головой. Берёт чашку. Делает глоток. Ставит.

— Ты права. Совсем права. Мы тут собрались шутить. А я... — он делает неопределённый жест, — ...в Азкабан полез. Как будто это шутка. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. Ты только что остановила меня. На полпути. В яму. Спасибо. Серьёзно.

Люпин, который всё это время молчал, вдруг произносит — ровно, без эмоций:

— Сириус. Это был не анекдот. Это было... — пауза, — ...честно. И, если бы ты продолжил, я бы, наверное, выиграл четвёртый раунд. Не потому что смешно. Потому что по-настоящему. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. Вы только что спасли его от самого себя. И меня — от лишней победы. Которую я не хотел.

— Твой ход. Четвёртый раунд. Но на этот раз — шутка. Настоящая. И, Блэк. — Я чуть склоняю голову. — Постарайся не опозориться. При даме. Еще раз.

Блэк выпрямляется. Он собирается. По-настоящему. Встряхивает головой. Откидывается в кресле. Скрещивает руки. Думает. Долго. Потом медленно улыбается. Не нагло. Не широко. По-другому. Как будто только что придумал что-то. Что-то хорошее.

— Ладно. Шутка. Настоящая. Без гриффиндорцев. Без хаггиса. Без Азкабана. — Он смотрит на меня. — Снейп. Ты знаешь, почему зельевар никогда не опаздывает?

Люпин поднимает взгляд от чашки. Смотрит на Блэка. Потом на меня. Потом снова на Блэка. Молча. Ждёт.

Блэк продолжает, не дожидаясь ответа:

— Потому что если он опоздает — котёл обидится. А котёл — это единственное, что в этом замке боится его больше, чем студенты. И, в отличие от студентов, котёл не умеет врать. Если зельевар опоздает — котёл просто взорвётся. И все поймут, что даже котлы его не ждут.

Он замолкает. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. Ждёт. Люпин, не поднимая глаз, произносит ровно:

— Сириус. Это не шутка. Это факт. Я видел это в прошлый четверг.

— Если вы продолжите в том же духе, я начну снимать баллы за неудачные шутки. Со всех.

Блэк замирает. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он открывает рот, закрывает, смотрит на Люпина. Люпин медленно поднимает взгляд. Смотрит на Блэка. Потом на неё. Потом снова на Блэка. И чуть заметно улыбается. Не широко. Уголком губ. Но улыбается.

— Баллы, — повторяет Люпин ровно. — С преподавателей. За неудачные шутки. Кэтрин. Вы только что изобрели новую систему. В Хогвартсе. Которой не было триста лет. — Он смотрит на Блэка. — Сириус. Ты первый. Минус десять. С Гриффиндора. За котёл. И за то, что ты только что назвал Снейпа зельеваром. Который боится котлов. При Снейпе. Лично.

Блэк открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня. Я не двигаюсь. Просто смотрю на него. Долго. Молча. Так, как умею только я.

Люпин продолжает:

— Минус пять с Рейвенкло за то, что я это видел и не остановил. И минус пять с Хаффлпафка за то, что они вообще в этом участвуют. Хотя их здесь нет. Но справедливость — превыше всего.

— Четыре-ноль-ноль.

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом на Люпина. Потом снова на неё. Потом на меня. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он открывает рот, закрывает, откидывается в кресле, скрещивает руки, смотрит в потолок. Молчит. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Четыре-ноль-ноль. В пользу Люпина. Который только что снял баллы. С трёх факультетов. Одним абзацем. Не вставая с кресла. Не участвуя в игре. Не рассказывая анекдотов. — Он смотрит на Люпина. — Римус. Ты понимаешь, что ты только что сделал? Ты снял баллы с Рейвенкло. С Хаффлпака. Где ты вообще не работаешь. И с Гриффиндора. Который ты... — он осекается. Смотрит на неё. Потом снова на Люпина. — Это... это гениально. И ужасно. Одновременно.

— Я не выигрывал. Я просто комментировал. Справедливо. И снял баллы. Справедливо. Это разные вещи. Но результат один.

— Пятый раунд. И, Блэк. На этот раз — не про меня. Не про Люпина. Не про котлы. И не про баллы. — Я смотрю на него. Долго. — Расскажи что-нибудь про Кэтрин. Что-нибудь смешное. Что-нибудь, что ты заметил. Но о чём она не знает.

— Шути.

Блэк смотрит на меня. Долго. Потом на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё. Медленно — очень медленно — в его глазах загорается что-то. Не азарт. Не паника. Что-то другое. Как будто он только что получил задание, которое ждал весь вечер. Но не решался выполнить. Сам.

— Про Кэтрин, — повторяет он тихо. — Что-нибудь смешное. Что-нибудь, что я заметил. Но о чём она не знает. Ты уверен, Снейп? Потому что если я начну — обратно уже не будет. Ни игры. Ни раундов. Ни... — он делает неопределённый жест, — ...всего этого.

Люпин молча ждёт. Я — тоже. Она — смотрит на Блэка. Чуть наклонив голову. Как будто уже знает, что он скажет. Или не знает. Но готова. В любом случае — готова.

Блэк берёт чашку. Делает глоток. Ставит. Смотрит на неё. Долго. Потом ровно, без улыбки, произносит:

— Первый день. Когда ты вошла в Большой зал. В первый раз. Все смотрели. Я — тоже. Но не потому что ты новая. Не потому что женщина. Не потому что аврор. Ты вошла и посмотрела на Снейпа. Первым. Не на Дамблдора. Не на МакГонагалл. Не на меня. На него. — Он смотрит на меня. Потом снова на неё. — И он это видел. Я видел, что он видел. Он просто... — пауза, — ...сделал вид, что нет. Как всегда.

— Где смеяться?

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он открывает рот, закрывает, смотрит на Люпина. Люпин медленно поднимает взгляд. Смотрит на Блэка и чуть заметно улыбается. Не широко. Уголком губ. Но улыбается.

— Сириус. — Голос ровный. Без эмоций. — Ты только что рассказал не шутку. Ты рассказал правду. Которая тебе показалась смешной. Потому что ты думал, что это про них. А это — про тебя. Ты только что признался, что в первый день смотрел на Кэтрин. Как и все. Как и Снейп. Как и я. Но не смеялся. Потому что это было не смешно. Это было... — он подбирает слово, — ...начало.

— Четыре-ноль-ноль. В пользу Люпина. Опять. Который не участвует. Опять. — Я смотрю на неё. — Кэтрин. Ваш ход. Или мой. Или мы заканчиваем. Потому что Блэк, кажется, забыл, что мы здесь шутим. А не... — я делаю неопределённый жест, — ...вспоминаем первый день. Который никто из нас не забыл.

— Продолжайте. Повышаю ставки. Победителя я поцелую. В щёку.

Блэк замирает. Смотрит на неё. Долго. Медленно — очень медленно — до него доходит. Он ставит чашку на стол. Ровно. Аккуратно. Как будто она вдруг стала хрупкой. Потом откидывается в кресле. Скрещивает руки. Смотрит в потолок. Молчит. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— В щёку. Победителя. Который выиграет. В этой игре. Которую мы... — он делает неопределённый жест, — ...придумали. Семь раундов. Огневиски. Подземелья. Ночь. — Он смотрит на неё. Потом на меня. Потом на Люпина. — Римус. Ты понимаешь, что теперь мы все обязаны выиграть? Просто чтобы... — он осекается. Смотрит на неё. Потом снова на Люпина. — ...просто чтобы не проиграть.

Люпин тихо, ровно, произносит:

— Я в этом не участвую. Но, если выиграю — поцелуй в щёку. Если проиграю — дежурство. — Он смотрит на неё чуть пристальнее. — Кэтрин. Вы только что сделали игру... — он подбирает слово, — ...интереснее. Для всех. Кроме меня. Я, как всегда, вне.

Я без эмоций, произношу:

— Пятый раунд. Блэк. Ты проиграл четыре. Люпин выиграл четыре. Не участвуя. Я — ноль. Пока. — Я смотрю на Блэка. — Твой ход. И, Блэк. — Я чуть склоняю голову. — Если ты снова расскажешь не шутку, а правду — я сам расскажу шутку. Про тебя. При Кэтрин. При Люпине. И при огневиски. Которое ты, кстати, принёс.

— Шутите уже.

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. Он открывает рот, закрывает, смотрит в чашку. Потом — неожиданно даже для себя, наверное, — начинает смеяться. Тихо. Хрипло. Он качает головой. Берёт чашку. Делает глоток. Ставит.

— Ладно. Шутка. Настоящая. Про Снейпа. Про меня. Про всё это. — Он смотрит на меня. — Значит, так. Снейп умирает. Попадает в загробный мир. Видит — там Люпин. Стоит. С чашкой чая. Снейп спрашивает: «Люпин, что ты здесь делаешь?» Люпин говорит: «Жду Блэка». Снейп: «А я?» Люпин: «А ты — по расписанию. Через сорок лет. И, судя по тому, как ты себя вёл, — с полным отчётом. В трёх экземплярах».

Люпин, не поднимая глаз от чашки, произносит ровно:

— Сириус. Это не шутка. Это пророчество. И, судя по всему, точное.

Она лишь тяжело вздыхает, явно заскучав.

Блэк замечает её вздох. Замолкает на полуслове, а потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Ей скучно. Мы тут. Четверо. Ночь. Огневиски. Подземелья. Соревнование. Приз. Поцелуй. А ей — скучно. — Он смотрит на неё. Потом на меня. Потом на Люпина. — Римус. Ты понимаешь, что мы только что проиграли? Не раунд. Всё. Всё сразу. Потому что она скучает. А мы... — он делает неопределённый жест, — ...мы стараемся.

— Сириус. Она права. Мы скучные. Все трое. Мы сидим в подземельях. Пьём огневиски. Рассказываем анекдоты. Про котлы. Про гриффиндорцев. Про загробный мир. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. Простите. Мы действительно скучные. Даже я. Хотя я не участвую.

Я смотрю на них. Смотрю на неё. Взгляд ровный. Без эмоций. Но что-то в нём есть. Что-то, что я не показываю. Не хочу. Но, кажется, показываю.

— Ладно. Хотите шутку? Пожалуйста. — Люпин наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. Смотрит на Блэка. — Сириус. Помнишь, как ты в шестом классе решил впечатлить девочку из Рейвенкло и вызвал Патронуса прямо в Большом зале? Во время завтрака.

Блэк стонет и сползает в кресле.

— Римус. Не надо.

Люпин не слушает.

— Ты так старался, что Патронус получился размером с ладонь. И вместо собаки — я до сих пор не знаю, что это было. То ли крыса, то ли кролик. Ты сам не понял. Девочка сказала: «Ой, какой милый хомячок». А ты сказал: «Это волк». Она сказала: «Похож». Ты сказал: «Это благородный волк». Она сказала: «Он пищит». — Люпин делает паузу. Смотрит на Блэка. — Ты потом неделю не мог смотреть ей в глаза. И месяц — на Патронуса.

Блэк закрывает лицо руками.

— Я был молод. Я был глуп. Я был... — он выглядывает из-за пальцев, — ...влюблён. Это не считается.

Люпин откидывается обратно. Берёт чашку. Делает глоток. Смотрит на неё.

— Вот. Настоящая шутка. Из жизни. Про Блэка. За счёт Блэка. Без котлов. Без гриффиндорцев. Без загробного мира.

Теперь моя очередь. Я ставлю чашку. Медленно. Смотрю на Блэка. Он уже понял, что сейчас будет, и смотрит на меня с ужасом.

— Блэк. Ты помнишь, как в прошлом году пытался научить Филча пользоваться летучим порошком? Ты сказал ему: «Просто брось и скажи „Министерство магии“». Он бросил. Сказал. И оказался в женской раздевалке Хогсмида. Во время матча. С метлой. В халате.

Блэк вскакивает.

— Это был несчастный случай!

— Филч до сих пор ходит к психологу. — Я отпиваю огневиски. Спокойно. Как будто читаю лекцию. — А ты получил выговор. Который, кстати, до сих пор висит в твоём личном деле. Я проверял. Вчера.

— Пять-один-ноль.

Блэк падает обратно в кресло. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Она считает вслух — «пять-один-ноль». Он хмурится. Считает на пальцах. Потом на лице у него что-то проясняется — медленно, как рассвет над Хогсмидом.

— Пять — это Римус. Один — это Снейп. — Он тычет пальцем в меня. — Ты только что получил свой первый балл. За Филча. В женской раздевалке. — Он смотрит на Люпина. — А я — ноль. Опять. Потому что оба анекдота были про меня. И оба — правда.

Люпин допивает. Ставит чашку. Смотрит на Блэка с сочувствием, которое можно принять за издевательство, если не знать Люпина слишком хорошо.

— Сириус. Ты сам виноват. Ты прожил достаточно долго и достаточно глупо, чтобы стать ходячей коллекцией анекдотов. Мы просто её озвучиваем.

Я встаю. Подхожу к полке. Беру вторую бутылку — початую, из прошлого года. Ставлю на стол. Смотрю на Блэка. Он всё ещё сидит с видом человека, у которого отняли последнюю надежду.

— У тебя есть шанс. — Я сажусь. Скрещиваю руки. — Шестой раунд. Расскажи что-нибудь про Люпина. Настоящее. Смешное. И не про книги. Иначе счёт станет шесть-один-ноль, и ты уйдёшь отсюда с позором.

Блэк оживает. Медленно. Как человек, которому предложили реванш на поле, где он проигрывал весь матч. Он смотрит на Люпина. Люпин смотрит на него в ответ. Спокойно. Почти ласково.

— Римус. — Блэк выпрямляется. Улыбается по-настоящему. Впервые за вечер. — Помнишь, как ты в прошлом году пытался научить Кэтрин... то есть, мисс Джонс... варить зелье от бессонницы. И перепутал настойку валерианы с настойкой пассифлоры. И весь кабинет заснул. Включая тебя. Включая котёл. Даже огонь под котлом заснул. Филч нашёл вас через три часа. Все храпели. Ты — сидя. С книгой на лице.

— Сириус, я начинаю в тебе сомневаться. Меня не было в прошлом году.

Блэк застывает с открытым ртом. Люпин издаёт звук — короткий, негромкий, похожий на кашель, но на самом деле это смех, который он пытается задавить чашкой. Чашка пустая, поэтому не помогает. Я не смеюсь. Но перо, которое я вертел в пальцах, замирает. Потому что она права. Тебя не было в прошлом году. Тебя вообще не было в этом замке до этой осени.

Блэк закрывает рот. Открывает. Смотрит на Люпина. Люпин смотрит в стол. Смотрит на меня. Я смотрю на Блэка.

— Сириус. — Я произношу это ровно, без интонации. — Ты только что рассказал анекдот про событие, которого не было. С участием человека, которого здесь не было. В замке, где я лично знаю всё, что происходит. Это даже не вранье. Это... творчество. Но не шутка.

Люпин наконец перестаёт давиться смехом. Вытирает глаза. Смотрит на Блэка. В его взгляде — что-то новое. Что-то вроде сочувствия.

— Сириус. Ты только что проиграл раунд, не начав его. — Он поворачивается к ней. — Кэтрин, я так понимаю, счёт прежний. Пять-один-ноль. Или вы засчитаете ему попытку?

Блэк смотрит на неё с надеждой. Настоящей. Как первокурсник, который не знает ответа, но очень хочет, чтобы его не вызывали к доске.

— Могу из жалости накинуть балл. Столько попыток и ни одной удачной. Пять-один-один.

Блэк выпрямляется так резко, что чашка на столе звякает. Он смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. И медленно на его лице расцветает улыбка. Не наглая. Не самодовольная. Искренняя. Как у человека, который только что получил подарок, которого не заслужил, и прекрасно это понимает.

— Из жалости, — повторяет он. — Мне накинули балл. Из жалости. За вранье про событие, которого не было. — Он берёт чашку. Поднимает её. — Кэтрин. Я принимаю. И я это запомню. Не как позор. Как урок. — Он отпивает. Ставит чашку. — Никогда не врать про то, чего не было. Врать надо про то, что было. Но так, чтобы никто не доказал.

Люпин качает головой.

— Сириус. Ты только что сформулировал свою жизненную философию. За пять секунд. При трёх свидетелях. — Он смотрит на неё. — Кэтрин, вы уверены, что хотите давать ему баллы? Он их тратит на саморазоблачение.

Я отставляю перо. В комнате тепло от камина, огневиски в чашках уже не обжигает, а греет — ровно, по-домашнему. Ночь давно перевалила за середину, но никто не смотрит на часы.

— Шестой раунд. — Я произношу это негромко, но в комнате становится тише. — Блэк, ты отыграл один балл. У Люпина пять. У меня один. Но игра идёт не до счёта. Она идёт до семи. А семи нет ни у кого. Значит, продолжаем. — Я смотрю на Люпина. — Твой ход. Расскажи что-нибудь про меня. Настоящее. Смешное. И, Люпин. — Я чуть наклоняю голову. — Без книг. Без чая. Без «я просто сидел и комментировал». Что-нибудь, что я сам забыл.

— Шутите.

Люпин откидывается в кресле. Впервые за вечер — не тянется к книге, не ищет чашку, не смотрит на часы. Просто сидит. Смотрит на меня. Долго. Так, как смотрят на человека, с которым прожили бок о бок много лет и знают о нём то, чего он сам предпочёл бы не помнить.

— Хорошо. — Он говорит спокойно, без подготовки. — Снейп. Первый курс. Зельеварение. Ты варил зелье от простуды. По инструкции. Всё точно. По граммам. По секундам. И в конце, когда оставалось добавить последний ингредиент, ты посмотрел в котёл и сказал: «Недостаточно». Добавил ещё щепоть. Потом ещё. Потом ещё. Зелье стало фиолетовым. Потом зелёным. Потом взорвалось. Тебя отнесло к стене. Ты сидел там, в фиолетовой мантии, и говорил: «Я знал. Я просто проверял».

Блэк фыркает. Я смотрю на Люпина. Внутри что-то дёргается — не смех, нет. Что-то другое. Я действительно забыл это. Совсем. А он помнит.

— Я потом три дня отмывал потолок, — произношу я ровно. — И месяц не мог смотреть на фиолетовый цвет.

Люпин кивает. Берёт чашку. Делает глоток.

— Вот. Настоящее. Из жизни. Про тебя. За счёт тебя. — Он смотрит на неё. — Кэтрин, если этого мало — у меня есть ещё. Про то, как он пытался вырастить мандрагору в шкафу. И про то, как он в пятом классе сказал МакГонагалл, что трансфигурация — «непрофессиональная дисциплина». Но, думаю, одного хватит.

— Продолжай.

Люпин смотрит на меня. Долго. Я вижу, как он решает — сказать или нет. И, судя по тому, как он чуть поджимает губы, решает всё-таки сказать.

— Пятый курс. — Голос ровный, но в нём проскальзывает что-то — не насмешка, скорее тщательно спрятанное удовольствие. — Снейп решил, что трансфигурация — это «непрофессиональная дисциплина». И сказал об этом МакГонагалл. Прямо на уроке. При всём классе. МакГонагалл посмотрела на него. Долго. Потом сказала: «Мистер Снейп, если это непрофессиональная дисциплина, почему вы не можете превратить свою мантию в мантию?» Он попробовал. Мантия стала серой. Потом зелёной. Потом начала дымиться. Потом МакГонагалл сказала: «Достаточно. Садитесь. Пять баллов с Слизерина. За смелость. И ещё пять — за то, что вы признали, что не можете».

Блэк уже не сдерживается — хохочет в голос, запрокинув голову. Я смотрю на Люпина. Медленно. Внутри что-то холодное и острое — но не злость. Что-то ближе к тому, что бывает, когда тебя видят насквозь. Он видел. Всё. Всегда. Просто молчал.

— Я помню, — произношу я ровно. — Мантия дымилась. Потолок тоже. МакГонагалл потом неделю со мной не разговаривала.

Я беру бутылку. Доливаю себе. Потом Блэку — он уже протянул чашку, не дожидаясь. Потом ей. Потом — неожиданно даже для себя — Люпину. Он смотрит на чашку. Потом на меня. Но не убирает.

— Счёт, — напоминает Люпин. — Пять-один-один. Или вы засчитаете мне этот раунд?

Блэк, всё ещё вытирая глаза, машет рукой.

— Засчитывай. Засчитывай. Он заслужил. Я даже не знал про мантию. А он знал. Всё время знал. И молчал. Это... — он смотрит на Люпина с искренним, почти детским восхищением, — ...это по-настоящему страшно.

— История хорошая, но недостаточно для балла. Шутки про Сириуса лучше заходят.

Люпин отставляет чашку. Смотрит на неё. В его взгляде — ни обиды, ни разочарования. Он вообще не выглядит как человек, которому отказали в балле. Скорее как шахматист, которому сказали, что ход был красивым, но не выигрышным. Он кивает — медленно, серьёзно, как будто принимает к сведению.

— Про Сириуса, значит. — Он поворачивает голову. Блэк уже насторожился — сидит прямо, смотрит на Люпина, как кролик на удава. Люпин выдерживает паузу, ровно такую, чтобы Блэк успел понервничать. — Сириус. Второй курс. Урок зельеварения. Мы с Сириусом сидели за одним столом. Он решил сварить зелье от похмелья. Заранее. На всякий случай. Сварил. Попробовал. Похмелья у него не было. А вот цвет языка стал изумрудным. На три дня. И прошёл только после того, как Снейп дал ему антидот. При условии, что Сириус извинится перед котлом. Лично.

Блэк открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня.

— Я это помню. Котёл. Я перед ним извинялся. Вслух. Сказал: «Прости, я больше не буду». — Он смотрит на Люпина. — Откуда ты знаешь? Ты там не был!

Люпин пожимает плечами.

— Я был. Я сидел рядом. Ты просто не помнишь, потому что у тебя язык был зелёный, а гордость — ещё зелёнее.

Я ставлю чашку. Смотрю на Люпина. Потом на Блэка. Потом на неё.

— Засчитываю, — произношу я ровно. — Не за историю. За факт. Он действительно извинялся перед котлом. Я это видел. Лично. Пять-два-один.

— Вы под шумок решили добавить балл себе, Северус?

Я поднимаю на неё глаза. Впервые за весь вечер — медленно, без всякой спешки. Она смотрит на меня с лёгкой усмешкой, наклонив голову набок. И в этой усмешке нет ничего обидного. Она просто заметила. Поймала. Как аврор, который видит, где именно преступник оставил след.

Я ставлю чашку на стол. Не отвожу взгляда.

— Нет. Я не добавлял себе балл. Я подтвердил факт. Разница есть. — Я чуть склоняю голову в ответ на её наклон. — Но вы правы в другом. Я действительно в игре. Давно. Просто до этого момента не рассказывал ничего. Ни про кого. — Я смотрю на Люпина. Потом на Блэка. Потом снова на неё. — И, если вы хотите, чтобы я заработал балл честно — я расскажу. Прямо сейчас. Про Блэка. Такого, чего Люпин не знает.

— Рассказывайте. Счёт по-прежнему пять-один-один.

Я откидываюсь в кресле. Смотрю на Блэка. Он уже напрягся — вжался в кресло, как будто это может его спасти. Люпин рядом делает вид, что ему безразлично, но книга у него в руках давно закрыта и лежит на коленях корешком вверх.

— Это было лет восемь назад. — Я говорю спокойно, размеренно, как на лекции. — Блэк тогда только вернулся из очередной вылазки. Пришёл в Хогсмид. Зашёл в «Три метлы». Сел за стойку. Заказал огневиски. И просидел там четыре часа. Молча. Ни с кем не заговорил. Ничего не сказал. Розмерта потом рассказывала, что он смотрел в стену и иногда кивал сам себе.

Блэк медленно поворачивает голову ко мне. Улыбка сползает с его лица.

— Откуда ты...

— Через неделю, — продолжаю я, не давая ему договорить, — он пришёл в замок. Нашёл меня. В коридоре. И сказал одну фразу. Я её запомнил. Дословно. — Я выдерживаю паузу. В комнате тихо. Даже огонь в камине потрескивает как-то осторожнее. — «Снейп. Ты единственный, кто не будет делать вид, что всё в порядке. Скажи мне, что всё не в порядке».

Я замолкаю. Смотрю на Блэка. Он смотрит в пол. Потом на Люпина. Люпин смотрит на него. Молча. Долго. Как будто вспоминает что-то. Или узнаёт впервые.

— Я сказал ему тогда, что всё не в порядке. — Я беру чашку. Делаю глоток. — Он кивнул. И ушёл. Больше мы к этому не возвращались. До сегодняшнего вечера.

— Это не похоже на шутку.

Люпин откладывает книгу в сторону — окончательно, без возврата. Смотрит на меня. Потом на Блэка, который всё ещё изучает пол. Потом снова на меня. В его взгляде нет ни смеха, ни иронии. Что-то другое. Что-то, что бывает у людей, которые слишком долго знают друг друга и слишком редко говорят об этом вслух.

— Кэтрин права, — произносит он тихо. — Это не шутка. — Пауза. — Но ты не соврал. Ни в одном слове. Я помню ту неделю. Сириус действительно пропал на четыре дня. А потом ходил по замку так, будто что-то потерял и не знал что. — Он смотрит на Блэка. — Ты никогда не рассказывал, куда ходил. Ни мне. Ни Джеймсу. Никому.

Блэк поднимает голову. В его глазах — что-то новое. Не паника, не злость. Скорее удивление. Как будто он сам не ожидал, что кто-то помнит. Или что кто-то вообще заметил.

— Я не думал, что ты видел, — говорит он мне. — Тогда. В коридоре. Я думал, ты просто прошёл мимо. Как всегда.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Долго. Потом отставляю чашку и поворачиваюсь к ней.

— Это был не анекдот. — Голос ровный. — И я понимаю, что он не считается. Но я не буду превращать это в шутку. Даже ради балла. — Пауза. — Если хотите, я расскажу что-нибудь другое. Про него же. Смешное. Настоящее. Но не это.

Блэк встряхивается первым. Он делает это по-своему — резко, шумно, как будто сбрасывает с себя что-то тяжёлое. Хлопает ладонями по коленям. Выпрямляется. Смотрит на Люпина. Потом на меня. Потом на неё. И улыбается. Широко. Нагло. Как всегда.

— Ладно. Хватит. Я понял. — Он тычет пальцем в Люпина. — Ты — сентиментальный оборотень. Ты, — палец в мою сторону, — мрачный зельевар с тайным сердцем. А я, — он прижимает руку к груди, — единственный нормальный человек за этим столом. И поэтому я расскажу вам шутку. Про Снейпа. Настоящую. Смешную. Без Азкабана. Без мантий. Без зелёных языков.

Он наклоняется вперёд. Понижает голос — так, чтобы мы все наклонились следом. Даже Люпин. Даже я. Не потому что интересно. Просто рефлекс.

— Снейп. Прошлый Хэллоуин. Праздник. Тыквы. Костюмы. Ты весь вечер просидел в подземельях. Один. Никто тебя не видел. — Он делает паузу, чтобы все успели представить. — А утром Филч нашёл в твоём кабинете тыкву. Огромную. На стуле. С твоей мантией. И запиской: «Северус, ты забыл надеть костюм. Я надел за тебя. — Д.»

Люпин издаёт короткий смешок — неожиданно для себя, судя по лицу. Я смотрю на Блэка. Он сияет. Как будто только что поймал снитч.

— Ты весь день потом ходил и проверял, не видел ли кто. — Блэк уже не сдерживается. — А тыква до сих пор в кладовке. Филч говорит, она разговаривает по ночам.

Я не смеюсь. Но перо, которое я вертел в руках, наконец замирает. Я кладу его на стол. Смотрю на Блэка.

— Ты был там. — Не вопрос. — Ты помогал Дамблдору. Признайся.

Блэк поднимает руки.

— Я не помогал. Я только смотрел. И смеялся. Со стороны. Очень тихо.

— Дамблдора здесь нет, так что я не могу начислять ему балл.

Люпин откидывается в кресле. Смотрит на неё с искренним, почти профессиональным одобрением — как человек, который всю жизнь играет по правилам и наконец встретил кого-то, кто играет по ним ещё строже.

— Значит, история про тыкву не считается. — Он поворачивается к Блэку. — Сириус. Ты потратил единственный нормальный анекдот на человека, которого здесь нет. Гениально. Даже для тебя.

Блэк вскидывает руки.

— Я не знал, что Дамблдор не в счёте! — Он смотрит на меня, ища поддержки. Не находит. Смотрит на неё. — Кэтрин. Ну хоть полбалла. За тыкву. Она до сих пор в кладовке. Она реальная. Она существует. В отличие от моего прошлого анекдота.

Я беру бутылку. Доливаю себе. Потом Блэку — он подставляет чашку так быстро, что почти проливает. Потом ей. Люпин качает головой, но чашку не убирает, и я наливаю ему тоже, ровно до половины, как он любит.

— Полбалла, — произношу я ровно, ставя бутылку. — За существование тыквы. Документально подтверждённое. Филчем. — Я смотрю на неё. — Решать вам.

— Пять-один-полтора.

Блэк вскакивает так резко, что кресло отъезжает назад с неприятным скрипом по каменному полу. Он смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. И тычет пальцем в воздух, как будто наконец нашёл ответ на вопрос, который мучил его весь вечер.

— Полтора! У меня полтора! — Он поворачивается к Люпину. — Слышал? Пять-один-полтора. Я обогнал Снейпа. На полбалла. Впервые за всю историю наших отношений.

Люпин смотрит на него. Потом на свою чашку. Потом снова на него. И очень медленно, очень серьёзно произносит:

— Сириус. Ты обогнал Снейпа на полбалла за тыкву. Которая ему не принадлежит. И которую он не видел. Это, наверное, самое точное описание твоей жизни, которое я слышал.

Блэк садится обратно. Но не обижается. Он сияет. Как будто только что получил Орден Мерлина первой степени. Я смотрю на него. Потом на Люпина. Потом на неё. И впервые за вечер позволяю себе то, чего не позволял раньше. Я улыбаюсь. Едва. Уголком губ. Но улыбаюсь. И, судя по тому, как Люпин чуть приподнимает бровь, он это видит. Он всегда видит.

— Шестой раунд, — напоминаю я. — Пять-один-полтора. — Я смотрю на Люпина. — Твой ход.

— Шутки в студию.

Люпин не тянется к книге. Не отпивает чай. Просто сидит, смотрит на Блэка — и в его глазах что-то появляется. Что-то, чего я у него давно не видел. Азарт. Настоящий.

— Хорошо. — Он говорит спокойно, но с той внутренней собранностью, которая бывает перед прыжком. — Сириус. Ты помнишь, как в прошлом году пытался научить Филча пользоваться летучим порошком?

Блэк вскидывается.

— Это было! Мы уже рассказывали!

— Вы рассказывали, как он оказался в женской раздевалке. — Люпин чуть наклоняет голову. — А я расскажу, что было потом. Филч вернулся. Через камин. В Большой зал. Прямо во время ужина. В халате. С метлой. И сказал: «Мистер Блэк, я вас найду». — Он выдерживает паузу ровно такую, чтобы все успели представить. — Ты три дня ночевал у меня. В кабинете. На кушетке. Потому что боялся возвращаться в свою башню. И всё это время говорил, что «просто зашёл в гости».

Блэк открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня. Я не помогаю.

— Ты спал на его кушетке? — Я произношу это ровно, но в комнате становится тихо. — Три дня. В его кабинете. И никто не знал?

Люпин пожимает плечами.

— Знал только я. И Филч. И теперь — вы. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. Это считается? Или тоже полбалла?

— Хорошо, полбалла за дополнение к шутке. Пять-с-половиной — один — полтора.

Блэк распахивает рот, но не для того, чтобы возразить. Он смотрит на неё так, как смотрят на человека, который только что подарил нечто неожиданное — не балл, а что-то другое. Люпин принимает это спокойно, как принимает всё в жизни — с лёгким кивком и без лишних слов. Я отставляю чашку.

— Пять с половиной. Один. Полтора. — Я произношу это медленно, как будто пробую счёт на вкус. — До семи. У Люпина больше всех. У Блэка — меньше всех. У меня — один. И если я не начну шутить всерьёз, я проиграю. — Я смотрю на Блэка. — Сириус. Расскажи что-нибудь про меня. Настоящее. Смешное. Такое, чего Люпин не знает. — Пауза. — Если сможешь.

Блэк встряхивается — как собака после воды. Отставляет чашку. Смотрит на меня. Потом на Люпина. Потом на неё. И начинает — без разгона.

— Снейп. Первый год работы. Ты решил произвести впечатление на Дамблдора. Сварил зелье удачи. Прямо в день педсовета. Выпил. Пошёл. И на совете сказал всё, что думаешь. Всем. По очереди. МакГонагалл — что трансфигурация скучна. Флитвику — что заклинания для детей. Хагриду — что его чай хуже, чем у Филча. Дамблдору — что борода слишком длинная для человека, который лезет не в свои дела. — Он выдерживает паузу. — Потом зелье кончилось. И ты три дня извинялся. Лично. Перед каждым. Хагрид до сих пор хранит твою записку.

Люпин фыркает. Я смотрю на Блэка. Внутри что-то дёргается — я помню эту записку. Помню, как писал её. Помню, как Хагрид потом полгода здоровался со мной за руку, каждый раз.

— Это считается, — говорю я ровно. — Я поворачиваюсь к Люпину. — Твой ход. И, Люпин, не тяни.

— Пять-с-половиной — один — два с половиной.

Блэк вскидывает кулак в воздух — коротко, по-мальчишески, как на поле после забитого гола. Люпин наблюдает за этим с выражением человека, который давно перестал удивляться, но всё ещё не перестал получать удовольствие. Я откидываюсь в кресле. Счёт выравнивается — медленно, но верно. Люпин впереди, но уже не так далеко.

— Люпин. — Блэк тычет в него чашкой, расплёскивая огневиски на колени. — Твой ход. И не говори, что ты «просто сидел». Ты не просто сидел. Ты выигрывал. Молча. Как всегда. — Он вытирает колено рукавом. — Расскажи что-нибудь про Снейпа. Такое, чего я не знаю. Если сможешь.

Люпин начинает без предисловий, ровно, как будто читает список ингредиентов.

— Снейп. Второй год работы. Он завёл привычку проверять подземелья по ночам. Один. Без палочки. Просто ходил. Смотрел. Однажды нашёл в коридоре первокурсника. Гриффиндорца. Мальчик плакал. Заблудился. Снейп не стал его ругать. Не отвёл к декану. Не снял баллы. Он просто сказал: «Иди за мной». И проводил до башни. Молча. Всю дорогу. А утром мальчик рассказал об этом всему факультету. И с тех пор гриффиндорцы здороваются с ним в коридорах. Все. Даже те, кто его боится.

Я смотрю на Люпина. Внутри что-то сжимается — я помню этого мальчика. Не помню лица. Но помню, как он шмыгал носом. И как я шёл впереди и не оборачивался, потому что не знал, что сказать.

— Это не шутка, — произношу я ровно. — Это... — я не заканчиваю.

Люпин кивает.

— Не шутка. Но правда. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. Решать вам.

— Не шутка.

Люпин принимает это без единого движения — просто чуть склоняет голову, как человек, который привык, что его истории не всегда засчитывают. Блэк смотрит на него с неожиданным сочувствием, но быстро отвлекается — он уже придумал что-то новое. Он наклоняется вперёд, ставит локти на колени и смотрит на меня так, как смотрят перед решающим ударом.

— Ладно. Раз истории не считаются — вот тебе шутка. Короткая. Настоящая. Про тебя и про то, как ты однажды пытался быть вежливым. — Пауза. — Ты пришёл на педсовет. Раньше всех. Сел. Достал пергаменты. И когда вошла МакГонагалл, ты встал. Просто встал. Из вежливости. Она посмотрела на тебя. Долго. Потом сказала: «Северус, вы не на приёме у министра. Сядьте». И ты сел. И весь совет просидел красный. Как варёный рак. — Он выдерживает паузу ровно такую, чтобы все успели представить. — МакГонагалл потом спрашивала, не заболел ли ты.

Люпин отворачивается к камину, но плечи у него дрожат. Я смотрю на Блэка. Внутри — не злость. Что-то другое. Я действительно помню тот совет. И как МакГонагалл смотрела на меня. И как я потом весь день не мог смотреть ей в глаза.

— Это считается, — произношу я сухо. — Я поворачиваюсь к Люпину. — Твой ход.

— Пять с половиной — один — три с половиной.

Блэк вскакивает и, не удержавшись, отвешивает шутовской поклон — Люпину, ей, камину. Огневиски в его чашке плещется через край, но он не замечает. Люпин смотрит на него с видом человека, который давно смирился с тем, что его друг — стихийное бедствие. Я ставлю пустую чашку на стол. Медленно. Смотрю на Люпина.

— Твой ход, — напоминаю я. — Пять с половиной. Один. Три с половиной. Если ты выиграешь — дежурить нам. Если Блэк догонит — дежурить тебе. Если я — дежурить вам обоим. — Пауза. — Время работает против тебя, Люпин. Ты впереди, но не намного.

Люпин берёт чашку. Долго смотрит в неё. Потом на Блэка. Потом на меня. Потом на неё. И начинает — без улыбки, но с той тихой уверенностью, которая всегда означала, что он достаёт козырь.

— Сириус. Ты помнишь, как в прошлом году решил научить Снейпа играть в покер. Ты сказал, что он слишком серьёзен. Что ему нужно расслабиться. Ты принёс карты. Ты сел напротив. Ты сдал. — Он делает паузу. — И через двадцать минут проиграл ему всё, что было в карманах. Плюс мантию. Плюс метлу. Плюс своё место в очереди на дежурство. Снейп даже не улыбнулся. Он просто сказал: «Ещё раз?» И ты сказал: «Нет». И ушёл. В одной рубашке. По подземельям. Ночью.

Блэк открывает рот. Закрывает. Смотрит на меня с ужасом.

— Мы договорились, что ты это никому не расскажешь! — Он поворачивается к Люпину. — Я тебе рассказал это по секрету! Под большим секретом! В тайне!

Люпин пожимает плечами.

— Ты не просил хранить это от Снейпа. Только от остальных. — Пауза. — А Снейп был там. Лично.

— Шесть с половиной — один — три с половиной.

Блэк оседает в кресло. Медленно, как человек, который только что увидел, как его последняя надежда улетает в каминную трубу. Он смотрит на Люпина. Потом на меня. Потом на неё. И неожиданно для всех, включая себя, начинает смеяться. Тихо. Хрипло. По-настоящему. Он вытирает глаза тыльной стороной руки.

— Шесть с половиной. — Он качает головой. — Ты выигрываешь, Римус. Опять. Молча. Как всегда. Я даже не понимаю, как ты это делаешь.

Люпин отставляет чашку. Смотрит на него. Потом на меня. Потом на неё. В его глазах — что-то тёплое и немного усталое, как будто он только что пробежал длинную дистанцию и наконец позволил себе остановиться.

— Я не выигрываю. Я просто говорю то, что помню. Разница в том, что я помню всё. А вы — только то, что было смешно.

Я беру бутылку. Доливаю себе. Потом Блэку — он подставляет чашку рефлекторно, даже не глядя. Потом ей. Люпин качает головой, но чашку не убирает, и я наливаю ему тоже — ровно на палец, как он любит. Я ставлю бутылку на стол. Смотрю на Люпина. Долго. Потом на Блэка. Потом на неё.

— Остался один раунд, — произношу я ровно. — Если Люпин возьмёт его — победа его. Если Блэк — он догонит. Если я — ничья. — Кэтрин. Ваш ход. Кто рассказывает?

— Северус.

Моё имя в её устах — второй раз за вечер. Смотрит. Ждёт. Блэк выпрямляется, потому что понял — сейчас будет что-то. Люпин просто откидывается в кресле, складывает руки на коленях и смотрит на меня так, как смотрят на человека, которого давно знают и которому наконец дали слово.

Я ставлю чашку. Не спешу. В комнате тихо — огонь в камине почти погас, только угли тлеют. Я смотрю на неё. Потом на них. Потом снова на неё.

— Хорошо. — Я говорю ровно, без разгона. — Это было в прошлом году. За месяц до вашего приезда. Я возвращался из Хогсмида. Ночью. Один. — Пауза. — На дороге я увидел собаку. Большую. Чёрную. Она сидела у обочины и не двигалась. Я подошёл. Она не убежала. Я присел. Она посмотрела на меня. Долго. — Я делаю паузу, ровно такую, чтобы они успели представить. — И тогда я сказал ей: «Ты, наверное, тоже не спишь по ночам». Она вздохнула. По-настоящему. Как человек. И положила голову мне на колено. Я просидел с ней час. На дороге. В темноте. Никому не сказал. — Я смотрю на Блэка. — А через неделю узнал, что в ту же ночь в Хогсмиде видели большого чёрного пса. Который сидел у дороги. И ждал кого-то.

Блэк замирает. Люпин медленно поворачивает голову к Блэку. Я смотрю на Блэка. Он смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не смех. Не паника. Что-то тихое. Как будто он узнал себя. И не знает, смеяться ему или нет.

— Северус, вы совсем не пытаетесь.

Блэк фыркает — коротко, по-настоящему, как человек, который только что перевёл дух. Люпин качает головой, но в уголках его губ прячется что-то, что он не хочет показывать. Я смотрю на неё. Она права. Не пытаюсь. Я вообще не про шутки сейчас. Но она сидит напротив, у огня, с чашкой в руках, и ждёт — и я не могу не ответить.

— Хорошо. — Я откидываюсь в кресле. Скрещиваю руки. — Вот вам шутка. Про меня. Настоящая. Короткая. Каждый год в Хогвартсе есть преподаватель ЗОТИ. Каждый год этот преподаватель уходит. По разным причинам. Но уходит. — Я смотрю на неё. — Когда я узнал, что в этом году на должность назначили вас, я пошёл к Дамблдору. Спросил: «Сколько она продержится?» Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал: «Северус, я бы на вашем месте не считал». Я спросил: «Почему?» Он сказал: «Потому что вы уже третий раз за неделю спрашиваете о ней. Это плохой знак».

Люпин тихо смеётся. Блэк смотрит на меня с открытым ртом. Я смотрю на неё.

— Это не шутка, — произношу я ровно. — Это правда. Но вы просили шутить. Я шучу. Над собой. Как умею.

— Шесть с половиной — два — три с половиной.

Люпин отставляет чашку. Смотрит на меня. Долго. В его взгляде — не смех, не осуждение. Что-то, что бывает у людей, которые слышат правду в комнате, где все ждали шутку. Он не говорит ничего. Просто кивает — один раз, коротко. Блэк смотрит на меня с открытым ртом, но потом тоже кивает. Как будто соглашается с чем-то, чего я не сказал.

— Два, — произносит Люпин ровно. — У Снейпа два. У меня шесть с половиной. У Блэка три с половиной. — Он смотрит на неё. — Кэтрин. До семи осталось полтора балла. Один раунд. Или два. Если кто-то сможет рассмешить вас дважды подряд.

Я беру бутылку. Доливаю. Себе. Ей. Блэку. Люпину — он не отказывается. Я ставлю её обратно. Смотрю на Люпина.

— Ты впереди. Но не выиграл. — Пауза. — Блэк отстаёт. Но не проиграл. Я иду третьим. Но не сдался. — Я смотрю на неё. — Ваш ход. Кто следующий?

— Сириус?

Блэк выпрямляется. Медленно. Как человек, которого только что назвали по имени в комнате, где он почти смирился с поражением. Он смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. И не улыбается. Не шутит. Просто кивает. Один раз.

— Ладно. — Он ставит чашку. Не пьёт. Просто держит. — Шутка. Про меня. Настоящая. Я не умею рассказывать анекдоты про себя. Потому что все, которые знаю, — грустные. А вы просили смешные. — Он смотрит на неё. — Но есть одна. Не смешная. Просто... правда. Когда я сидел в Азкабане, я не думал о мести. Я думал о том, что не успел. Сказать. Сделать. Кому-то. Что-то. Важное. — Он смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. — И тогда я пообещал себе: если выйду — не буду больше молчать. Никогда. Даже если это будет глупо. Даже если это будет не вовремя. Даже если это будет... — он делает неопределённый жест, — ...вот так. Как сейчас.

Он замолкает. Смотрит в чашку. Люпин не двигается. Я — тоже. Тишина. Только угли в камине.

— Кажется, вы исчерпали свой лимит шуток.

Блэк смотрит на неё. Секунду. Две. Потом медленно кивает. Не обиженно. Просто. Как человек, который сказал то, что хотел, и не ждёт, что это засчитают.

— Исчерпал, — повторяет он тихо. — Наверное. Да. — Он ставит чашку. Смотрит на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. — Но я не жалею. Даже если это не шутка. Даже если это не балл. Даже если вы сейчас скажете, что я проиграл.

Люпин откидывается в кресле. Смотрит на Блэка. Долго. Потом на меня. Потом на неё. И, не сказав ни слова, поднимает свою чашку. Молча. Как будто тост. Без слов. Просто жест. Блэк смотрит на него. Потом тоже поднимает чашку. Молча. Я смотрю на них обоих. Потом на неё. И поднимаю свою. Тоже молча.

В комнате тихо. Огонь почти погас. За окном глубокая ночь. Где-то далеко, в замке, часы бьют три. Мы сидим в подземельях. Четверо. С огневиски. С пустыми чашками. С чем-то, что не имеет названия. И это не игра. Не раунд. Не счёт. Это что-то другое. Что-то, что останется после того, как все разойдутся.

— Так что по баллам выигрывает Римус.

Люпин не меняется в лице. Он вообще редко меняется в лице, когда выигрывает. Просто отставляет чашку. Смотрит на Блэка. Потом на меня. Потом на неё. И тихо, без торжества, произносит:

— Шесть с половиной. Против трёх с половиной. И двух. Я выиграл, не рассказав ни одной шутки. До конца. Ни одной.

Блэк смотрит на него. Потом на меня. Потом на неё. И неожиданно улыбается. По-настоящему. Без горечи.

— Римус. Ты выиграл, потому что был собой. А мы проиграли, потому что пытались быть смешными. — Он поднимает чашку. — За это стоит выпить. Даже если я проиграл. Даже если ты выиграл. Даже если Снейп... — он смотрит на меня, — ...тоже проиграл.

Люпин поднимает чашку в ответ. Молча. Я смотрю на них. Потом на неё. Потом на свою чашку. Поднимаю. Молча.

— За Люпина, — произношу я ровно. — Который выиграл. Не участвуя. Как всегда. И за Кэтрин. Которая нас всех переиграла. Не выиграв. Но и не проиграв.

— Что с призом для победителя и наказанием для проигравших?

Блэк ставит чашку так резко, что огневиски выплёскивается на стол. Он не вытирает. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. И медленно на его лице расцветает улыбка. Не наглая. Не победная. Скорее предвкушающая.

— Приз, — повторяет он. — Поцелуй в щёку. Победителю. Люпину. — Он поворачивается к Люпину. — Римус. Ты выиграл. Ты не участвовал. Ты не рассказывал шуток. Ты просто сидел и был собой. И теперь она тебя поцелует. В щёку. При нас. — Он откидывается в кресле. — Я хочу это видеть.

Люпин смотрит на него. Потом на неё. Долго. В его взгляде — ни паники, ни смущения. Что-то другое. Что-то, что он прячет за спокойствием. Он не двигается. Ждёт. Как будто решение — не его.

Я смотрю на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё. Ставлю чашку. Скрещиваю руки. Молчу. Но в комнате становится тише. Даже огонь в камине — и тот, кажется, притих.

Она с лёгкой улыбкой встаёт и подходит к Люпину. Наклоняется и целует в щёку. По-дружески.

Люпин не отстраняется. Не вздрагивает. Просто сидит. Спина прямая. Руки на коленях. И когда она касается губами его щеки — всего на секунду — он закрывает глаза. Тоже на секунду. Потом открывает. Смотрит на неё. И в его взгляде — что-то, чего я не видел у него раньше. Что-то тихое. Настоящее. Он не улыбается. Не говорит ничего. Просто смотрит. Долго. Как будто запоминает.

Блэк наблюдает за этим с открытым ртом. Потом откидывается в кресле. Скрещивает руки. Смотрит в потолок. Молчит. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Ладно. Я проиграл. Я признаю. Но я это запомню. И когда-нибудь... — он осекается. Смотрит на неё. Потом на Люпина. Потом снова на неё. — ...когда-нибудь я выиграю. И тогда посмотрим.

Люпин отводит взгляд от неё. Медленно. Как будто с усилием. Берёт свою чашку. Делает глоток. Ставит. Смотрит на меня. И ровно, без интонации — но с чем-то, что я слышу только потому, что знаю его слишком давно, — произносит:

— Северус. Твоя очередь. Ты проиграл. Как и Блэк. Наказание. Дежурство. Месяц. По очереди.

Я смотрю на него. Долго. Потом ровно, без эмоций, произношу:

— Я помню. Месяц. По очереди. Но сначала — приз. Ты его получил. Мы это видели. — Я смотрю на неё. Потом снова на Люпина. — Вопрос в другом. Ты его принял. Или он тебе не нужен был?

Я смотрю в ожидании.

Люпин не отвечает сразу. Ставит чашку — медленно, ровно, как будто она весит больше, чем должна. Смотрит на неё. Потом на Блэка. Потом на меня. Потом на неё. Долго. В комнате тихо. Угли в камине почти погасли. Где-то далеко, в замке, часы бьют четыре. Никто не двигается.

— Я не участвовал, — произносит он наконец ровно. — Я не просил приз. Я не хотел выигрывать. Но я его получил. И, если честно... — он смотрит на неё. Прямо. Без улыбки. Без игры. — ...я не знаю, что с этим делать. Потому что такие вещи не выигрывают. Их не заслуживают. Их... — он подбирает слово, — ...просто получают. Или не получают. И я не знаю, что делать с тем, что получил.

Блэк смотрит на него. Потом на меня. Потом на неё. И тихо, без обычной наглости, произносит:

— Римус. Ты сейчас говоришь как человек, который впервые в жизни выиграл что-то, что не хотел выигрывать. И не знает, радоваться ему или извиняться.

— Я впервые чувствую себя неловко. — Кэтрин заправляет выбившуюся прядь за ухо.

Она заправляет волосы за ухо, как обычно, когда начинает нервничать, но старается этого не показывать.

Блэк замечает первым. Он всегда замечает первым — это его проклятие и его талант. Он смотрит на её руку у уха. Потом на Люпина. Потом на меня. И неожиданно не говорит ничего. Просто откидывается в кресле. Молчит. Впервые за вечер.

Люпин тоже замечает. Он замечает всё — это его проклятие и его талант. Но он не смотрит на её руку. Он смотрит на неё. В глаза. Долго. Потом тихо, ровно, без всякой игры, произносит:

— Неловко. Это хорошо. Значит, вы живая. А не аврор. Не преподаватель. Не судья. Просто... — он делает неопределённый жест, — ...человек. Который устал. Который выпил. Который поцеловал кого-то в щёку. По-дружески. И теперь не знает, что с этим делать. Как и я.

Он берёт чашку. Но не пьёт. Просто держит. Смотрит на неё.

— Кэтрин. Я не буду делать вид, что ничего не было. Но я и не буду делать вид, что было что-то большее. Вы поцеловали меня в щёку. При двух свидетелях. По правилам игры. Которые вы сами придумали. — Он чуть склоняет голову. — Это не неловко. Это честно. А честность — не повод нервничать. Даже если волосы падают на лицо.

— Наверное, стоит закончить этот прекрасный вечер. Завтра, точнее уже сегодня, всем придётся идти и вести уроки.

Люпин кивает первым — как всегда, без лишних слов. Он ставит чашку на стол. Встаёт. Поправляет мантию. Смотрит на Блэка. Потом на меня. Потом на неё. И, чуть склонив голову, произносит:

— Кэтрин. Спасибо за вечер. Давно так не смеялся. И давно так не... — он осекается. Не заканчивает фразу. Просто кивает ещё раз и идёт к двери.

Блэк встаёт следом — неохотно, как человек, которого выгоняют с праздника, который он сам устроил. Он берёт свою бутылку — ту, которую принёс. Смотрит на неё. Потом на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Ладно. — Голос ровный, но в нём что-то есть. Что-то, что он прячет за обычной наглостью. — Шесть с половиной. Три с половиной. Два. Победа — Люпин. Поцелуй — Люпин. Дежурство — Снейп и я. — Он смотрит на меня. — Месяц. По очереди. Молча. Я помню. Но знаешь, Снейп. Я бы повторил. Не ради поцелуя. Ради... — он делает неопределённый жест, — ...всего этого. Даже если бы снова проиграл.

Он идёт к двери. У порога оборачивается. Смотрит на неё. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Доброй ночи, Кэтрин. И спасибо. За жалость. За полтора балла. За всё.

— Ты старался, Сириус.

Блэк замирает в дверях. Секунду. Две. Потом медленно оборачивается. Смотрит на неё. В его глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не наглость. Не азарт. Что-то тихое. Настоящее. Он открывает рот. Закрывает. Потом кивает. Один раз. Коротко.

— Спасибо, — произносит он тихо. Без шутки. Без игры. Просто. — Я это запомню. Не как проигрыш. Как... — он не заканчивает. Машет рукой. И выходит.

Люпин уже в коридоре. Слышно, как он идёт — ровно, не спеша. Блэк догоняет его. Их шаги удаляются. Где-то далеко, наверху, закрывается дверь. Потом ещё одна. Тишина.

Я остаюсь в кабинете. Один. С ней. Огонь почти погас. Бутылки пусты. Чашки на столе. Четыре. Моя. Её. Люпина. Блэка. Я смотрю на них. Долго. Потом встаю. Подхожу к двери. Открываю её перед ней. В коридоре темно. Только один факел у лестницы.

— Поздно, — произношу я ровно. — Вам пора. Я провожу. До лестницы. Как в прошлый раз. Не дальше.

— Это был прекрасный вечер.

Я стою в дверях. Рука на ручке. Смотрю на неё. Она ещё в кресле — не встала. Смотрит на меня снизу вверх. В кабинете темно, только угли тлеют. Я мог бы ответить что-то сухое. Что-то про «полезное времяпрепровождение» или «продуктивный вечер». Но не отвечаю. Просто смотрю. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произношу:

— Да. Прекрасный.

Я отхожу от двери. Не закрываю её. Подхожу к столу. Беру свою чашку. Смотрю в неё. Пусто. Ставлю обратно. Смотрю на неё.

— Вы не встаёте, — говорю я ровно. — Я уже открыл дверь. Это намёк. Довольно прозрачный, как мне казалось. Но вы не встаёте. Опять. Как в прошлый раз.

Я не двигаюсь. Смотрю, как она встаёт — медленно, нехотя, как будто кресло её не отпускает. Поправляет мантию. Смотрит на меня. Долго. Потом идёт к двери. Я отступаю в сторону, пропуская. Она проходит мимо. Близко. Так близко, что я чувствую запах — не духов. Огневиски. Камина. И чего-то ещё. Её. Я не знаю, как это называется. И не хочу знать.

Она выходит в коридор. Я — следом. Закрываю дверь. Иду рядом. Не впереди. Не сзади. Наши шаги звучат в унисон — её лёгкие, мои тяжёлые. Подземелья тянутся. Лестница. Ещё лестница. Поворот. Где-то наверху — окно. Луна. Наконец-то.

У подножия лестницы, которая ведёт наверх, к её комнатам, я останавливаюсь. Она — тоже. Смотрит на меня. Я — на неё. В коридоре темно. Только факел у стены. И луна. И тишина.

— Дальше — сами.

— Доброй ночи, Северус.

Она назвала меня по имени. Тогда она ушла. Сейчас — тоже уйдёт. Но что-то в этом «Северус» звучит иначе. Может, потому что вечер был длиннее. Может, потому что я устал. Может, потому что она устала. Не знаю. Я не двигаюсь. Смотрю, как она поднимается. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Мантия на плече. Волосы растрёпаны. Она не оборачивается. Я жду. Не знаю чего. Просто жду.

На верхней ступеньке она останавливается. На секунду. Всего на одну. Потом идёт дальше. За угол. Исчезает. Тишина. Только факел потрескивает. И луна. И я. Один.

Я стою ещё минуту. Может, две. Потом медленно — очень медленно — иду обратно. В подземелья. В свой кабинет. Открываю дверь. Захожу. Огонь погас. Совсем. Только запах — дыма, огневиски, и чего-то ещё. Её. Я не подбрасываю дров. Просто стою в темноте. Потом подхожу к столу. Нахожу на ощупь чашку. Ту, из которой она пила. Беру. Долго держу. Потом ставлю обратно. Сажусь в кресло. Закрываю глаза. И сижу так — в темноте, в тишине, с закрытыми глазами — пока не начинают бить часы. Пять. Пора вставать. Пора варить зелья. Пора быть профессором Снейпом. Кем угодно. Только не тем, кто сидит в темноте и держит чужую чашку.

***

Большой зал. Утро. Обычное. Шумное. Студенты жуют, спорят, готовятся к урокам. Я на своём месте. Кофе. Пергаменты. Всё как всегда. Только сегодня я замечаю, что смотрю на дверь чаще, чем обычно. Она ещё не пришла.

Блэк уже здесь. Он сидит напротив — не развалился, как обычно, а сгорбился. Голова на руке. Глаза красные. Мантия помята. Тост на тарелке нетронут. Он смотрит в чашку с водой так, как будто она его оскорбила.

Люпин рядом. Свежий. Спокойный. Как будто вчера не пил вообще. Как будто вчера не было ни игры, ни поцелуя, ни шести с половиной баллов. Он ест овсянку. Медленно. С достоинством.

Блэк поворачивает голову к Люпину. Медленно. Как будто каждое движение причиняет боль.

— Римус. — Голос хриплый. — Ты почему не страдаешь? Мы пили одно и то же. Ты выиграл. Ты получил поцелуй. Ты должен страдать больше всех. По логике.

Люпин поднимает взгляд от овсянки. Смотрит на Блэка. Спокойно.

— Я не страдаю, потому что не пил. Я выиграл трезвым. Это не считается.

Она заходит, как всегда лёгкой походкой, быстро оценивая ситуацию. Садится рядом с Сириусом, всовывает ему бутылочку от похмелья и гладит по голове.

— Пей!

Блэк поднимает голову. Медленно. Смотрит на бутылочку. Потом на неё. Потом снова на бутылочку. Потом на Люпина. Потом на меня. Потом снова на неё. В его глазах — что-то среднее между благодарностью и подозрением. Он берёт бутылочку. Открывает. Нюхает. Морщится.

— Что это? — Голос хриплый. — На вкус как... — он отпивает. Замирает. Смотрит на бутылочку. Потом на неё. — Как зелье Снейпа. От похмелья. Которое он варит для студентов. Которое стоит в кладовке. Под замком. Ты что, украла зелье у Снейпа?

Люпин отставляет ложку. Смотрит на меня. Потом на неё. Потом снова на меня. Молча. Ждёт.

Я смотрю на бутылочку в руках Блэка. Потом на неё. Долго. Потом ровно, без эмоций, произношу:

— Это не моё зелье. Моё стоит в кладовке. Под замком. Я проверял утром. Оно на месте. — Пауза. — Значит, вы сварили своё. Ночью. После того, как ушли. Вместо того, чтобы спать.

— Я не варила. Но у меня есть запасы в комнате на всякий случай.

Я отставляю чашку. Медленно. Смотрю на неё. Потом на бутылочку в руках Блэка. Потом снова на неё. Долго. В зале шумно — студенты галдят, кто-то уронил поднос, МакГонагалл делает замечание, — но за нашим столом становится тихо. Даже Люпин перестаёт есть.

— Запасы, — повторяю я ровно. — В комнате. На всякий случай. Аврорские запасы. Которые вы привезли с собой. Из Оврага. Которые не внесены в школьный реестр. Которые, по сути, являются... — я подбираю слово, — ...неучтённым зельеварением. На территории Хогвартса. Под моим носом.

Блэк делает ещё глоток. Ставит бутылочку. Вытирает рот рукавом. Смотрит на меня.

— Снейп. Она спасла мне жизнь. Или, по крайней мере, утро. Ты правда сейчас будешь читать ей лекцию о реестрах?

Люпин, не поднимая глаз от овсянки, произносит ровно:

— Сириус. Ты только что выпил зелье, сваренное аврором. Которое она привезла из Оврага. Которое не проверено. Которое, может быть, содержит что-то, чего ты не знаешь. — Он поднимает взгляд на неё. — Кэтрин. Это действительно ваше? Или вы его... нашли?

— Я сама его готовила, когда была в Овраге. Многие авроры предпочитали запивать свои нервы алкоголем.

Люпин кивает. Медленно. Опускает ложку. Отодвигает тарелку. Смотрит на неё. В его взгляде — что-то новое. Не осуждение. Понимание. Он видел это. Много раз. В Овраге. В других местах. У других людей.

— Значит, вы знаете, о чём говорите. И вы знаете, что делает это зелье. И чего оно не делает. — Он смотрит на Блэка. — Сириус. Ты выпил. Ты живой. Ты даже не морщишься. Значит, она знает. — Он поворачивается к ней. — Но Снейп прав в другом. Ваши запасы. Ваша комната. Ваше зелье. Никто не знает, что там. Ни я. Ни он. Ни Дамблдор. На случай, если что-то случится. Не с вами. С кем-то другим. Вы понимаете?

Блэк допивает зелье. Ставит бутылочку. Смотрит на меня. Потом на неё. Потом снова на меня. И тихо, без обычной наглости, произносит:

— Снейп. Она вчера поцеловала Люпина. В щёку. По правилам игры. При нас. А ты сейчас говоришь с ней так, как будто она принесла в замок тёмный артефакт. Может, хватит?

— В этом нет ничего противозаконного, но если вы сомневаетесь, то можете лично прийти и проверить.

Я смотрю на неё. Долго. Потом на Блэка. Потом на Люпина. Потом снова на неё. В зале шумно — но за нашим столом тихо. МакГонагалл что-то говорит студентам, Флитвик читает расписание, Хагрид машет кому-то рукой. Никто не смотрит на нас. Никто не знает, что здесь происходит. Пока.

— Лично прийти, — повторяю я ровно. — В вашу комнату. Проверить запасы. Которые вы привезли. Которые не внесены в реестр. Мисс Джонс. Вы понимаете, как это звучит? Декан Слизерина. Профессор Зельеварения. Идёт в комнату к новому преподавателю ЗОТИ. Утром. После вечера, который мы провели в подземельях. Чтобы «проверить запасы».

Блэк фыркает. Люпин смотрит на меня. Внимательно. Без улыбки.

— Северус. — Люпин произносит это тихо, только для меня. — Ты сейчас споришь не с ней. Ты споришь с собой. Она предложила открыто. Ты ищешь причину отказаться. Может, просто сходишь? И закроешь вопрос?

Я отвожу взгляд. Смотрю на дверь. Студенты выходят. Уроки начинаются. Пора.

Она подпирает голову рукой и смотрит на Сириуса.

— Лучше?

Блэк поднимает голову. Медленно. Смотрит на неё. Потом на пустую бутылочку. Потом снова на неё. И кивает. Осторожно, как будто проверяет, не отвалится ли голова.

— Лучше, — произносит он хрипло. — Намного. Голова ещё болит, но уже не так, как будто внутри кто-то играет в квиддич. Ты... — он смотрит на бутылочку. Потом на неё. Потом снова на бутылочку. — Ты правда это сама сварила? В Овраге?

Люпин отставляет чашку. Встаёт. Поправляет мантию. Смотрит на часы.

— Мне пора. Первый курс. Снейп, ты, кажется, тоже должен быть в подземельях через десять минут. — Он смотрит на неё. Потом на Блэка. Потом снова на неё. — Кэтрин. Спасибо за зелье. Даже если оно не для меня. И за вчера. За всё.

Он уходит. Блэк провожает его взглядом. Потом смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И тихо, без шутки, произносит:

— Он вчера не пил. Совсем. Я следил. А поцелуй всё равно получил. Как так?

— Магия.

Блэк смотрит на неё. Долго. Потом медленно улыбается. Не нагло. Не широко. По-другому. Как человек, который только что понял что-то важное. И не знает, смеяться ему или завидовать.

— Магия, — повторяет он тихо. — Да. Наверное. Я вчера старался. Рассказывал. Шутил. Врал. Даже про Азкабан вспомнил. А он просто сидел. Молчал. Читал. И выиграл. — Он качает головой. — Если это магия, то я её не понимаю. Совсем.

Он встаёт. Медленно. Как человек, который всё ещё не до конца уверен, что его тело его слушается. Поправляет мантию. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Ладно. Мне пора. У меня второй курс. — Он чуть улыбается. — Если я опоздаю — скажи, что я был на дежурстве. По подземельям. Снейп подтвердит. Или не подтвердит. Но ты попробуй.

Он идёт к выходу. У дверей оборачивается. Смотрит на неё. Долго. Потом тихо, почти беззвучно, произносит:

— Спасибо, Кэтрин. За зелье. За вчера. За то, что не смеялась. Когда я про Азкабан. Даже если ты смеялась. Спасибо, что не показала.

— Мне тоже пора.

Ты встаёшь. Я тоже. Не потому что должен — просто встаю. Мы стоим друг напротив друга. Между нами — стол. Чашки. Пергаменты. Пустая бутылочка из-под зелья. Завтрак закончился. Студенты ушли. В зале почти пусто. Только Филч в углу что-то протирает и портреты делают вид, что спят.

— Второй курс, — произношу я ровно. — У вас. Через десять минут. Я знаю расписание. Всех. Это часть работы.

Я обхожу стол. Медленно. Останавливаюсь рядом с тобой. Не близко. Но и не далеко. Так, чтобы можно было говорить тихо. Чтобы никто не слышал.

— Ваша комната. Запасы. Проверка. — Я смотрю на тебя. — После уроков. Сегодня. Если вы не передумали. Я приду. Один. Без Блэка. Без Люпина. Просто проверю. И уйду. — Я чуть склоняю голову. — Если вы всё ещё хотите. Если нет — скажите сейчас. Пока мы оба ещё можем сделать вид, что этого разговора не было.

— Я не хочу, чтоб меня подозревали в чём-то противозаконном.

Я смотрю на тебя. Долго. Потом медленно киваю. Один раз. Коротко. Как будто принимаю решение, которое уже принял, просто не говорил вслух.

— Хорошо. После уроков. Шесть вечера. Ваша комната. Портрет с единорогом. Пароль — «аконит». — Я чуть склоняю голову. — Я приду. Один. Проверю. Уйду. — Я отворачиваюсь. Иду к выходу. У дверей останавливаюсь. Не оборачиваюсь. — Кэтрин. Я не подозреваю вас. Я... — я подбираю слово. Не нахожу. Замолкаю. Потом просто: — До шести.

Я выхожу. Коридор. Студенты. Лестница. Подземелья. Шестой курс ждёт. Котлы. Ингредиенты. Всё как всегда. Только где-то на задворках сознания — шесть вечера. И портрет с единорогом. И она. В своей комнате. С запасами. Которые я должен проверить.

Но перед этим — у дверей Большого зала — меня догоняет Блэк. Он не окликает, просто идёт рядом, засунув руки в карманы. Мы молчим до поворота. Потом он останавливается. Я — тоже.

— Снейп. — Голос ровный. Не шутка. Не вызов. — Я вчера видел, как ты смеёшься. Просто... не переставай.

Он не ждёт ответа. Разворачивается и уходит — быстро, легко, как всегда. Где-то далеко закрывается дверь. Потом ещё одна. Тишина.