Глава 5: Вверх ногами

Четверг. Кабинет директора. Педсовет.

Все преподаватели собрались за длинным столом. Дамблдор во главе — очки на кончике носа, борода поверх мантии, вид задумчивый. Рядом МакГонагалл — спина прямая, взгляд строгий. Флитвик устроился на высоком стуле, и его ноги не достают до пола. Спраут в шляпе, из-под которой торчат листья. Хагрид в углу, старается занимать меньше места, что у него плохо получается. Мадам Хуч отсутствует — больна.

Я сижу с краю, как обычно. Скрестив руки, смотрю в стол. Рядом Люпин. Дальше Блэк, который явно скучает и уже трижды посмотрел на часы. Она — напротив, между МакГонагалл и Флитвиком. Дамблдор предоставляет ей слово.

— Мисс Джонс. Вы хотели обсудить вопрос судейства квиддичных матчей. Пожалуйста.

— Да, я хотела предложить себя на пост судьи. Мне позволяют квалификация и навыки.

Дамблдор кивает. Медленно. Смотрит на неё поверх очков, потом — на остальных. МакГонагалл первая поднимает голову: она не против. Она вообще редко против кого-то, если человек компетентен. Флитвик что-то шепчет Спраут. Хагрид улыбается. Блэк поднимает руку.

— Я за. — Он говорит это громко, не дожидаясь очереди. — Кэтрин летает лучше всех в этом замке. Видел лично. Ночью. На поле.

МакГонагалл смотрит на него. Долго. Потом — на неё. Потом снова на Блэка.

— Мистер Блэк. Мы ещё не начали обсуждение. Вы можете подождать.

Блэк пожимает плечами и откидывается на стуле, но улыбку не убирает. Дамблдор смотрит на неё.

— Кто-нибудь ещё хочет высказаться?

Люпин поднимает руку. Спокойно.

— Я поддерживаю. Кэтрин — профессионал. И, что важно, она не связана ни с одним факультетом. Матчи будут честными.

Дамблдор кивает и смотрит на меня. Все смотрят на меня. Я не поднимаю руки — просто произношу ровно, не отрывая взгляда от стола:

— Я тоже поддерживаю. По тем же причинам.

Я вижу её улыбку. Через стол. С краю. Все смотрят на Дамблдора — он что-то говорит, подводит итог, спрашивает, есть ли возражения. Возражений нет. Блэк уже что-то шепчет Люпину — наверное, планирует, как будет болеть на матчах. МакГонагалл делает пометку в блокноте. Флитвик кивает. Спраут улыбается.

Я не смотрю на неё. Смотрю в стол. Но краем глаза вижу её улыбку, прикрытые глаза. Секунда. Мне достаточно.

Дамблдор объявляет решение:

— Что ж. Мисс Джонс, добро пожаловать в качестве судьи. Первый матч — Гриффиндор против Слизерина. Через две недели. — Он смотрит на неё поверх очков. — Уверен, вы справитесь. У вас есть... — он делает паузу, в которой я слышу что-то большее, чем просто вежливость, — ...опыт.

Педсовет заканчивается. Все встают. Блэк уже рядом с ней, что-то говорит быстро, с энтузиазмом. Люпин собирает пергаменты. Я задерживаюсь — собираю свои медленно, даю всем выйти. Потом подхожу к Дамблдору. Он смотрит на меня.

— Северус. Что-то ещё?

Я качаю головой, но не ухожу. Стою. Дамблдор чуть улыбается — он всё понимает. Всегда понимал. Он похлопывает меня по плечу и выходит. Я остаюсь один в кабинете, смотрю в окно и думаю о том, что через две недели первый матч. И что она будет на поле. Одна. Над всеми. На метле.

***

Большой зал. Утро. День матча. Гриффиндор против Слизерина. Всё как всегда — шум, гам, студенты в цветах факультетов, ставки на исход, портреты спорят друг с другом. Я сижу на своём месте. Кофе. Пергаменты. Делаю вид, что читаю. Потом поднимаю взгляд. Она входит.

Я замираю. Чашка останавливается на полпути ко рту. На секунду. Всего на одну. Потом я ставлю её обратно. Медленно. Не отводя взгляда.

Чёрная спортивная экипировка. Облегающая. Точная. Волосы собраны. Спина прямая. Она идёт через зал — и половина студентов провожает её взглядом. Гриффиндорцы что-то шепчут. Слизеринцы тоже. Даже портреты замолкают. На секунду.

Блэк, который уже сидит напротив с чашкой, замирает. Тост выпадает у него из руки. Он не замечает. Люпин поднимает взгляд от книги. Долго смотрит. Потом медленно закрывает книгу, кладёт на стол и смотрит на неё.

Я не двигаюсь. Смотрю в чашку. Делаю глоток. Кофе горький. Я ставлю чашку и, не поднимая глаз, произношу ровно, в пространство:

— Мисс Джонс. Вы уверены, что в таком виде нужно завтракать? Или вы уже... — пауза, — ...готовитесь к полёту. С утра. За два часа до матча.

— Мне нужно проверить поле и провести беседы с командами. Два часа на это — вполне разумный срок.

Я киваю. Медленно. Один раз. Не поднимая глаз от чашки. Делаю ещё глоток. Кофе уже остыл.

— Разумно, — произношу я ровно. — Проверить поле. Побеседовать с командами. За два часа. В спортивной форме. Логично.

Блэк, наконец, приходит в себя. Подбирает тост — не с пола, конечно, просто делает вид, что всегда держал его в руке. Он смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И, широко улыбаясь, произносит:

— Кэтрин, вы выглядите потрясающе. Я говорю это не как Блэк. Я говорю это как... — он задумывается, — ...как представитель школы. Да. Точно. От имени всех.

Люпин, не поднимая глаз от стола, произносит ровно:

— Сириус. Ты не представитель. Ты просто Блэк.

Блэк отмахивается. Он уже встал — и, кажется, собирается её проводить. Или на поле. Или куда угодно. Люпин тоже встаёт, но медленнее. Он смотрит на неё — спокойно, без улыбки Блэка. Просто смотрит. И, когда она проходит мимо, произносит тихо, только для неё:

— Удачи на поле. Хотя она вам не нужна.

Я остаюсь сидеть. Смотрю в чашку. Потом — на неё. Она уже у дверей. Я не говорю ничего. Но, когда она выходит, я поднимаю взгляд и смотрю ей вслед. Долго. Дольше, чем нужно.

Блэк уже у дверей — он догнал её в два шага и теперь что-то говорит, наклонившись к её уху. Люпин идёт следом, не спеша, но и не отставая. Я остаюсь за столом. Смотрю им вслед. Потом — на МакГонагалл, которая сидит напротив и тоже смотрит на дверь.

Она поднимает взгляд. Встречается со мной. И ровно, сухо, без единой эмоции произносит:

— Северус. Вы тоже заметили, что мисс Джонс будет отвлекать внимание от игры больше, чем сами игроки?

Я не отвечаю сразу. Беру чашку. Делаю глоток. Ставлю. Потом смотрю на МакГонагалл.

— Минерва. Я стараюсь не замечать того, что не входит в мои обязанности. Но да. Заметил.

МакГонагалл чуть поджимает губы. Это у неё вместо улыбки.

— Тогда, возможно, стоит предупредить её. Мягко. Что на трибунах будут не только студенты. Но и коллеги. И... — она делает паузу, — ...некоторые из них смотрят внимательнее, чем следовало бы.

Она встаёт и уходит. Я остаюсь один. Смотрю в чашку. Потом — на дверь, в которую она вышла. И думаю о том, что МакГонагалл права. И о том, что я тоже смотрю. Внимательнее, чем следовало бы.

Трибуны заполняются. Гриффиндор — красное море. Слизерин — зелёное. Крики, свист, ставки. Портреты на стенах замка спорят о том, кто победит. Пьюси, комментатор, уже что-то вещает в магический рупор, но его не слышно за общим гулом.

Я сижу на трибуне для преподавателей. Не на самом видном месте — сбоку. Рядом МакГонагалл. Она напряжена, как всегда перед матчем. Дальше Люпин, который смотрит на поле спокойно. И Блэк, который уже вскочил с места и что-то орёт гриффиндорцам. Ему отвечают.

Она выходит на поле. Толпа затихает — на секунду. Потом взрывается снова. Она идёт к центру. Спокойно. Уверенно. В чёрной экипировке. Садится на метлу — и взлетает. Легко. Как будто дышит. Облетает поле. Проверяет кольца. Снижается к трибунам. Поднимается выше. Все следят за ней. Не за игроками. За ней.

Я откидываюсь на скамье. Скрещиваю руки. Смотрю. Не на поле. На неё. Долго. Потом замечаю, что МакГонагалл смотрит на меня. Я отвожу взгляд. Смотрю на кольца. На игроков. На что угодно. Но не на неё. Получается плохо.

Свисток. Она выпускает мяч. Игра начинается.

Гриффиндорцы бросаются вперёд. Слизеринцы — за ними. Блэк орет с трибуны — за Гриффиндор. Слизеринцы шипят. Пьюси комментирует — сначала бодро, потом сбивчиво, потому что игра идёт слишком быстро для него. Она летает между ними — везде, где нужен взгляд. Свисток. Нарушение: слизеринец толкает гриффиндорца. Она рядом. Мгновенно. Показывает штрафной. Слизеринцы недовольны. Гриффиндорцы ликуют. Она не слушает ни тех, ни других. Просто возвращается на позицию.

Я смотрю на поле. Но краем глаза — на неё. Она не смотрит на трибуны. Ни разу. Ни на меня. Ни на Блэка, который уже сорвал голос. Ни на Люпина, который сидит спокойно. Она смотрит только на игру. Профессионал. Аврор. Судья.

Проходит полчаса. Счёт равный. Ловец Гриффиндора — Поттер, разумеется — кружит над полем, высматривая снитч. Ловец Слизерина — Малфой — рядом. Они почти сталкиваются. Она между ними. Свисток. Предупреждение. Обоим. Поттер кивает. Малфой — нет. Он смотрит на неё. Долго. Потом отворачивается. Но не спорит.

Блэк на трибуне орёт: «Это было честно!» — хотя непонятно, кому он это кричит. Люпин, не поднимая головы, произносит:

— Сириус. Сядь. Ты мешаешь смотреть.

Перерыв. Игроки спускаются на землю — кто-то пьёт воду, кто-то ругается, кто-то просто дышит. Трибуны гудят. Я сижу на месте. Не двигаюсь. Смотрю на поле. Потом боковым зрением замечаю движение. Она летит к нам. Не спускается. Не садится. Просто подлетает на метле — ровно, легко, как будто это самое естественное в мире. Останавливается прямо перед трибуной преподавателей. Метла висит в воздухе, чуть покачиваясь. Она смотрит на нас сверху. Волосы растрёпались от ветра. Щёки разрумянились. Дышит ровно. Смотрит — на всех сразу. Но задерживается на мне. На секунду.

МакГонагалл поднимает голову. Смотрит на неё. Потом — на меня. Потом снова на неё. Молчит.

Блэк вскакивает.

— Кэтрин! Ты видела? Поттер почти поймал снитч! Малфой его толкнул! Ты должна была дать штрафной!

Люпин, не поднимая головы, произносит ровно:

— Сириус. Она не дала штрафной, потому что его не было. Сядь.

— Сириус, я слышу твои крики громче, чем свой свисток.

Блэк замирает. Открывает рот. Закрывает. Люпин — впервые за матч — позволяет себе улыбнуться. Не широко. Уголком губ. Но улыбается. МакГонагалл смотрит на Блэка с выражением, которое можно перевести как «наконец-то кто-то это сказал».

Блэк садится. Медленно. Скрещивает руки. Смотрит на поле с видом оскорблённой невинности. Но молчит. Впервые за весь матч.

Люпин поднимает взгляд на неё. На метле. В воздухе. Спокойно.

— Кэтрин. — Голос ровный. — Вы не хотите спуститься? Перерыв пятнадцать минут. Успеете выпить чаю.

Я не говорю ничего. Смотрю на неё. Она висит в воздухе — легко, уверенно, как будто это её место. Может, так и есть.

Она лишь переворачивается на метле — теперь держится одними ногами, оказавшись вниз головой. Подлетает к Римусу, берёт у него чай и так же ловко возвращается в привычное положение, не пролив ни капли.

Люпин замирает с пустой рукой. Смотрит на неё. Потом на чашку в её руке. Потом снова на свою руку. Он открывает рот. Закрывает. Потом медленно откидывается на скамье и начинает смеяться. Тихо. По-настоящему. Так, как не смеялся, наверное, с самого приезда в замок.

— Вы... — он качает головой, — ...вы только что забрали мой чай. Вверх ногами. На метле. И не пролили. Я даже не знаю, что сказать.

Блэк смотрит на это. В его глазах что-то среднее между восхищением и паникой.

— Я хочу так уметь, — произносит он тихо. Почти жалобно. — Кэтрин. Научишь?

МакГонагалл, которая всё это время молчала, произносит ровно, сухо, но в голосе проскальзывает что-то похожее на одобрение:

— Мисс Джонс. Если вы закончили с чаем, может быть, вернётесь на поле? Игра ещё не окончена.

Я всё ещё не сказал ни слова. Смотрю на неё. На чашку в её руке. На то, как она сидит на метле — легко, как будто родилась на ней. И думаю о том, что МакГонагалл права. Игра не окончена. Но я уже не помню счёт.

Она лишь легко улыбается и, пролетая над Римусом, возвращает ему пустую кружку.

Люпин берёт кружку. Пустую. Потом на неё — уже на поле, уже в воздухе, уже спиной к трибунам. Он держит кружку в руке. Долго. Потом ставит её на скамью рядом с собой. Ровно. Аккуратно. И тихо, почти беззвучно, произносит:

— Спасибо.

Блэк смотрит на него и, наклонившись, шепчет — громко, так, чтобы я слышал:

— Римус. Ты только что сказал «спасибо» пустой кружке. Которая была твоей. Которую она забрала. Вверх ногами. Ты в порядке?

Люпин не отвечает. Смотрит на поле. Где она уже кружит над игроками — ровно, спокойно, как будто ничего не было. МакГонагалл делает пометку в блокноте. Я сижу. Смотрю на поле. На неё. И молчу. Потому что если открою рот — скажу что-нибудь не то. Что-нибудь, о чём потом пожалею. Или не пожалею. Что хуже.

Свисток. Второй тайм. Игра идёт жёстче — Гриффиндор рвётся вперёд, Слизерин не отстаёт. Малфой и Поттер кружат над полем, почти касаясь друг друга. Блэки орут. Слизеринцы шипят. Пьюси уже охрип. Она летает между ними — везде, где нужно. Свисток. Нарушение. Бладжер в кого-то попадает — не по правилам. Она рядом. Штрафной. Слизеринец спорит — она смотрит на него. Молча. Один раз. Он замолкает. Игра продолжается.

Я смотрю на поле. Потом на часы. Потом снова на поле. Поттер и Малфой — рядом. Снитч. Оба видят одновременно. Бросок. Малфой быстрее. Или Поттер. Непонятно. Она — над ними. Свисток. Все замирают. Она смотрит вниз. Потом поднимает руку. Указывает на Поттера. Снитч у него. Гриффиндор побеждает.

Трибуны взрываются. Блэк орёт так, что МакГонагалл морщится. Люпин хлопает — спокойно, размеренно. Я не хлопаю. Смотрю на неё. Она спускается на поле. Игроки вокруг — кто-то ликует, кто-то спорит. Малфой смотрит на неё. Долго. Потом отворачивается. Уходит. Не спорит. Впервые за всё время. Она стоит в центре поля. Одна. С метлой в руке. Волосы растрёпаны. Дышит ровно. Смотрит на трибуны. Ищет кого-то. Или что-то. Я не знаю. Но я смотрю на неё. И, кажется, она это чувствует.

Поле. После матча. Трибуны ещё гудят, но игроки уже внизу — вокруг неё. Поттер что-то говорит, размахивая руками, — наверное, про снитч. Уизли рядом, красный как его мантия, пытается вставить слово. Девочки из команды Гриффиндора смеются. Малфой стоит чуть в стороне. Не подходит. Но и не уходит. Смотрит. Крэбб и Гойл рядом с ним — но он их не слушает. Смотрит на неё. Не враждебно. Просто смотрит.

Я спускаюсь с трибуны. Медленно. Не спешу. Люпин идёт рядом — спокойно, руки в карманах. Блэк уже внизу — он пробрался через толпу и теперь что-то орёт Поттеру, хлопая его по плечу. МакГонагалл осталась на трибуне — собирает пергаменты. Дамблдор, кажется, уже ушёл.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от неё. Не подхожу ближе. Толпа студентов вокруг. Все говорят одновременно. Она в центре. Улыбается. Или нет. Не видно. Слишком много людей. Слишком много голосов. Я стою. Жду. Может быть, она заметит. Может быть, нет. Но я не ухожу. Пока.

Она старается отвечать всем, поддерживая весёлое настроение. Сириус что-то радостно кричит, так что она морщится с улыбкой на лице.

Я вижу, как она морщится. Чуть-чуть. С улыбкой. Но вижу. Блэк орёт громче всех — что-то про «лучший матч в истории» и «Поттер, ты видел, как она летала». Он хлопает её по плечу. Потом ещё раз. Она выдерживает. Но я вижу: ещё немного — и она отойдёт. Или скажет ему что-нибудь. Что-нибудь, от чего он замолчит наконец.

Люпин, который стоит рядом со мной, смотрит на это. Потом тихо, только для меня:

— Он не успокоится, пока она не скажет ему «хватит». Или пока кто-то другой не скажет. — Пауза. — Ты собираешься? Или мне?

Я не отвечаю. Смотрю на неё. На то, как она держит улыбку. На то, как Блэк снова хлопает её по плечу. Потом делаю шаг вперёд. Через толпу. Медленно. Студенты расступаются сами — не потому что я их прошу. Просто потому что я иду. Останавливаюсь рядом с ней. Смотрю на Блэка. Молча. Долго.

Блэк замирает с открытым ртом. Смотрит на меня. Потом на неё. Потом снова на меня. И медленно опускает руку.

— Ещё бы немного, и я сломала бы ему пальцы.

Я не меняюсь в лице. Ни на йоту. Но что-то в воздухе вокруг нас меняется — плотнее становится, что ли. Студенты рядом замолкают. Не все. Но те, кто ближе. Поттер что-то говорит Уизли — тише. Малфой, который всё ещё стоит в стороне, чуть поворачивает голову. Смотрит. Ждёт.

Блэк замирает. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И медленно убирает руку окончательно. Опускает обе. Прячет в карманы. Как будто они вдруг стали лишними.

— Я... — он осекается. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. — Я не хотел. Просто... матч. Адреналин. Ты классно летала. — Пауза. — Правда. Я не...

Люпин, который подошёл следом, кладёт руку ему на плечо. Мягко. Но твёрдо.

— Сириус. Пойдём. — Голос ровный, без осуждения. Просто констатация. — Тебе нужно воды. Или чего-нибудь покрепче. Но не здесь.

Блэк смотрит на него. Потом на неё. Потом на меня. Кивает. Медленно. И уходит — вместе с Люпином. Люпин, уходя, оборачивается. Смотрит на неё. Потом на меня. И едва заметно кивает. Один раз.

Мы остаёмся вдвоём. В центре поля. Вокруг — студенты, но они уже не вокруг. Они отошли. Дали пространство. Слишком много пространства. Я смотрю на неё. Долго. Потом произношу ровно:

— Пальцы. Вы действительно сломали бы?

— Нет, но он бы подумал, что да.

Я смотрю на неё. Долго. Потом медленно уголок моих губ дёргается. Едва. Совсем чуть-чуть. Я отворачиваюсь — чтобы она не видела. Смотрю на трибуны. На пустое поле. На МакГонагалл, которая всё ещё собирает пергаменты. На Поттера, которого уже утащили праздновать. На Малфоя, который только что исчез — тихо, незаметно, как всегда.

— Он бы подумал, — повторяю я ровно. — Значит, вы не просто аврор. Вы ещё и... — я подбираю слово, — ...педагог. В широком смысле.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю. Ветер на поле стих. Трибуны почти пусты. Только мы. И метла в её руке. И тишина, которая наконец-то наступила.

— Матч был... — я начинаю и не заканчиваю. Смотрю на неё. Потом отворачиваюсь. Смотрю на кольца. На снитч, который Поттер всё ещё сжимает где-то в раздевалке. На что угодно. Лишь бы не на неё. — ...приемлемым.

— Из ваших уст это почти комплимент.

Я смотрю на неё. Долго. Её улыбка — тёплая. Настоящая. Не для трибун. Не для студентов. Для меня. И я не знаю, что с этим делать. Совсем не знаю.

Я отворачиваюсь. Смотрю на поле. На траву, примятую метлами. На кольца. На Филча, который идёт через поле с метлой в руке — ворчит, что после каждого матча столько мусора, что никаких рук не хватит.

— Комплимент, — произношу я ровно. — Не комплимент. Констатация. Я редко хвалю. Вы это знаете. Но когда хвалю — это не комплимент. Это... — я подбираю слово. Не нахожу. Замолкаю.

Филч проходит мимо. Смотрит на нас. Потом на неё. Потом на меня. Потом — ни слова не говоря — идёт дальше. Разумный человек. Иногда я его недооцениваю.

Я смотрю на неё. Потом на замок. Окна горят — там уже празднуют. Гриффиндор. Победа. Шум. Веселье.

— Вас, наверное, ждут, — произношу я. Без эмоций. Просто констатация. — Гриффиндорцы. Праздновать. Или... — пауза, — ...кто-то ещё.

— Почему я должна праздновать? Я же беспристрастна.

Я смотрю на неё. Долго. Потом медленно киваю. Один раз. Коротко. Как будто она только что сказала что-то важное. Что-то, что я и сам знал, но не формулировал.

— Беспристрастны, — повторяю я тихо. — Да. Конечно. — Пауза. — Тогда, может быть, выпьете чаю? Не с Гриффиндором. Не со Слизерином. Просто чаю. В подземельях. Тихо. Без криков Блэка и без праздничного гвалта.

Я произношу это ровно. Без интонации. Как будто предлагаю обсудить расписание. Как будто это ничего не значит. Как будто мне всё равно, что она ответит. Мне не всё равно. Но я не показываю. Не умею. Не хочу. Или хочу. Я уже сам не понимаю.

Я смотрю на неё. Жду. Ветер снова поднимается — лёгкий, вечерний. Где-то в замке кто-то запускает фейерверк. Гриффиндор празднует. А я стою на поле. С ней. И жду.

Она запрыгивает легко на метлу, переворачивается, держась одними ногами, и подлетает чуть выше, чтобы оказаться у меня над головой.

— Можно чай. А можно и что покрепче.

Она легко треплет меня по волосам и направляется к замку.

Я замираю. Стою. Смотрю в небо — туда, где она только что была. Потом на свои волосы. Потом на замок. Она уже летит к нему. Легко. Быстро. Спиной ко мне. Как будто ничего не было. Как будто она не потрепала меня по волосам. Как будто это в порядке вещей.

Я поднимаю руку. Медленно. Провожу по волосам. Туда, где она только что. Ничего не чувствую. Разумеется. Просто волосы. Просто ветер. Просто игра.

Я опускаю руку. Смотрю на замок. Окна горят. Праздник в разгаре. Где-то там Люпин, наверное, уже пьёт чай в своём кабинете. Блэк отходит от адреналина. Студенты веселятся. А я стою на поле. Один. И думаю о том, что «что-нибудь покрепче» — это, возможно, именно то, что мне сейчас нужно.

Я иду к замку. Медленно. Не догоняю её. Просто иду. Знаю, что она будет ждать. В подземельях. Или не будет. Не знаю. Но иду. И, кажется, впервые за долгое время — не потому что должен. Потому что хочу.

Я вхожу через несколько минут. Дверь открываю без стука — моя дверь, мой кабинет, мои правила. Но когда я вижу её — замираю на пороге. На секунду. Всего на одну.

Она стоит посреди кабинета. Метла в углу. Она снимает защиту — ремни, накладки, лёгкие доспехи, которые авроры носят под мантией. Они ложатся на стол, на кресло, на край камина. Она не смотрит на меня. Занята. Сосредоточена. Движения точные, отработанные. Как будто она делала это тысячу раз. Как будто здесь — её кабинет. Как будто она дома.

Я закрываю дверь. Медленно. Прохожу к столу. Не смотрю на неё. Смотрю на чайник. На чашки. На бутылку огневиски, которая стоит на полке — непочатая, с прошлого года. Я беру её. Ставлю на стол. Потом — две чашки. Потом — сажусь. В кресло. Скрещиваю руки.

— Вы быстро, — произношу я ровно. — Я думал, вы будете ждать. В коридоре. Или на поле. Но вы вошли. В мой кабинет. Без меня. И начали... — я делаю неопределённый жест в сторону её амуниции, — ...раздеваться.

— Мешаю?

Я смотрю на неё. Долго. Она стоит — с наполовину снятой защитой. Руки, плечи, грудь. Мантия на спинке кресла. Волосы растрёпаны. Смотрит на меня. Прямо. Без вызова. Просто вопрос.

— Мешаете, — произношу я ровно. — Но не в том смысле, о котором вы подумали.

Я встаю. Подхожу к полке. Беру штопор. Возвращаюсь к столу. Открываю бутылку — медленно, аккуратно, как будто это зелье, а не огневиски. Наливаю в две чашки. Одну подвигаю к ней. Другую оставляю себе. Сажусь обратно.

— Я редко пью. Но сегодня — матч. Ваш матч. И вы... — я подбираю слово, — ...летали. Хорошо. Очень. Я не говорю это часто. Но сегодня — скажу.

Я беру чашку. Делаю глоток. Смотрю на огонь в камине. Потом — на неё. На то, как она стоит — расслабленно, свободно, как будто здесь ей место.

— Продолжайте. Не стесняйтесь. Я не смотрю.

— Помогите с ремнём на спине. Кажется, там заклинило.

Я замираю с чашкой в руке. Секунду. Две. Потом ставлю её на стол. Медленно. Подхожу к ней. Сзади. Она стоит спиной — я вижу ремень, который действительно заклинило. Защита на спине — сложная штука. Аврорская. Не школьная. Я такие видел. У Грюма. У других. Но никогда — чтобы снимал. Никогда — чтобы просили.

Я беру ремень. Пальцы касаются её спины — через тонкую ткань. Она не вздрагивает. Не оборачивается. Стоит. Спокойно. Как будто это в порядке вещей. Как будто я — не я.

Я разбираю застёжку. Медленно. Не потому что сложно — потому что не хочу спешить. Не хочу, чтобы это закончилось. Ремень поддаётся. Я отпускаю его. Отступаю на шаг.

— Готово, — произношу я ровно. Голос не выдаёт ничего. Совсем ничего. Я даже сам не знаю, чего в нём больше — холода или чего-то другого. — Что-нибудь ещё?

— Нет, спасибо.

Я отхожу. Возвращаюсь к столу. Беру свою чашку. Делаю глоток. Огневиски обжигает горло — резко, честно, как всегда. Я ставлю чашку. Смотрю в камин. Огонь потрескивает. Где-то наверху, в замке, всё ещё празднуют — глухо, далеко, как будто в другом мире.

Она заканчивает с защитой. Кладёт последнюю накладку на кресло. Остаётся в чёрной рубашке. Садится. Берёт свою чашку. Смотрит на меня. Я — на неё. Тишина. Не неловкая. Просто тишина. Как будто мы оба ждали этого. Давно.

— Первый матч, — произношу я ровно. — Вы справились. Лучше, чем я ожидал. Не потому что не верил. Потому что видел много судей. Хороших. Плохих. Предвзятых. Честных. — Я смотрю на неё. Долго. — Вы — не просто честная. Вы — не из этого мира. В хорошем смысле.

— Это было хорошей тренировкой. Я боялась, что во время работы здесь — забуду.

Я смотрю на неё. Долго. Потом отставляю чашку. Медленно. Ставлю на стол — без стука. Смотрю на огонь. Потом снова на неё.

— Забудете, — повторяю я тихо. — Это. Полёты. Защиту. Ремни. Всё это. Вы боялись, что забудете. Здесь. В замке. Среди детей. Среди бумаг. Среди... — я делаю неопределённый жест рукой, — ...нас.

Я встаю. Подхожу к полке. Беру бутылку. Доливаю в обе чашки. Не спрашивая. Просто доливаю. Ставлю бутылку обратно. Сажусь. Смотрю на неё.

— Я знаю, что это такое. Бояться, что забудешь. Кем ты был. До. Я тоже когда-то боялся. Потом перестал. Не потому что забыл. Потому что понял: то, что ты есть, — оно не в умениях. Не в ремнях. Не в метле. Оно в другом.

Я беру чашку. Делаю глоток. Смотрю на неё поверх края.

— Вы не забудете. Даже если захотите. Это... — я подбираю слово, — ...не забывается.

Я смотрю на неё. Она в кресле — моём кресле — потягивается. Медленно. Не для меня. Просто потому что устала. Приятно. Честно. Я отвожу взгляд. Смотрю в камин. Потом — на чашку. Потом снова на огонь. В кабинете тихо. Только дрова потрескивают. Где-то далеко — смех. Гриффиндор. Празднует.

Я делаю глоток. Огневиски уже не обжигает. Просто тепло. Внутри. Ровно.

— Устали, — произношу я ровно. Не вопрос. — Это хорошо. Значит, сделали всё, что могли. Многие после матча пьют. Студенты. Коллеги. Иногда — до утра. Потом жалеют. — Я смотрю на неё. — Вы — не пьёте. Вы сидите. В кресле. В подземельях. У меня. И... — я подбираю слово, — ...отдыхаете.

Я ставлю чашку. Откидываюсь в кресле. Смотрю на неё. Долго. Без сарказма. Без иронии. Просто смотрю.

— Оставайтесь. Если хотите. Здесь тихо. Никто не придёт. Даже Блэк. Он сегодня... — пауза, — ...занят. Празднует. Или жалеет. Одно из двух.

— Кажется, у меня до сих пор звенит от него в ушах. Или это он до сих пор где-то кричит.

Она легко усмехается, прикрывая ухо рукой.

Я смотрю на неё. На её руку у уха. На усмешку. И неожиданно для себя издаю короткий звук. Не смех. Но близко. Я отворачиваюсь к камину, чтобы она не видела. Но она, разумеется, видит. Она всегда видит.

— Блэк, — произношу я ровно. — Он не кричит. Он... — пауза, — ...существует. Громко. Это его способ напоминать миру, что он ещё здесь. — Я смотрю на неё. — Он не со зла. Он просто не умеет тихо. Ничего. Никогда. Даже когда спит, наверное, храпит так, что портреты просыпаются.

Я беру чашку. Делаю глоток. Ставлю.

— Хотите, я его прокляну? Тихо. Безобидно. На неделю. Чтобы голос пропал. Он не обидится. Наверное. Потом. Когда вернётся.

— Не нужно. Без этого, наверное, уже будет не то. Я привыкла.

Я смотрю на неё. Долго. Потом медленно киваю. Один раз. Коротко. Беру бутылку. Доливаю. Себе. Ей. Не спрашивая. Ставлю обратно. Смотрю на огонь.

— Привыкли, — повторяю я тихо. Почти про себя. — К Блэку. К его крикам. К его манере хлопать по плечу. К тому, что он всегда рядом. Всегда громкий. Всегда... — пауза, — ...настоящий. Как он есть.

Я делаю глоток. Огневиски согревает. Внутри. Медленно. Я смотрю на неё. Потом — на чашку. Потом снова на неё. В кабинете тепло. И тихо. Так тихо, что слышно, как потрескивают дрова и как где-то в замке — далеко — всё ещё смеются.

— Он хороший, — произношу я ровно. Без эмоций. Как факт. — Блэк. Он не Снейп. Не Люпин. Он — Блэк. Но он хороший. И он к вам... — я осекаюсь. Не заканчиваю фразу. Смотрю в огонь.

Молчу. Долго. Потом поднимаю взгляд. Смотрю на неё.

— И Люпин. — Ещё пауза. — И я. — Тише. — Но у нас у всех... — я не заканчиваю. Просто смотрю. И, кажется, впервые за долгое время — не прячу взгляд.

Я вижу её кивок. Её улыбку. Она не стала продолжать. Не стала давить. Не стала ждать, что я закончу фразу. Просто приняла. Как есть. И это хуже, чем если бы она спросила. Потому что теперь я должен сам решить — сказать или нет. А я не знаю.

Я отвожу взгляд. Смотрю в камин. Долго. Потом встаю. Подхожу к окну. За ним — ночь. Чёрная. Беззвёздная. Где-то в замке всё ещё празднуют. Глухо. Далеко. Как будто в другом мире. Я стою. Спиной к ней. Руки за спиной. Молчу.

— Кэтрин. — Я произношу её имя. Редко. Почти никогда. Она это знает. Я тоже знаю. И всё равно произношу. — Я не умею... — пауза, — ...то, что умеет Блэк. Не умею говорить громко. Не умею хлопать по плечу. Не умею... — я подбираю слово, — ...быть простым. Я умею только вот это. Молчать. Смотреть. Варить зелья. И ждать. Пока кто-то другой не скажет то, что должен был сказать я.

Я оборачиваюсь. Смотрю на неё. Долго. В кабинете темно — только камин. И её улыбка. Которая всё ещё там. На её лице. Для меня. Или не для меня. Не знаю.

— Я не знаю, что с этим делать. — Тихо. Честно. Без сарказма. — И, кажется, вы — единственный человек в этом замке, которому я готов это сказать.

— Если вам нужен ответ на вопрос, который вы не задаёте, то я дам подсказку. Я сижу именно тут, и именно с вами.

Я смотрю на неё. Долго. Очень долго. В кабинете тихо — только дрова потрескивают, да где-то далеко, в замке, всё ещё гуляет Гриффиндор. Я стою у окна. Она — в кресле. Между нами — три шага. И тишина. Которая вдруг стала другой. Не пустой. Наполненной.

Я отхожу от окна. Медленно. Не спешу. Потому что если заспешу — испорчу. А я не хочу испортить. Впервые за долгое время — не хочу.

Я подхожу к креслу. Не к столу. К её креслу. Останавливаюсь рядом. Смотрю на неё сверху. Наши глаза будут на одном уровне только если я наклонюсь. Я не наклоняюсь. Пока.

— Подсказка, — повторяю я тихо. — Вы сидите. Здесь. Со мной. Я это вижу. Я это вижу с того дня, как вы вошли в мой кабинет. Впервые. Тогда. — Я чуть склоняю голову. — Я просто... не позволял себе это видеть. Раньше. До сегодня.

Я опускаюсь в кресло напротив. Медленно. Не отводя взгляда. Беру чашку. Но не пью. Просто держу. Смотрю на неё.

— Я не умею. Но я хочу научиться. Если вы... — я не заканчиваю. Смотрю на неё. Жду.

— Я не против.

Я смотрю на неё. Долго. Слова — простые. «Я не против». Не «да». Не «наконец-то». Не «я ждала». Просто «не против». И от этого почему-то горло сжимается сильнее, чем если бы она сказала что-то громкое. Я ставлю чашку. На стол. Медленно. Не потому что не хочу — потому что боюсь, что рука дрогнет. Не сейчас. Не при ней.

Я встаю. Подхожу к ней. Ближе, чем раньше. Останавливаюсь. Смотрю на неё сверху. Она не отводит взгляда. Не улыбается. Просто смотрит. Ждёт. Как будто всё это время ждала именно этого. Меня. Здесь. В подземельях. Ночью. После матча.

Я протягиваю руку. Медленно. Не к лицу. К плечу. Просто касаюсь. Через тонкую ткань рубашки. Она не вздрагивает. Не отстраняется. Я чувствую тепло. Её. Настоящее. Живое.

— Кэтрин. — Я произношу её имя. Тихо. Почти шёпотом. Второй раз за вечер. Может быть, третий. Я сбился со счёта. Давно сбился. — Я не умею. Совсем. Ни капли. Но... — пауза, — ...если вы не против. По-настоящему. Не сейчас. Не завтра. А вообще. — Я смотрю на неё. Прямо. — Тогда я попробую.

— Я буду ждать столько, сколько нужно вам.

Я смотрю на неё. Долго. Очень. Слова падают куда-то внутрь — глубже, чем я позволял чему-либо падать. «Столько, сколько нужно». Не «поторопитесь». Не «сколько можно». Не «я устала ждать». Просто — столько, сколько нужно. Мне. Который не умеет. Который боится. Который прячется за сарказмом и подземельями.

Я убираю руку с её плеча. Медленно. Не потому что не хочу — потому что если оставлю, то не смогу остановиться. А я хочу остановиться. Не сейчас. Не так. Не в первую ночь. Пусть будет... по-другому. По-нашему. Медленно. Как зелье, которое нельзя торопить.

Я отхожу. Сажусь обратно в кресло. Беру чашку. Делаю глоток. Огневиски уже остыл. Не важно. Я смотрю на неё. В кабинете темно. Камин почти погас. Где-то в замке — тишина. Гриффиндор угомонился. Наконец.

— Я не знаю, сколько это займёт, — произношу я ровно. Без сарказма. Без иронии. Просто честно. — Может быть, неделю. Может быть, месяц. Может быть... — я осекаюсь, — ...дольше. Я не умею быстро. Ничего. Ни зелья. Ни чувства. Ни... это. — Пауза. — Но я не буду делать вид, что ничего нет. Как раньше. Это я могу обещать.

Я ставлю чашку. Смотрю на неё. В темноте её лицо едва различимо. Но я вижу его. Привычка. Выработанная годами. И — что-то ещё. Что-то, что я не хочу называть. Пока.

Она медленно встаёт с кресла и подходит к камину. Присаживается на корточки, подкидывает несколько дров, потом ждёт, пока они разгорятся. В комнате становится светлее и теплее.

Я смотрю на неё. Огонь разгорается — медленно, потом ярче. Свет ложится на её лицо. На руки. На рубашку. Она не смотрит на меня. Просто сидит. У огня. Как будто здесь — её место. Как будто она делала это сотню раз. В моём кабинете. В подземельях. Ночью.

Я не двигаюсь. Смотрю. Долго. Потом — тихо, почти беззвучно — произношу:

— Вы делаете это... — пауза, — ...как будто вам здесь место. Как будто вы здесь давно. Не неделю. Не месяц. — Я чуть склоняю голову. — Это... странно. Для меня. Я привык, что люди в моём кабинете — либо студенты, либо коллеги. Либо те, кто чего-то хочет. А вы... — я не заканчиваю. Смотрю на огонь. Потом снова на неё. — Вы просто сидите. У камина. И греете руки.

Я встаю. Подхожу. Останавливаюсь рядом. Не сажусь. Просто стою. Смотрю на огонь. На её руки. На то, как она смотрит в пламя. И — впервые за долгое время — не ищу слов. Просто стою. Рядом. Молча.

Огонь разгорается. Тепло расходится по кабинету — медленно, по стенам, по стеллажам с зельями, по столу с пергаментами. Я стою рядом. Она — у камина. Проходит минута. Две. Может быть, больше. Я не считаю. Впервые за долгое время — не считаю.

Потом я опускаюсь. Рядом с ней. На корточки. Не касаясь. Просто рядом. Смотрю в огонь. Так же, как она. Молчу. Потом — тихо, почти беззвучно — произношу:

— Знаете, что самое странное? Я не думаю о том, что будет завтра. Обычно я думаю. Всегда. Про студентов. Про факультет. Про... — я подбираю слово, — ...всё. А сейчас — не думаю. Просто смотрю. На огонь. С вами. И всё.

Я поворачиваю голову. Смотрю на неё. Близко. Так близко, что вижу, как огонь отражается в её глазах. Я не отвожу взгляда. Не прячусь. Не ищу сарказм. Просто смотрю.

— Это вы. — Тихо. Утверждение. Не вопрос. — Вы что-то сделали. Со мной. Давно. Наверное, с первого дня. Я просто... — пауза, — ...не позволял себе замечать.

Она поворачивает голову ко мне, наклоняя её в бок, и просто улыбается. Порой улыбкой можно сказать больше, чем просто словами. Особенно её.

Я смотрю на её улыбку. Долго. Огонь потрескивает. Дрова оседают. Где-то далеко, в замке, часы бьют полночь. Я не считаю удары. Я вообще ничего не считаю. Только смотрю. На неё. На её улыбку. На то, как она наклонила голову. Как будто говоря что-то. Без слов. Которое я слышу. Отчётливо. Громче, чем Блэка на матче.

Я не улыбаюсь в ответ. Не умею. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Может быть. Но я делаю другое. Я протягиваю руку. Медленно. И — очень осторожно — касаюсь её щеки. Тыльной стороной пальцев. Едва-едва. Как будто проверяю, настоящая ли она. Она не отстраняется. Не вздрагивает. Просто смотрит. И улыбается. Всё ещё.

Я убираю руку. Медленно. Медленнее, чем нужно. Потом встаю. Протягиваю ей руку. Чтобы она встала. С корточек. Не потому что надо. Просто потому что хочу. Хочу, чтобы она взяла. Мою руку. Здесь. Сейчас. В подземельях. Ночью. После матча. После всего.

Я чувствую её руку. Крепче, чем просто коллега. Тепло. Настоящее. Я не отпускаю. Тяну — медленно, осторожно. Она встаёт. Близко. Слишком близко. Так близко, что я слышу, как она дышит. Ровно. Спокойно. Как будто всё это — в порядке вещей. Как будто она ждала. Может быть, правда ждала. Я не знаю. Я не спрашиваю.

Я не отпускаю руку. Даже когда она встала. Даже когда мы стоим — лицом к лицу. Огонь за нами. Тени на стенах. Тишина. Я смотрю на неё. Долго. Потом — тихо, почти беззвучно — произношу:

— Я не знаю, что делаю. Совсем. Не знаю. Я никогда... — я осекаюсь. Сглатываю. Продолжаю. — ...не делал этого. Не умею. Не учился. Не хотел. А теперь — стою. Держу вашу руку. И не могу отпустить. Даже если должен. Даже если... — пауза, — ...это неправильно. Или правильно. Я уже не понимаю.

Я смотрю на неё. В темноте. У огня. И — впервые за долгое время — не прячусь. Не за сарказм. Не за холод. Не за подземельями. Просто стою. С ней. И жду. Что она скажет. Или сделает. Что угодно. Я готов.

Я чувствую, как она не спешит. Не давит. Не тянется. Просто стоит. Держит мою руку. И всё. И это... хуже, чем если бы она давила. Потому что если бы давила — я знал бы, что делать. Защищаться. Отстраняться. Уходить. А тут — не знаю. Тут я просто стою. Смотрю на неё. Держу. И не отпускаю.

Проходит минута. Может, две. Огонь за нами оседает. Тени двигаются. Где-то в замке — шаги. Далеко. Не к нам. Я слышу их краем сознания. Привычка. Но не реагирую. Впервые за долгое время — не реагирую.

Потом — медленно — я отпускаю её руку. Не потому что хочу. Потому что должен. Хотя бы сегодня. Хотя бы сейчас. Потому что если не отпущу — не смогу остановиться. А я хочу остановиться. Не навсегда. Просто... на сегодня.

— Поздно, — произношу я тихо. Голос ровный, но в нём что-то есть. Что-то, чего я не прячу. Не хочу прятать. Сегодня — не хочу. — Вам пора. Я провожу. До лестницы. Не дальше.

— Хорошо.

Я смотрю, как она собирает амуницию. Быстро. Ловко. Как будто делала это тысячу раз. Как будто не было ничего. Как будто я не держал её руку минуту назад. Может, для неё это и есть «ничего». Может, я ошибаюсь. Может, всё это — только моя голова. Подземелья. Ночь. Огонь. Я не знаю. И, наверное, уже не узнаю. До завтра.

Я подхожу к двери. Открываю её перед ней. В коридоре темно — только один факел у лестницы. Тени длинные. Тишина. Даже портреты спят. Даже Блэк. Наконец-то.

Я выхожу следом. Закрываю дверь. Иду рядом. Не впереди. Не сзади. Рядом. Наши шаги звучат в унисон — её лёгкие, мои тяжёлые. Подземелья тянутся. Лестница. Ещё лестница. Поворот. Где-то наверху — окно. Луна. Наконец-то.

У подножия лестницы, которая ведёт наверх, к её комнатам, я останавливаюсь. Она — тоже. Смотрит на меня. Метла в руке. Амуниция на плече. Волосы растрёпаны. Глаза блестят. Или это луна. Или это я. Не знаю.

— Дальше — сами, — произношу я ровно. — Ваши комнаты — на третьем этаже. Налево. Портрет с единорогом. Пароль — «аконит». Не спрашивайте, почему. Дамблдор любит... — пауза, — ...странные пароли.

Я смотрю на неё. Долго. Потом — тихо, почти беззвучно:

— Доброй ночи, Кэтрин.

— Вы говорите так, будто я впервые иду в свою комнату. Доброй ночи, Северус.

Я замираю. Секунду. Две. Она назвала меня по имени. Первая. Не «профессор Снейп». Не «Снейп». Не «сэр». Северус. Просто. Легко. Как будто всегда так называла. Как будто это в порядке вещей. Я стою. Смотрю на неё. Луна падает на лестницу. На её лицо. На метлу. На всё. Я не двигаюсь.

Потом медленно киваю. Один раз. Коротко. Не доверяя голосу. Потому что если открою рот — скажу что-нибудь. Что-нибудь не то. Что-нибудь, о чём пожалею. Или не пожалею. Что хуже.

Она поворачивается. Идёт наверх. Шаги лёгкие. Метла в руке. Амуниция на плече. Я смотрю вслед. Долго. Пока она не сворачивает за угол. Пока не исчезает. Потом — тишина. Только факел у лестницы. И луна. И я. Один.

Я стою ещё минуту. Может, две. Потом медленно, очень медленно иду обратно. В подземелья. В свой кабинет. Открываю дверь. Захожу. Огонь почти погас. Я не подбрасываю дров. Сажусь в кресло. То самое. Где она сидела. Смотрю в камин. На угли. Тлеют. Красные. Медленно. Как что-то внутри. Что я не называю.

— Северус, — произношу я в пустоту. Тихо. Одними губами. Пробую на вкус. Своё имя. В её устах. Потом закрываю глаза. И сижу так. Долго. Пока угли не гаснут совсем.