Глава 3: Утро, которое пахло жасмином

Она дышала мне в ключицу — ровно, глубоко, беззащитно. Тёплый воздух касался кожи, и я чувствовал, как с каждым её вдохом редеет та дневная пустота, что копилась во мне годами. Её пальцы комкали рубашку у меня на груди, сжимали ткань, будто я мог раствориться, будто, отпустив, она осталась бы одна.

Я почти не спал. Смотрел, как лунный свет скользит по её обнажённым плечам, по завиткам синих волос, разметавшихся по подушке, и слушал. Её сердце — стучало ровно и близко, вторя моему.

— М-м… — выдохнула она сквозь сон, и улыбнулась — краешком губ, доверчиво.

— Я тоже люблю тебя, — сказал я в её макушку, и она прижалась плотнее, будто услышала даже сквозь сон.

Я поднял её — лёгкую, тёплую, пахнущую жасмином и чаем, — и понёс в спальню. Гань Юй вздохнула, когда я опустил её на мягкую постель; неохотно приоткрыла глаза — аметистовые, мутные со сна.

— Ты останешься со мной? — голос севший, сонный, но в нём — просьба, от которой у меня сжалось горло.

— Конечно останусь!

Она улыбнулась, потянулась ко мне, уткнулась носом в шею. Тёплое дыхание щекотало кожу.

— Тогда я спокойна.

Её пальцы скользнули по рубашке — медленно, изучающе — и замерли. Она заснула, провалилась в сон целиком, оставив меня наедине с её дыханием и тишиной за окном.

Я лёг рядом. Обнял. Закрыл глаза.

За окном сгущались сумерки — или уже рассвет? Я перестал различать время, когда она была рядом. Её пальцы во сне сжали край моей рубашки, и я почувствовал, как что-то внутри меня — тугое, натянутое годами — ослабло, отпустило, растворилось в её тепле.

Утро наступило мягко, как она сама.

Я открыл глаза и увидел её — уже проснувшуюся, сонную, растрёпанную, с улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание. Она потянулась, коснулась моей щеки — пальцы прохладные, нежные.

— Доброе утро… — шепнула она. — Как ты спал?

Утро было прекрасным — тихим, тёплым, наполненным светом, который падал на её лицо, и я хотел запомнить каждую деталь: ресницы, бросающие тень на скулы, родинку под правым глазом, маленькие рожки, которые она стеснительно прятала, утыкаясь мне под подбородок.

— Хорошо, — ответил я. — Особенно когда рядом ты.

Она покраснела. Опустила взгляд.

— Правда?

— Правда.

Гань Юй улыбнулась робко, счастливо, и принялась гладить мои волосы — медленно, перебирая пряди, будто пересчитывая.

— Мне так нравится просыпаться с тобой, — сказала она почти шёпотом. — С каждым утром… всё больше.

Щёки её пылали. Один из маленьких рожек коснулся моей шеи, когда она придвинулась ближе.

— А мне нравится быть в присутствии лучшей коза-девочки, — улыбнулся я.

Она закрыла лицо ладонями.

— К-коза-девочка… — голос её дрогнул, сорвался на шепот. — Ты совсем меня смутил.

Я поцеловал её — просто, легко, в уголок губ.

— Прошу прощения, — сказал я, чувствуя, как под моими пальцами теплеет её кожа. — Но именно такой ты мне нравишься.

Она ответила на поцелуй — робко, неуверенно, но так честно, что у меня защемило в груди.

— Ты такой упрямый, — выдохнула она, обнимая меня за шею. — Но я тоже люблю тебя именно таким.

Она тихо засмеялась, уткнувшись носом в мою шею, и я чувствовал, как вибрация её смеха отдаётся у меня в костях.

— Я так хочу остаться здесь навсегда, — прошептала она.

Потом вздохнула, нехотя отстранилась, оперлась на локти, поправляя растрёпанные волосы. Аметистовые глаза смотрели виновато.

— Мне правда пора. Цисин меня точно убьёт за опоздание.

Она поцеловала меня в щеку — коротко, с сожалением — и поднялась.

— До вечера.

— До вечера, любимая.

Она улыбнулась, поцеловала меня в лоб, провела ладонью по щеке — долгим, тёплым жестом, будто хотела запомнить моё лицо, — и выскользнула из спальни. Я слышал, как она собирается: шорох одежды, звон ключей.

Дверь щёлкнула, и я остался один.

Я полежал ещё немного — вдыхая запах жасмина, оставшийся на подушке, — потом встал и пошёл в душ. Вода смыла сонливость, но не то странное чувство — лёгкое, почти незаметное, — которое осталось после её ухода.

Я оделся, взял кошелёк и вышел за продуктами.

На улице было зелено. Ли Юэ пахла морем, пылью и утренним рисом. Я купил овощи, кусок мяса, фрукты — почти не глядя, автоматически. Мысли всё время возвращались к её утренней улыбке, к её пальцам в моих волосах, к фразе «я так хочу остаться здесь навсегда».

Дома я разложил пакеты на столе — и только тогда заметил, что на стуле лежит её тонкая шёлковая накидка, забытая в спешке. Я взял её, поднёс к лицу. Жасмин.

Зажегся телефон.

Я обернулся. Гань Юй стояла в прихожей — с телефоном в руке, с бледным лицом, перешёптываясь с кем-то на той стороне.

— Завтра всё точно будет готово, — говорила она в трубку. Голос — натянутый, как струна.

Она заметила меня, и её глаза расширились. Она быстро нажала отбой, сунула телефон в карман блузки.

— Как твои дела, любимая? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Всё хорошо, — она поправила воротник, улыбнулась — слишком быстро, слишком ярко. — Просто навалилась бумажная работа.

Она перевела взгляд на пакеты.

— Ты приготовишь ужин? — спросила она, и в голосе послышалась надежда — или желание сменить тему. — Я так быстро не вернусь.

— Да, конечно, я справлюсь.

— Тогда мне не нужно готовить тебе что-то особенное…

Она шагнула к выходу — робко, неуверенно, будто не хотела уходить, но её что-то тянуло за дверь.

— Я постараюсь ускориться с отчётами… Жди меня.

— Хорошо.

Гань Юй вздохнула, задержала взгляд на моём лице — долгий, тёплый взгляд, — и взялась за ручку двери.

Но в этот момент в коридоре зазвонил её телефон — резко, требовательно.

Она вздрогнула.

Схватила трубку дрожащими пальцами.

— Да, я слушаю…

Я видел, как меняется её лицо. Как бледнеет кожа, как расширяются зрачки, как исчезает утренняя теплота, уступая место чему-то другому — чему-то, отчего у меня самого похолодело внутри.

— Прости, — выдохнула она, глядя на меня уже невидящими глазами. — Мне нужно идти.

Она выбежала за дверь, не обернувшись.

Замок щёлкнул.

Я остался один.

Пакеты с едой стояли на столе. Я смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как в груди разрастается пустота — та самая, что растворилась ночью в её дыхании, а теперь вернулась, собралась заново, плотная, как бетон.

Я не знал, сколько простоял так. Может, минуту. Может, десять.

А потом — в тишине коридора, где-то за дверью, уже почти неразличимо — я услышал её голос.

Совсем близко. Совсем тихо.

— Я очень сильно тебя люблю…

Голос шёл из трубки, из коридора, из пустоты, где её уже не было. Она говорила это не мне. Или мне. Я уже не понимал.

Я стоял посреди кухни, сжимая в руках пакет с овощами, и слушал, как её голос тает за лестничными пролётами.

Дверь была закрыта.

Тишина — как вата — заполнила квартиру.

Я перевёл взгляд на накидку, оставленную на стуле. Тонкий шёлк. Запах жасмина. Её тепло, уже остывшее.

И впервые за всё утро я почувствовал: что-то не так. Что-то было не так уже давно — с того самого вечера, когда она начала прятать телефон, когда перестала смотреть мне в глаза, когда её «всё хорошо» стало звучать как «помоги мне».

Я вышел в коридор. Поднял трубку, которую она уронила в спешке. Экран был разбит — тонкая паутина трещин расходилась от центра, как ледяной узор на стекле.

Я нажал на кнопку вызова.

Последний номер.

Гудок. Ещё один.

— Да? — ответил женский голос. Чужой. Холодный.

Я молчал.

— Вы кто? — переспросил голос. — Это по поводу документов? Гань Юй уже выехала?

Я нажал отбой.

И стоял в прихожей, сжимая в руках разбитый телефон, а в голове — как заевшая пластинка — крутилась одна и та же фраза:

«Я очень сильно тебя люблю».

Сказанная мне.

Или — уже нет.