Глава 1: Часть 1

Ветер в лицо, страшный удар о землю, вспышка боли, и потом — тьма. Это было последнее, что он помнил. Мир вернулся так же стремительно, как и ушел. Он стоял на потрескавшейся мертвой земле, одетый лишь в собственную кожу. Черное солнце палило с багровых небес, обнажая своими лучами его душу. И покопавшись в останках ее, он нашел крошечную искорку — драгоценный камешек, такой маленький, что прошел бы в игольное ушко.
— Узри свою душу, человек, — произнес низкий женский голос, от которого потемнело в глазах, и словно вся тяжесть мира обрушилась на плечи, — это та часть ее, что сумела остаться чистой. Остальная часть — лишь пепел во мраке.
— Кто ты? И кто я? — пробормотал он, даже не пытаясь прикрыться, чувствуя себя былинкой во власти отчаяния.
— Теперь это неважно, человек, — ответил голос, — но важен выбор твой, который ты должен будешь сделать.
— Какой выбор? — севшим от ужаса и слабости голосом прошептал он.
В яркой вспышке света потонуло черное солнце и мир вокруг. А когда свет вернулся, человек уже находился в прекрасном саду, чьи дороги были вымощены белоснежными мраморными плитами и усыпаны драгоценными камнями, жемчугом и осколками янтаря. Перед ним был великолепный фонтан, изваянный из того же белого мрамора, и с нежным журчанием струилась вода. И, шагнув, он окунул лицо в воду и принялся пить. А потом что-то случилось, и он упал на колени, извергая черноту и грязь из горла, изблевывая ее прямо на белый мрамор. И каким-то осколком себя он знал, что грязь эта была самой смертью.
— Не бойся, дитя мое, — женский голос раздавался теперь совсем близко, — это лишь часть той тьмы, что способна убить тебя и помешать избрать путь.
Он поднял голову, глядя на стоящую у фонтана женщину. Длинные золотые волосы струились по ее плечам и белым складкам ее одежд. Дрожащей рукой он зачерпнул воды из фонтана и омыл лицо от грязи. Перед этой женщиной хотелось смотреться королем.
— Ты вернешься обратно, — в ее голосе была грусть и нежность, словно у любящей матери, отправляющей сына на войну, — еще не пробил твой час. Те, кто враги тебе, станут друзьями. Те, кто друзьями звался, предадут. Не ошибись, сын мой. Лишь раз дозволено смертному пройти врата и вернуться обратно. Прощай…
— Погоди! — взмолился он, пытаясь коснуться белой руки. — Назови хотя бы свое имя!
— Имен у меня так много, что не взялся бы никто сосчитать их, — улыбнулась златовласая, — да и нет тебе нужды в имени моем. Тебе уже пора, дитя мое, иди, и помни — всегда есть надежда, пока ты жив.

2.

Звездный полог нависал, казалось, над самой головой. Из-за горизонта вставала желтая луна, откуда-то доносился вой степного волка. Сидор Лютый коротко, болезненно простонал, касаясь бока, а потом головы, лица. Ощутил пальцами открытую рану, со лба сползающую на щеку и подбородок. Ноги едва держали, но он кое-как поднялся и поплелся по ночной дороге… Куда? Он сам не знал. На мгновение ему почудилось, что впереди мелькнули белые одеяния златовласой, но то лишь сполох пламени озарил ночную степь. Ветер донес голоса, а потом Лютый понял, что перед ним цыганская кибитка и крошечный костерок тлеет едва-едва — видать, те, кто разжег его, страшились кого-то. Пошатываясь от слабости и боли, поковылял он к бродяжьему стану. Но тут залаяла собака, бросаясь вперед, и замерла, прижавшись к земле и готовясь прыгнуть. Навстречу встали две могучие фигуры, но не напали, а застыли, словно статуи. Метнулась тень вперед них, и маленькие руки обняли его плечи. Что-то по-цыгански бросила тощенькая глазастая девчонка, подхватывая его под плечи, и великаны опустили ножи. Один из них подошел, пособляя девке перевести обессиленного Лютого ближе к костру.
— Добро пожаловать, человече, — сказала пожилая цыганка, сидящая у самого огня на постланных одеялах, — долго же тебя ждать пришлось!
Сказала и сунула в рот люльку, такую же старую, как и сама она, и такую же черную и прокуренную. Лютый опустился наземь, дрожа от слабости.
— Ты ждала меня? — все же в нем осталось достаточно сил на удивление. Старуха взглянула на него блестящими черными глазами, как следует затянулась, выпустив кольцо дыма, и только потом ответила.
— Ждала. Сказано было, вот и ждала. А сейчас отпусти свои тревоги, сокол мой. Внуки мои тебе не навредят, а внучка твои раны промоет и поесть тебе даст. Но ты не обессудь уж, небогато у нас с едой.

Начало светать, когда вымытый, умащенный целебными бальзамами и переодетый в чистое Лютый задремал. Кибитка ехала нескоро, покачиваясь и подпрыгивая на камнях. Поскрипывали деревянные ободья колес, то и дело взлаивал пёс, видимо, гоняя птиц. Тихий напев старухи, ехавшей снаружи, убаюкивал. Чувство сытости так и не пришло:, правду сказала старая, еды было совсем мало и поделили ее поровну. Но так спокойно было Сидору, так хорошо, как никогда и нигде в жизни. Он не мог понять, почему — и куда ушла та ярость и темная клокочущая ненависть, что была его спутницей с раннего детства. Но наслаждался тем покоем, что пришел на смену ярости и ненависти. И даже когда в осколке зеркальца, что принесла ему молодая цыганка, увидел изуродованное свое лицо -, не опечалился. Новое лицо, — подумалось ему, — новая жизнь. Старого Сидора Лютого нет уж в живых, так и лицо старое незачем новому Лютому.
Откинулся полог, и согбенная фигурка нырнула в душный полумрак кибитки. Сухонькая ручонка легла на лоб, огладила волосы. Давным-давно никто не гладил, не ласкал Сидора Лютого так по-матерински ласково, тепло. Чего греха таить, приятно было.
— Спи, сокол ясный, — сказала старуха, забравшись на соседнюю тощую перину, покрытую красным вязаным покрывалом, — силы тебе надо добирать, да побольше. Большие дела предстоят тебе. Дорога длинная, да братская рука.
— Братская, говоришь, — хмыкнул Лютый, улыбнувшись криво, той частью рта, что не болела, — нет братьев у меня, да и не было никогда никого такого. Дружки-подельники были, атаман был, были те, с кем пил и ел… а братьев вот отродясь…
— Будет… все будет, — старая цыганка смотрела на него нежданно молодыми горящими очами, — жизнь твоя будет иная, и служить будешь иным людям, чем те, кому прежде служил. И крови будет много, и тьмы, но из крови той и тьмы родится мир, о котором не зазорно будет и пред небом отметиться. А теперь спи, Сокол, отдыхай, — она словно бы именовала его, отвергая прошлые имена, прошлую жизнь его. Сокол… а ничего себе имя!
Закрыл глаза Лютый, чувствуя, как накатывают волны усталости и истомы. А кибитка, покачиваясь, увозила его… куда? Не знал он, да и к чему было это знание? Приедет — узнает: — вот и весь сказ.
Шли дни, тянулись ночи. Набирался сил Сидор Лютый, и раны его, смазанные цыганскими снадобьями, заживали скоро, как на собаке. И на третий день он уже шел рядом с кибиткой, полной грудью вдыхая аромат полыни и горячей земли, и ветра, ласкающего кудри.

3.

На мгновение показалось ему, что все еще рядом с кибиткой цыганской идет в чистом поле, в степи, но мигом позже в сознание ворвался перестук колес и свист ветра. Сев, он согнал остатки сна и пятерней со лба убрал упавшие кудри, глядя на сидящего против него высокого худого мужчину. Тот поднял взгляд от блокнота, в котором писал, едва заметная улыбка тронула узкие губы, прозрачные светлые очи сверкнули. Лютый ухмыльнулся в ответ, поднимаясь с жесткого сидения. Прошел в коридор и прильнул к окну, накрест перебитому досками, глядя в чистое поле. Поезд замедлял ход, перестук колес стал куда реже, и скоро они остановились.

Брюхо голодно заворчало, но Лютый не обратил внимания на его позывы. Жрать так и так нечего было -, что добыть удавалось, делили по-братски между всеми, кто ехал в поезде. Скудный запас сухарей берегли на черный день, когда ничего совсем не станет. Иногда на стоянках ему удавалось подстрелить что-нибудь; стрелял он метко. Пару раз добывал перепелов, однажды убил зайца. Варили бульон на старенькой керосинке, которую удалось раздобыть на одной из станций. Но вот уже несколько дней ехали по пустынным песчаникам, где водились только змеи, да крысы — потому и голодно было так, что доедали драгоценные сухари и пили пустой кипяток.
Он не считал месяцев, прошедших со дня, когда покинул гостеприимную цыганскую кибитку и волей судьбы спас жизнь тому, кто сейчас стал для него самым важным человеком в жизни. С того самого дня бок о бок с этим человеком он пребывал неотлучно. И родная мать не узнала бы Сидора Лютого, бравого атамана, писаного красавца. Волосы его отросли, и кое-как подстригал он их тупым ножом, когда придется, а выбеленная смертью ушедшей кудрявая прядь падала на левый глаз, укрывая глубокий шрам, идущий от брови через веко и щеку до самого подбородка. Лицо его было заросшим, и бороду он не брил, словно отстраняясь от образа того красавца и ласкуна, по которому бабы, да и мужики некоторые, сохли. Только подстригал, как мог, чтобы не торчала метлой.
Тот день навсегда отпечатался в памяти ярким солнцем, грохотом взрывов и выстрелов, и высокой худющей фигурой, отбивавшейся от напавших на поезд «степных братьев». Поодаль от разбитого в дрова вагона, за которым затаился одиночка, валялись трупы. Сам не зная, почему, Лютый метнулся, пригибаясь, сдернул с тела первого попавшегося мертвеца наган и сумку с патронами. Пуля свистнула над самым ухом, но он продолжал путь, припадая к земле, усеянной телами, пока не оказался рядом с последним уцелевшим. Вовремя подоспел он, кончились пули у одиночки, а отлучиться не мог: — бревном тяжелым придавило ногу. Вдвоем они уложили еще пятерых нападавших, а потом в облаке пыли и огня появился отряд конармейцев, истребив оставшихся бандитов. Двое парней помогли сдвинуть бревно;, по счастью, нога удачно угодила в ямку под ним и сломана не была.
Феликсу — тому, чью жизнь случайно спас, — он сказался потерявшим память. И поведал, что не помнит ни прошлого своего, ни настоящего имени, что очнулся в степи с разбитой головой и был спасен цыганами, которые назвали его Соколом. А когда девка цыганская стала на него сладко поглядывать, ее братишки забеспокоились и одним утром он очнулся в одиночестве в степи, без оружия и еды — хорошо, хоть не без штанов.
Феликс без лишних разговоров забрал его с собой, сделав своим спутником и компаньоном. И по дорогам железным, по путям, пересекающим страну, ехал с ним Лютый-Сокол, помогая, защищая, поддерживая. Феликс был благородным, мужественным и волевым человеком, умным и деятельным. В его обязанности входило восстановление железнодорожного сообщения по всей стране, борьба со «степными братьями» и врагами, жаждущими изорвать молодую, в крови и боли рожденную страну. Отринув сомнения и недоверие, Лютый старался вникать в дела, чтобы не быть бесполезным грузом. Учился он легко, хотя и казалось ему многое ненужным и странным. Через многое они прошли вместе с Феликсом, и против многих врагов стояли плечом к плечу — долго пришлось бы вспоминать. И эти воспоминания были теперь ему куда роднее и ближе, чем те, что он желал схоронить во мраке прошлого. И то, как плечом к плечу стояли против врагов, и как однажды, после жаркой битвы, перешли на «ты». И как зимними вьюжными ночами в крохотной времянке станционного смотрителя пили пустой кипяток, закусывая остатками сухарей, вслушиваясь в вой ветра и тихо переговариваясь, обсуждая очередную книгу. Именно Феликс приохотил Лютого к чтению, показал всю прелесть и силу книжного слова. Иной раз, в короткие мгновения бездействия и отдыха они пересказывали друг другу прочитанное. Лютый теперь правдами и неправдами добывал книги, среди которых были и приключенческие, и детективные, и по науке и новейшей технике. Глотал их, словно воду из чистого родника, и насытиться не мог. Но особенно ему нравились те, в которых рассказывалось о дальних странных землях, диковинных и чуждых. В строках этих книг он словно ощущал дыхание чужих ветров, шепот океана и переливчатые голоса чужеземных птиц. И становилось ему хорошо, словно дух его мятежный парил с теми птицами, купался в ветрах иных земель. И думалось иной раз, как было бы хорошо вместе с Феликсом отправиться к тем землям и ветрам, повидать мир и себя показать. Нового себя. Сокола.

— Станция Батрачья! — резкий, похожий на взвизг щенка, голос смотрителя выдернул его из воспоминаний. Лютый тряхнул головой, сгоняя остатки грёз. И сразу же вспомнилось, что говорил Феликс. На Батрачьей должна к ним присоединиться группа опытных бойцов, призванная сопровождать поезд до конечной точки. Здесь, до Батрачьей, еще ничего было:, пустоши да степь, нигде не скроешься. А дальше начиналась земля опасная, кишащая разбойными элементами и негодяями такими, что и в прежние времена погнушался бы Сидор Лютый якшаться с ними, так что защита лишняя не помешала бы.
Лютый пятерней прибрал кудрявую челку, глядя в окно поезда на едущую мимо телегу, запряженную лядащей — кожа да кости — лошадёнкой. Видимо, зная своего одра, рядом шел не менее тощий мужичонка, да еще и телегу подталкивал, хотя всего-то лежал на ней сена стожок. Поравнявшись с окном, повернулся мужичок, вперив белесые глаза в Лютого. Рукой зарылся в сено. Странно кольнуло дурное чувство, словно сердце кто-то обнял ледяными пальцами. Не отдавая себе отчета, Лютый метнулся к отсеку, где сидел, что-то черкая в своем блокноте, Феликс. Краем глаза увидел, как поднялась темная фигура из стожка, услышал грохот выстрелов, и сам не понял, как успел заслонить Феликса, ухватить за плечи и сдернуть на пол раньше, чем первые пули воткнулись в стенку и раскололи стекло. Что-то ударило сзади в плечо за миг до того, как они оказались на деревянном полу, крытом соломой. Время растянулось, и грохот растянулся в сплошной гул, в котором тонул грязный пол, лежащее под ним тело и вспыхнувшее болью плечо. Феликс ворохнулся было под ним, но Лютый всем телом навалился, удерживая.
— Лежи, не то прибьют! — прорычал в ухо подопечному своему. — Поверху еще стреляют…
Феликс молча пытался выдраться из железных рук Лютого, но в это мгновение заговорили наганы, послышались крики и топот коней. Лютый рискнул приподнять голову. Стрелять еще стреляли, но пули уже не свистели над головами. Феликс отпихнул его, пытаясь одновременно подняться и выдернуть маузер из кобуры. Лютый положил руку на плечо, удерживая.
— Не высовывайся, — пробормотал, морщась от боли в плече, — твою налево, не лезь, кому сказано! Что ж ты порох-то такой!
Выстрелы стихли. Феликс кинулся к окну, выглянув, затем метнулся обратно к Лютому, зашипев, точно аспид, при виде окровавленной рубахи. Сорвал рукав, обнажив сквозную дыру в плече, вздохнул почти с облегчением, выругался по-польски и принялся тем рукавом перетягивать кровоточащую рану.

Снаружи послышался топот, пол вагона затрясся. Кто-то спешил к ним. Лютый попытался было загородить своего подопечного, да так и застыл, глядя в молодое лицо, возникшее в дверях. Словно кипятком облило изнутри, и тут же заледенело всё. Но он остался спокойным — ни единый мускул не дрогнул на лице, когда взгляд его встретился со взглядом Щусенка, повзрослевшего, возмужавшего, налившегося юношеской яростной силой и красой.
— Лютый! — выдохнул щенок (какой там щенок, кобель уже здоровый!). Рука метнулась вверх, вороненое дуло уставилось в лоб.
— Отставить! — голос Феликса, негромкий, спокойный, словно отрезвил парня и подоспевших дружков его. — Уберите наган, юноша. Этот человек — мой спутник и друг, и только что спас мне жизнь.
Выражение лиц Щусенка и его банды было бесценным. Лютый не сделал ни единого движения, позволяя Феликсу закончить перевязку. Первой ожила девка, Ксана. Шагнула в отсек, прищурившись, глядя в глаза Лютому.
— А помните, дяденька, вы мне бусы подарили? — нежный голос прошелся по сердцу ледяным топотком. Но глаза были холодными и полными недоверия и изумления. Лютый покачал головой медленно, спокойно, не отводя взгляда.
— Не помню… ничего не помню.
Пальцами раненой руки, поморщившись от боли, стряхнул челку с поврежденной щеки и лба. Девка нахмурилась, отступив. Братец ее и дружки смешались, глядя недоверчиво.
— Вы от Юзефа? — спросил Феликс, заправляя угол повязки за край. — Даниил, Оксана, Валерий и Яков, — перечислил, не запнувшись. Очкастый мальчишка кивнул белобрысой головой, вышагнув вперед. Отдал по-военному четко конверт, скрепленный сургучной печатью. Лютый невольно залюбовался тонкими окровавленными пальцами Феликса, преломляющими печать. Боль была с ним, но не в нем, а словно бы вокруг. Лютый смотрел, как Феликс, чуть наклонив голову, вчитывается в строчки, писаные синими чернилами. Дочитав, кивнул, свернул письмо, сунув в карман гимнастерки.
— Идите за мной, — бросил через плечо, выходя из отсека и протискиваясь в узкий коридор.
Лютый метнулся следом;, обогнав юных чекистов, пошел бок о бок с Феликсом. Сам себе не признался бы, что единственная мысль владела им — защитить того, кто был для него другом, единственным в его судьбе. Кто их знает, этих щенков, что у них на уме.

4.

Позже, у водокачки, выследив одного, подошел Щусенок, сощурив голубые глаза и глядя на Лютого холодно и недоверчиво.
— Не помнишь, значит, — бросил, глядя исподлобья, делая вид, будто накачивает воды — умыться, — не думал, что ты жив еще.
— Не будь я живым, вы не успели бы, — спокойно ответил Лютый, наклоняясь, чтобы зачерпнуть пригоршню студеной воды, — и Феликса не спасли бы.
Напился из горсти и омочил вспотевший лоб. Щусенок поморщился, все еще глядя исподлобья.
— Ты помнишь, — уверенно произнес он, — и меня помнишь, и отца моего… И счеты меж нами еще не закончены.
— А коли не помню? — Лютый усмехнулся, глянув в потемневшие глаза. — Коли позабыл всё, что было до встречи с Феликсом? Что сделаешь, парень?
Щусенок скрипнул зубами, вздыбив желваки на щеках. Глянул яростно, зло.
— Неужто всё позабыл? — прошипел по-змеиному, оскалив клыки. — И как порол я тебя, распоясанного, в твоей же постели?
Лютый пожал плечами, с наслаждением окунувшись в боль, полоснувшую от раны.
— За что порол-то? — сам удивился тому, как ровно и спокойно прозвучал вопрос.
И едва удержал усмешку при виде перекосившегося лица Щусенка. Выпрямился и пошел к высокой худой фигуре в наброшенном на одно плечо рединготе. Последнее слово оставил за собой в этот раз. И спиной чувствовал сверлящий взгляд парня — полный ненависти, свирепый. И стало вдруг весело, хорошо так, словно солнце взошло, да не в небе, а в самом сердце. Горячая веселая ярость разлилась по венам кипятком. Пружинной походкой двинулся Лютый к напарнику своему.
Феликс не один был. Цыган, девка и белобрысый в очках стояли подле него. Рядом, перебирая веревку, служившую помочем, топтался мальчонка лет восьми. Посиневшая от весеннего холода кожа его давно покрылась струпьями и синяками, рубахи не было, только штаны драные явно со взрослого мужика, кое-как подвязанные крест накрест веревкой через плечи.
— Злые там, — говорил он, почесывая паршивую голову, — банда там засела, дяденька! Страсть какие злые!
— Сколько их? — голос Феликса звучал спокойно, почти нежно. Пацан носом шмыгнул, глянул испуганно, помялся, прежде, чем ответить. Посмотрел на замурзанные ручонки.
— Много, дяденька. Больше, чем пальцев на двух руках. Они деревню пожгли, мать ссильничали, да сестер… и убили. Только мы спаслись с меньшой сестрой моей, Глашкой. Дяденька, родненький, забери нас отседова, а? Страшно тут, и кушать нечего.
— Где твоя Глаша? — голос Феликса неуловимо дрогнул. Лютый молча встал рядом, стараясь не замечать увлажнившихся глаз его. Пацан вложил пальцы в рот, свистнул — и из-за старой развалюхи смотрителя вышла девчушка лет пяти, в драной вязаной кофте до самых босых замурзанных ступней. Подошла, потянув ручонки к Феликсу, он наклонился и забрал ее на плечо, приласкав. Повернулся к Лютому.
— Сокол, отведи их в вагон, одежду возьми из той, что в сумке лежит. Подбери по росту что подойдет. И сухарей дай из моей порции, да кипятку налей.
Лютый кивнул, забирая с его рук девчонку. Грязные лапки обняли его за шею, в свободную руку легла маленькая ладошка пацана. Никогда не любил детей Лютый, но сейчас вдруг почувствовал, как теплом окутало сердце от той доверчивости, с какой малыши льнули к нему. Не глядя на ошалевших от этого зрелища молодых чекистов, прошел к поезду.
В вагоне спустил малышку с рук и сунулся вниз, под деревянную столешницу, порядком посеченную пулями. Вытащил сумку Феликса, перебрал несколько рубашек и отложил две, поплоше да потоньше, но всё ж из крепкого плотного сукна. Повернулся к детишкам.
— Скидывайте свои тряпки, малые.
Налил из медного чайника теплой воды на вязаную рванину девчонки, обтер, как сумел, оба грязных тельца, и надел рубахи. Усадил малых на свою постель и укрыл шерстяным отрезом, служившим одеялом. Чуть поколебавшись, вытащил из-под стола пакет с сухарями, по сухарику сунул обоим и налил теплой воды в свою кружку. Сердце сжалось при виде того, как вцепились они в свои жалкие пайки, точно голодные крысенята.
Феликс вернулся через малое время, бросил взгляд на задремавших под одеялом детей и кивнул, одобрительно улыбнувшись Лютому.
— Опасно, конечно, брать их с собой, но и здесь оставлять не годится.
Лютый посмотрел на него остро, потянулся, выглянув в коридор, нет ли кого. Феликс словно понял, положив руку ему на плечо и сжав железными пальцами.
— Они меня прежнего знали, — выдохнул Лютый, — что сказали тебе?
— Это неважно, Сокол, — Феликс смотрел в глаза, в самую душу, — что было, то было. Для меня ты друг и брат, который своей грудью меня прикрывал. Так и останется.
Обнял второй рукой за изувеченную щеку.
— А если вспомнил что-то, то тебе решать, рассказывать о том или нет. Я любого тебя приму. У всех нас есть, что скрывать, и что хотелось бы оставить в прошлом.
Лютый улыбнулся криво, чувствуя, как в груди становится тесно от слёз и светлой чистой боли. Здоровой рукой обнял Феликса и на миг прижался лбом ко лбу его.

— Что-то вспомнил… видать, они пробудили. Но не обессудь, не скажу пока. Меняются люди, Феликс, и я поменялся… наверное. Хочу думать, что поменялся. Но оно там дальше будет видать, потому как нам с ними еще одним поездом ехать.
— Все меняются, Сокол, — просто сказал Феликс, — а в добрую или дурную сторону, решает сам человек. Пока же я видел от тебя лишь помощь и дружбу. С тем и к тебе приду.

Ветер хлестал в лицо. Поезд двигался все быстрее к перегону. Лютый улыбнулся, хотя плечо болело, и голод злой крысой вгрызался в брюхо. Вспомнились снова слова той, златовласой, из смертного сна:
«Те, кто враги тебе, станут друзьями. Те, кто друзьями звался, предадут. Не ошибись, сын мой…»
Больше он не сделает ошибок. Свой путь он избрал, оставшись с Феликсом, оберегая его. Но как ни говорил он себе это, что-то все же было внутри, не желавшее уходить. Словно кроха сомнения, точившая душу.
Детишки спали, прижавшись друг к другу, точно котята. Одеяло сползло, и Лютый, подобрав край, подоткнул его, чтобы не замерзли крохи. Проверил наган за поясом и пару винтовок, зарядил разряженные.
— Феликс Эдмундович, впереди обвал! — крикнул женский голосок, а спустя миг ворвалась в отсек Ксанка. Лютый вскочил одновременно с Феликсом, сжимая в одной руке винтовку, в другой коробку с патронами.
— Стопори машины! Отобьемся! — холодно, спокойно прозвучал родной голос, вселяя в душу уверенность. Лютый едва заметно улыбнулся в бороду, бегом пересекая вагон и перепрыгивая в передний. Здесь ждал цыган, молчаливый и собранный. При виде Феликса кивнул в сторону паровоза, который уже замедлял ход.
— Завалили пути, гады. Видать, думают, мы тут чего стоящее везем.
— Ну, стоящее это уж точно! — улыбка сделала лицо Феликса открытым и совсем молодым.

Лютому казалось, мир свился в свиток, и небеса сделались как кровь, как и говаривал старый святоша в приходской школе, куда его отдал батька, как сравнялось ему восемь лет. Невыносимо болело плечо, но он вцепился в эту боль, как в спасение. Рядом отстреливался Щусенок со своей безумной сестрицей, и его профиль в пороховом дыму казался чем-то нереальным. Грохнул взрыв — видать, слишком близко граната подлетела. «А неплохо экипированы, мерзавцы», — успел подумать Лютый, проползая чуть вперед и держа винтовку у бока. Пролом от взрыва остался весьма солидный, но Лютый успел оценить обзор и удобство, примостившись аккурат возле. Первыми же двумя выстрелами снял двух бандитов. Успел увидеть, как волокут на развал что-то здоровое.
— Твою ж мать! — выдохнул, поднимаясь на колено и дергая стоящих рядом цыгана и Феликса на пол. — Пулемет! ЛОЖИСЬ!
Загрохотала пулеметная дробь. Над головами взвились обломки древесины и металла. Краем глаза Лютый успел заметить, как девка, виляя задницей, поползла обратно, в конец поезда. Запоздало ударило поддых — детишки! Но он не двинулся, пытаясь хоть как-то рассмотреть в пыли и пороховом дыму, в древесной стружке, взметнувшейся в воздух, фигуры пулеметчиков. Выстрелил почти наугад, в поднявшуюся фигуру. Попал! Но пулемет так и не заглох -, видать, прибил подносящего или кого еще из помощников стрелка. Парни рядом палили, кто во что горазд. Лютый не мог бы сказать, чьи пули в кого попадали. Сам он продолжал стрелять, то и дело срываясь в кашель и чих — слишком уж много мусора набилось в нос и бороду. Тонкий профиль Феликса рядом не давал ему потерять голову.
Как следует прицелившись и задержав дыхание, Лютый выстрелил в круглое и темное, чуть возвышавшееся над станком. Пулемет захлебнулся. Попал! Кто-то рядом вскрикнул торжествующе. Лютый прижал к носу рукав рубахи, сделав еще вдох через тонкую ткань. Прицелился снова и снял теперь того, кто попытался заменить стрелка. Воодушевленные юные чекисты одного за другим валили окруживших поезд бандитов. В какой-то миг выпрямился Феликс, замахнувшись и бросив что-то в группу нападавших, пытающуюся утянуть пулемет за развал. Грохнул взрыв. Запоздало вспомнилось, что оставалось несколько гранат, которые они берегли, как зеницу ока. Вот и сгодились.
Потом вдруг все затихло. Лютый продолжал лежать, прижимая здоровым плечом опустевшую винтовку. Тело казалось натянутой струной. Он вслушивался в стылый, провонявший порохом и древесиной мир вокруг, пытаясь отыскать хоть что-то, кроме хриплого дыхания и далекого плача.
— Кажись, все готовы, — произнес кто-то рядом, и Лютый не сразу понял, что то был Щусенок, — Феликс Эдмундович, вы целы?
Лютый поднялся и дернул щенка, пытавшегося встать, толкнул обратно, как и Феликса.
— Лежите, я посмотрю, — сам удивился спокойствию собственного голоса, — вы, трое, за командира мне отвечаете.
Он сошел с поезда, всматриваясь в пороховую дымку пополам с пылью. Кто-то ворохнулся и застонал сбоку; Лютый выдернул из-за пояса еще полный наган и высадил пулю в окровавленную голову. Бандит затих. Внимательно озираясь по сторонам, Лютый поднялся на завал и удостоверился, что весь пулеметный расчет почил в бозе. Там и сям валялись мертвые тела; чуть поодаль, на дальнем склоне, пытался отползти человек. Не стонал, не плакал, пощады не просил. Лютый подошел, глядя в знакомое лицо.
— Так, стало быть, — с трудом произнес Гнат Бурнаш, глядя на него с насмешкой, — вот не знал и подумать не мог, что Сидорушка мой к красным переметнется.
Лютый молча смотрел на него, чувствуя, как осыпается решимость и дух слабеет. И снова в голове зазвучал сладостный голос златовласой: «Те, кто враги тебе, станут друзьями. Те, кто друзьями звался, предадут. Не ошибись, сын мой…»
— Не твой я… — сказал он спокойно, глядя в темные мертвые глаза бывшего подельника, — и твоим никогда не был. Меня зовут Сокол.
Кроха сомнения, теплившаяся в душе черным пламешком, вспыхнула злой, горькой болью, и исчезла, изгнанная призванной уверенностью.
Подошедшие Щусенок и цыган споро связали пленника. А тот, кто назвался Соколом, пошел обратно, к высокой тонкой фигуре, стоявшей у разбитого пулемета. Полной грудью вдохнул живой, сладкий воздух и улыбнулся впервые после своей смерти -, от всей души, от всего сердца. Соколиного сердца.
— Дети живы? — первое, что спросил, поравнявшись с Феликсом. Тот кивнул, улыбаясь в ответ.
— Живы. Как стрелять начали, они сразу на пол легли. А Ксана потом их прикрывала. Все живы, Сокол. Помоги-ка мне, вроде тут еще можно что-то сделать. Нам бы такое оружие не помешало.
Вместе они принялись осматривать пулемет, обсуждая, можно ли починить его.

Сидор Лютый был мертв. Он остался на обломках деревьев и осколках камней, там, где взглянул в лицо прошлому в последний раз. Сидор Лютый умер. Родился Сокол.
Ветер бил в лицо, поезд уносил в ночь Сокола и тех, кто сражался бок о бок с ним. За кого? За что?
На плечо легла узкая сильная рука, и он улыбнулся, глядя в непроглядную темень за окном. Время покажет.