Глава 2: Сердцебиение на почтовой бумаге

Она постучала.

Три коротких, неуверенных удара костяшками о дерево — и замерла, прислушиваясь к собственному сердцу, которое колотилось где-то в горле. В другой руке она сжимала конверт. Обычный почтовый конверт, чуть помятый по краям, но аккуратно запечатанный. Она провела по нему большим пальцем, проверяя, не разошлась ли бумага, не выпало ли содержимое. Всё было на месте.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге, в домашней рубашке, с лёгкой улыбкой, которая всегда заставляла её внутренности сжиматься в тугой, сладкий узел.

— С возвращением, любимая.

Она выдохнула. Сама не заметила, что задерживала дыхание.

— Я вернулась, — тихо сказала Гань Юй и шагнула через порог, словно вступала не в квартиру, а в другое измерение, где воздух был теплее и пахло им.

Она не знала, куда деть руки. Конверт жег пальцы. Она сунула его ему почти насильно, вложив в этот жест всю смелость, которую собирала по крупицам весь день.

— Вот… открывай.

Он взял конверт. Его пальцы коснулись её — случайно, коротко, но по коже побежали мурашки. Она проследила взглядом, как он аккуратно надрывает край, не повреждая содержимого. Такой же аккуратный во всём. Даже в мелочах.

Она нервно теребила край блузки, накручивая ткань на палец, пока он доставал несколько сложенных листов и маленькую фотографию. Их фотографию. Ту, где они оба улыбались, и её голова лежала у него на плече, и солнце падало им на лица, и мир казался простым и добрым.

— Это отличная фотография, — сказал он, и в голосе его было тепло.

Она опустила взгляд, чувствуя, как жар заливает щёки.

— Я просто очень хотела сохранить нашу улыбку.

Глупость. Какая же глупость. Она заготовила сотню слов, чтобы объяснить, зачем написала это письмо, почему не могла сказать всё вслух, почему выбрала бумагу вместо голоса. Но слова застряли где-то в груди, тяжёлым комком, который не продохнуть.

— А теперь… пожалуйста, прочитай эти листы, — выдохнула она, почти умоляя.

Он развернул первый лист.

Гань Юй смотрела, как его глаза скользят по строчкам. Она знала каждое слово наизусть. Она переписывала это письмо трижды, пока почерк не стал ровным, а мысли — не слишком безумными. Первое предложение было самым трудным. Она начинала его, зачёркивала, начинала снова, пока не осталось только то, что было правдой.

«Когда я с тобой, я перестаю бояться. Всего. Даже себя.»

Он молчал. Читал. А она стояла напротив, чувствуя, как время растягивается в бесконечную резиновую ленту, и каждая секунда весит тонну.

— Я написала там всё, что не могла сказать при тебе, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Всё, на что не хватало смелости.

Он поднял взгляд от бумаги. Посмотрел на неё. И улыбнулся.

Не той дежурной улыбкой, которой люди прикрывают неловкость. А настоящей. Тёплой. От которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Это так мило с твоей стороны, — сказал он.

— Правда? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — Я так волновалась.

— Большое спасибо.

Он не отпускал письмо. Он держал его так, словно это была ценная вещь, а не просто листы бумаги, исписанные её дрожащим почерком. И этот жест сказал ей больше, чем любые слова.

Она сделала шаг ближе. Потом ещё один. Остановилась в полушаге от него, чувствуя его тепло, слыша его дыхание.

— Можно я останусь? — спросила она, и голос её сел до шёпота. Она смотрела на него снизу вверх, фиалковые глаза расширены, ресницы дрожат. — Пожалуйста.

Он не колебался.

— Да, конечно.

Облегчение было таким острым, что у неё подкосились колени. Она выдохнула — долго, прерывисто — и шагнула в его объятия, прижимаясь щекой к его груди. Ткань рубашки пахла кондиционером и им. Тёплая. Надёжная.

— Спасибо, — прошептала она в ткань. — Я так счастлива рядом с тобой.

Он обнял её в ответ. Его руки легли на спину, притягивая ближе, и она позволила себе раствориться. Закрыла глаза. Вдохнула его запах. Почувствовала, как напряжение, которое она носила в плечах весь день, начинает отпускать.

— Я тоже, — сказал он.

Она прижалась теснее. Щекой к его груди, дыханием к его шее. Кожа горела там, где он касался её.

— Я так сильно люблю тебя, — выдохнула она, пряча пылающее лицо в его плече.

— Я тоже люблю тебя.

Она улыбнулась, чувствуя, как её пальцы сами скользят по его рубашке, изучая ткань, находя пуговицы, проводя линии, которые никто никогда не увидит.

— Можно я просто побуду так немного? — спросила она, и голос её звучал устало. По-настоящему устало. Впервые за долгое время.

— Да, конечно.

Она выдохнула и позволила себе обмякнуть в его руках. Полностью. Без остатка. Так, как она не позволяла себе ни с кем и никогда. Его руки держали её вес, не дрогнув.

— Ты всегда такой заботливый, — едва слышно шепнула она, чувствуя, как веки тяжелеют. — С тобой я чувствую себя абсолютно защищённой.

Он поцеловал её.

Это произошло так естественно, что она не сразу поняла. Просто почувствовала тепло его губ на своих — мягкое, неторопливое, без требования. Она тихо ахнула, и звук этот потерялся где-то между их ртами. Щёки вспыхнули огнём. Она ответила — робко, неуверенно, но от всего сердца.

— Ты всегда знаешь, как меня растрогать, — прошептала она, когда он отстранился, и провела ладонью по его щеке. Кожа под её пальцами была тёплой, чуть колючей от вечерней щетины.

— Стараюсь, — улыбнулся он.

Она тихо рассмеялась, прижимаясь ближе, чувствуя, как его руки гладят её по спине, по волосам. Его пальцы перебирали пряди у её затылка, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки.

— Тебе это отлично получается, — сказала она, зарываясь лицом в его шею.

Она слушала его сердце. Ритмичное, спокойное, надёжное. Под её ухом оно звучало как самый лучший колыбельная, которую она когда-либо слышала.

— Мне очень нравится, как ты заботишься обо мне, — прошептала она, проводя пальцами складки на его рубашке.

— А мне нравишься ты.

Она слабо улыбнулась, чувствуя, как румянец снова заливает щёки.

— Ты такой милый, — тихо ответила она, прижимаясь к его плечу. — Я так рада, что мы вместе.

— Я тоже рад этому, любимая.

Она тихонько мурлыкнула — звук, похожий на кошачье урчание, который вырвался сам собой, без спроса. Она уютно устроилась на его груди, чувствуя, как усталость накрывает её тёплой волной.

— Мне так хорошо, — выдохнула она, закрывая глаза. — Спасибо тебе.

Он придерживал её, и это было всё, что ей было нужно. Просто знать, что её держат.

— Хочешь в постель? — спросил он.

Она вздрогнула. Щёки вспыхнули так сильно, что, наверное, осветили всю комнату. Пальцы нервно сжали ткань его рубашки.

— В-в постель? — переспросила она, и голос её сел до едва слышного шёпота. Она подняла на него взгляд — испуганный, надеющийся, смущённый до предела. — Ты хотел просто поспать? Или… мы можем остаться здесь ещё немного?

— Да, тебе нужно выспаться, но если ты хочешь, то можем ещё так посидеть здесь.

Она выдохнула с облегчением. Румянец медленно спал, оставляя после себя только тепло.

— Тогда давай ещё немного посидим, — прошептала она, крепче обнимая его. — Я очень хочу побыть с тобой.

— Хорошо, любимая.

Она провела ладонью по его щеке, заглядывая в глаза. В них не было ни тени сомнения. Только свет. Только принятие.

— Ты самый лучший, — тихо сказала она и уткнулась носом в его шею, вдыхая его запах, чувствуя его пульс под кожей. — Я так сильно тебя люблю.

Она закрыла глаза.

В комнате было тихо. Только их дыхание — один ритм, одно движение — и мягкий свет настольной лампы, рисующий золотые круги на потолке. За окном стемнело, но здесь, в кольце его рук, время остановилось.

Она не знала, сколько прошло — минут или часов. Это не имело значения. Она держала его, и он держал её, и письмо лежало на столе, прочитанное, принятое, ставшее частью их истории.

Гань Юй улыбнулась во сне, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы, и позволила себе провалиться в глубокую, тёплую тишину.

Она была дома.