Время было благосклонно к Гермионе Грейнджер — чрезвычайно благосклонно. Впрочем, многие и сами могли прийти к такому выводу после её восхитительного появления на ежегодном памятном вечере Министерства магии, где она поразила всех сшитым на заказ платьем от Джорджо Армани (см. стр. 20) и драгоценностями из личного хранилища Елизаветы Виндзор, королевы Англии.

Во время нашего интервью Гермиона выглядит не менее потрясающе, хотя на ней куда более повседневный наряд по сравнению с платьем стоимостью тысяча двести галлеонов и ожерельем за полмиллиона, в которых она величественно прошествовала по залу. По её словам, в повседневном гардеробе преобладают спокойные нейтральные оттенки — отражение той стабильности, которую она стремится привнести в собственную жизнь. Мягкий бежевый свитер с золотыми пуговицами изящно дополнен золотыми часами «Картье» (см. стр. 21) и фамильными золотыми серьгами.

Мисс Грейнджер во всём своём великолепии сидит в квартире, где мы превратили небольшой уголок в декорацию для интервью. Хотя переехала она лишь несколько недель назад, здесь Гермиона выглядит совершенно как дома — даже если нераспакованные коробки в кабинете, переоборудованном под библиотеку, свидетельствуют об обратном.

— У меня был коттедж в Лондоне, — объясняет она, и на губах появляется сокровенная улыбка. — Там я… была ближе к покою, чем когда-либо прежде.

Она постаралась воссоздать обстановку прежнего убежища: пышная зелень, обилие естественного света, приятное сочетание тёмных и светлых оттенков в интерьере. Моя ассистентка Карли Атрамес, присутствовавшая на интервью, заметила, что в квартире мисс Грейнджер «больше вкуса и изящества», чем в большинстве старинных поместий, где нам довелось побывать.

И я, дорогие читатели, склонна с ней согласиться.

Именно с тщательно подобранной и по-своему глубоко личной обстановки её дома начинается наша беседа.

— Если бы большинство людей увидели твою квартиру, Гермиона, думаю, они бы несколько удивились, не так ли?

Первый вопрос застаёт её врасплох. Перед ответом Гермиона несколько секунд оглядывается по сторонам, словно надеется отыскать его в окружающей обстановке.

— Возможно. Не обязательно из-за самих вещей, скорее из-за того, насколько хорошо они сочетаются. В юности меня совершенно не интересовали ни гармония, ни… хороший вкус.

— Пожалуй, что нет. Знаешь, что побудило тебя измениться?

Она смеётся.

— Сила воли. Экспозиционная терапия. Газеты только и писали о том, насколько неправильной была каждая моя черта, а проще всего оказалось исправить одежду. И то, как я себя держала. К тому же мне приходилось посещать столько официальных мероприятий в магловском мире, что я была вынуждена научиться хорошо выглядеть — иначе газеты снова выставили бы меня лохматым пугалом.

Постоянные читатели «Паркинсон Пресс» знают, что большинство наших интервью посвящено женщинам. И они также знают, что мы терпеть не можем самоуничижение. Естественно, мне пришлось её поправить.

— Полно, Гермиона. Любому зрячему человеку было понятно, что все эти статьи писались из зависти. Естественным кудрям завидовали всегда, а природному уму женщины — тем более. Зачем тебе хотелось измениться?

Она снова замолкает, и на этот раз паузу сопровождает лёгкий румянец.

— Я… Кажется, мне это понравилось. Я имею в виду ощущение собственной красоты. В те времена меня знали совсем не за неё. Но я поняла, что, когда надеваю красивый наряд, совершенно неважно, чем я известна. Значение имеет лишь то, как я себя чувствую. Теперь, когда я захожу в любимую кофейню или продуктовый магазин, люди делают мне комплименты. И не думаю, что дело исключительно во внешности. Я искренне верю, что люди замечают обретённую мной уверенность и сами поддаются её влиянию.

Именно такого ответа я и ждала.

— Что ещё в твоей жизни помогло обрести эту уверенность?

— Ох, даже не знаю… Всё?

На её губах расцветает таинственная улыбка. Гермиона смотрит в окно столовой, а послеполуденный свет озаряет её лицо.

— Я за три года получила докторскую степень по нейробиологии — науке о мозге. После этого, всех бессонных ночей и недель, когда я питалась одной лапшой быстрого приготовления, я поняла, что имею право на уверенность в себе. Я доказала, что способна самостоятельно справляться с трудностями.

Мне очевидно, что она о чём-то умалчивает.

— С какими именно трудностями?

— Что ж, если оглянуться назад, слово «трудности» может показаться несколько преувеличенным в сравнении с пережитой войной.

Мы вместе смеёмся.

— Большую часть полученных после войны денег я потратила на коттедж. Чтобы оплачивать обучение, пришлось начать писать. Ничего серьёзного! Всего лишь короткие рассказы, в которых я переосмысливала свои травмы, превращая их в небольшие, понятные юной аудитории истории. Поначалу школа и местная газета платили мне всего двадцать фунтов — около четырёх галлеонов — в неделю. Но затем мне предложили издательский контракт, а остальное, как говорится, уже история. Под псевдонимом я продала по всему миру сотни тысяч экземпляров. Благодаря анонимности смогла заняться научными исследованиями и благотворительностью — тоже под вымышленным именем. Я помогаю руководить лабораторией в Кембридже, а осенью буду читать студентам курс лекций по геронтопсихологии. Так что вскоре дел у меня будет очень много.

В этот момент её прерывает ещё одна моя ассистентка, упавшая с высокого стула у кухонного островка. После двух минут тревожных хлопот Гермиона снова усаживается и продолжает:

— И чтобы сразу сорвать пластырь: мои родители теперь почти не участвуют в моей жизни. Мы пытаемся восстановить отношения, но война травмировала их едва ли не так же сильно, как меня.

Я понимаю, что не следует выпытывать столь личные подробности, даже если цель интервью — узнать Гермиону поближе.

— Я очень впечатлена, Гермиона.

И это чистая правда. Ей всего двадцать четыре, но она уже создала собственное наследие в двух совершенно разных мирах.

Однако один вопрос всё же не даёт мне покоя:

— Как именно ты подружилась с королевой Елизаветой?

— Ах…

Гермиона постукивает пальцами по ноге — одна из немногих нервных привычек, которые она проявила с момента нашего прихода.

— Я очень дорожу нашей дружбой, а уважение к ней предполагает определённое нежелание обсуждать обстоятельства знакомства. Могу лишь сказать, что мы поддерживаем многие одинаковые благотворительные организации и у нас есть несколько общих знакомых. В действительности наша встреча не была настолько невероятной.

— А завязались ли у тебя какие-нибудь… другие отношения? Возможно, романтического характера?

Гермиона снова краснеет, на этот раз гораздо заметнее.

— Что ж, я…

Моя вторая ассистентка опять падает со стула, яростно мотая головой. По её словам, причиной стал кошачий волос. Живоглот — примерно двадцатилетний фамильяр мисс Грейнджер, наполовину книззл — наблюдает за нами из гостиной, подозрительно прищурившись.

Гермиона заверяет, что её питомец гипоаллергенен, и мы продолжаем беседу, а моя ассистентка ненадолго выходит на улицу.

— Я была настолько сосредоточена на карьере, что отношения пока просто не вписываются в мои планы. Знаю, мой ответ, так сказать, взъерошит немало перьев, однако я твёрдо верю: нужно дождаться подходящего человека, даже если ожидание затянется.

Ради тех, кто, возможно, надеется получить шанс, я обязана спросить:

— А если ты встретишь «подходящего человека» прямо сейчас?

Гермиона отмахивается от вопроса.

— Полагаю, буду решать проблемы по мере их поступления. Повторюсь: по крайней мере в ближайшие несколько лет карьера для меня превыше всего.

И вот мы добрались до вопроса, который интересует каждого.

— Что именно входит в твои планы на ближайшие несколько лет? Почему ты решила вернуться?

Впервые с начала интервью выражение её лица невозможно назвать ни счастливым, ни умиротворённым. Улыбка превращается в пару обнажённых кинжалов — и направлены они на правительство.

— Признаюсь, после отъезда я почти не следила за прессой. И зачем мне было это делать? Меня ложно обвинили в том, что именно я разрушила свои отношения. Меня оскорбляли в каждой статье, преследовали после гибели десятков моих сверстников, среди которых были и мои друзья.

Она глубоко вдыхает, прежде чем продолжить:

— Один человек разыскал меня и рассказал о происходящем. Последние несколько недель я изучала законодательство и читала беспристрастные издания — такие как «Паркинсон Пресс». В конце концов я решила, что не могу позволить миру, в котором сохранилось столько надежды, уничтожить самого себя.

Гермиона подаётся вперёд, и каштановые кудри рассыпаются по плечам.

— Предлагаемые программы реабилитации Пожирателей смерти, Законы о восстановлении численности населения и регистрации существ? Они трусливы. Варварски. Это лёгкие пути, избранные потому, что Министерство не желает по-настоящему трудиться над восстановлением послевоенного общества. Но я готова проделать эту работу. Потому что самые трудные поступки зачастую оказываются самыми правильными.

Я не могу удержаться и тоже наклоняюсь к ней, словно мы сообщницы, замышляющие безумное ограбление, а не бывшие соперницы по Хогвартсу.

— И как именно ты намереваешься работать?

— Я собираюсь войти в состав Визенгамота, поскольку меня избрали наследницей места Лавгудов. Затем поступлю на службу в Министерство. И если Министерство захочет публично отказать кавалеру ордена Мерлина с более обширным политическим опытом, чем у половины нынешних сотрудников, — пусть отказывает.

Её усмешка становится поистине хищной.

— Мой запасной план еще менее дружелюбен.