Глава 10: Глава 10

Июнь 2004

Ей выделили кабинет.

Он располагался на десятом этаже Министерства, в дальнем углу, и мог похвастаться окнами от пола до потолка, на которые были наложены качественные чары, изображавшие дождливый магловский Лондон. Гермиона почти поддалась искушению заменить вид на двор перед своим коттеджем, но не хотела рисковать: изображение могли отследить. Накануне вечером один репортёр подкараулил её у выхода из квартиры, и Гермионе пришлось наложить на него незаконное «Обливиэйт», чтобы её адрес не появился в утренних газетах.

Если бы кому-нибудь удалось отыскать коттедж — её единственное настоящее убежище, — палочка Гермионы вполне могла бы применить Непростительное заклятие.

Случайно, разумеется.

За открытой дверью весь день раздавались шаги. Проходившие по коридору люди неизменно замедлялись возле её кабинета и тут же ускорялись, стоило Гермионе резко повернуть голову и поймать их на попытке заглянуть внутрь. Сама она лишь утром узнала, что ей предоставили отдельное служебное помещение, но, судя по всему, вместе с ней об этом узнало и всё Министерство.

После обеденного перерыва — во время которого Гермиона вовсе не обедала, а пожимала руки людям, которых никогда прежде не встречала, и тем, кого надеялась больше никогда не увидеть, — она вернулась в кабинет и обнаружила на столе гору корреспонденции ростом с неё саму.

Что, если задуматься, было не таким уж впечатляющим достижением.

Семьдесят восемь писем.

Два из них оказались вопилерами.

Их Гермиона открыла первыми.

Молли Уизли, неизменно преданная мать, прислала очаровательную отповедь, подробно разбиравшую все способы, которыми Гермиона якобы пыталась навредить её безупречному сыну, лишь вскользь упомянув в интервью «Паркинсон Пресс» их давно закончившиеся отношения. Визг матриарха Уизли продержался целых пятнадцать секунд, после чего Гермиона сожгла чёртово письмо заклинанием «Инсендио».

Этого вопилера она ожидала.

Более того, Гермиона предположила, что даже слегка оскорбилась бы, если бы Молли простила ей субъективные прегрешения всего через жалкие пять лет, учитывая, что эта женщина славилась способностью десятилетиями хранить обиды.

А вот второго отправителя…

Что ж, Гермиона не знала, кого ожидала услышать.

Даже прослушав всё сообщение продолжительностью в добрых две минуты, она так и не поняла, кто именно его отправил: из-за славянского акцента, становившегося всё сильнее по мере нарастания ярости, значительная часть слов оказалась неразборчивой.

— Не могу поверить… после всего, что он… мне на ухо… трахал меня целых… но стоило… изображает героя… держись подальше от… мой… ещё раз увижу тебя с… я тебя уничтожу… Драко Малфой принадлежит мне!

Ах да.

Малфой.

Разумеется.

Скоро Драко Малфой получит счёт из больницы Святого Мунго за лечение той боли в заднице, в которую постепенно превращался.

Утром белобрысый засранец ехал с ней в лифте: безукоризненно сшитый костюм, ровные белые зубы, идеально уложенные волосы и сияние той разновидности уверенности, которую могли купить только миллионы и миллионы галлеонов.

В знак приветствия он кивнул Гермионе, и она почти ответила тем же, но лифт быстро заполнился, а ей совершенно не требовались новые комментарии по поводу несуществующей личной жизни.

Гермиона вышла, не обернувшись, слишком отвлечённая разговорами, обрушившимися на неё со всех сторон.

С тех пор она ничего о нём не слышала.

До появления вопилера.

Гермиона подумывала рассказать Малфою. Попросить его, образно говоря, держаться своей стороны прохода. Или хотя бы сообщить девушке, что из всех женщин мира именно Гермионы ей следовало опасаться меньше всего.

Но чувство вины после интервью всё ещё не прошло, поэтому она решила проявить зрелость и ничего не говорить.

Остальные семьдесят шесть писем представляли собой разнообразную смесь извинений, допросов, откровенных угроз и сдержанной благодарности. Некоторые были подписаны знакомыми именами — Невилл Лонгботтом, Блейз Забини, Фред Уизли, — и Гермиона отложила их отдельно, чтобы не забыть ответить позже.

Однако над другими пришлось задуматься.

Джинни.

Гарри.

Рон.

Все три письма лежали перед ней.

Дразнили.

Невскрытые.

Особенно Гермиону заставило задуматься письмо Джинни. Не потому, что она не хотела его читать, а потому, что знала: если прочтёт, то обязательно ответит. А Гарри, скорее всего, имел доступ ко всей переписке жены.

В конце концов, они были женаты.

Делили одну жизнь.

Одного ребёнка.

Одно пространство, в котором для Гермионы не нашлось места.

Она подумывала сжечь письма Гарри и Рона, но в конце концов отказалась от этой идеи, сославшись на новообретённое желание стать рассудительной, уравновешенной ведьмой — хотя бы ради повышения шансов своей политической кампании.

Возможно, она просто прочитает их, когда напьётся до беспамятства.

Гермиона сунула письма в ящик стола.

Вздохнула.

Снова открыла ящик.

Смотрела на маленькую стопку, пока всё перед глазами не расплылось.

Слёзы.

Гермионе захотелось рассмеяться.

Она так давно из-за них не плакала, что делать это теперь, когда они находились настолько близко, казалось почти ребячеством. Когда вкус прощения уже дразнил язык — и дразнил довольно давно.

Но, пожалуй, прощение не означало забвения.

Как она могла забыть их поступок, если шрамы до сих пор тяжестью лежали на сердце?

Как могла забыть, если тело плавилось от ярости при виде их лиц, звуке их имён, малейшем прикосновении к воспоминаниям о них?

Как могла забыть, если этот мир, похоже, твёрдо намеревался напоминать ей обо всём каждый день?

Ответ был прост.

Никак.

Гермиона снова закрыла ящик — как раз в тот момент, когда о распахнутую дверь коротко постучали.

Сложив руки перед собой, она позволила себе один долгий вдох, затем улыбнулась и подняла глаза.

— Здравствуйте! Входи…

Остаток фразы застрял где-то посреди горла.

Малфой стоял, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди.

— Сегодня много посетителей, Грейнджер?

Медленно.

Он всегда говорил так чертовски медленно.

Словно разум мог подобрать следующее слово лишь после того, как прозвучало предыдущее.

— Вообще-то, да. Поэтому я вежливо попрошу тебя уйти — на случай, если кто-нибудь захочет поговорить со мной по-настоящему.

Он сделал один-единственный шаг внутрь кабинета.

— А если я хочу, чтобы ты попросила меня уйти невежливо?

Гермиона могла представить множество невежливых вещей, которые с удовольствием сделала бы со своим детским заклятым врагом.

И ни одна из них не подходила для рабочего места.

— Что ж, полагаю, я могла бы последовать примеру твоей девушки. Начать вопить какую-нибудь бессмыслицу в безвкусной демонстрации территориальной чуши.

Малфой наклонил голову и прищурился. Ресницы у него были возмутительно идеальными: светлыми, как и остальные волосы, и настолько длинными, что вполне могли касаться подбородка.

— …Девушки?

Гермиона натянуто улыбнулась, предположив, что в детстве его слишком часто роняли головой вниз.

— Да, Малфой. Женщины, с которой человек состоит в романтических отношениях.

— Я знаю, кто такая девушка.

Он опустился в одно из кресел перед её столом, откинулся на спинку и посмотрел на Гермиону из-под полуопущенных век серыми глазами.

— Я не понимаю, почему ты решила, что она у меня есть.

Ожидая объяснений, он застучал пальцами по краям подлокотников, но Гермиона лишь смотрела с выражением, которое, как она надеялась, демонстрировало холодное безразличие.

В его защиту следовало признать: он не выглядел человеком, которого беспокоили возможные последствия гнева возлюбленной. Однако Гермиона прекрасно знала, как выглядят коварные мужчины, а портрет Малфоя вполне можно было поместить в словаре рядом со словом «подозрительный».

— Сегодня я получила довольно… страстный вопилер.

Малфой выпрямился.

Пальцы прекратили выбивать ритм.

— От кого именно?

— Мы только что это установили. От твоей девушки, Малфой.

— Нет, Грейнджер. Как её звали?

Гермиона была ошеломлена.

И должным образом возмущена, хотя ей следовало понимать, что бессмысленно ожидать хоть капли романтической верности от мужчины, выросшего в обществе, где содержание любовниц поощрялось.

— У тебя их несколько?

Он упёр язык в щёку.

Раз.

Два.

Три.

Брови сошлись в попытке осмыслить вопрос — по крайней мере, Гермиона предположила, что он пытался сделать именно это.

Ещё через несколько секунд Малфой озорно признался:

— Теперь уже нет.

— Значит, это отвергнутая любовница?

Впрочем, Гермиона и так знала ответ. Любой человек — или предмет, — обладавший ушами, смог бы прийти к такому выводу, невзирая на языковой барьер.

Она спросила лишь потому, что какая-то бешеная, болезненная и пустоголовая часть её существа хотела знать.

Гермиона могла предположить несколько причин: мелочное удовлетворение, желание получить новый повод осудить Малфоя или ничтожную вероятность того, что какая-то часть её в действительности ревновала к его прежней пассии.

Однако Гермиона Грейнджер уже давно отказалась от самоанализа в тех случаях, когда была уверена, что обнаруженное ей не понравится.

Самосохранение, если угодно.

Она предпочитала считать это нежеланием откусывать больше, чем способна прожевать.

Длинные бледные пальцы снова принялись размеренно постукивать по креслу.

— Полагаю, возможно. Но предположить с большей уверенностью я сумел бы, если бы знал её имя.

В его словах звучало лёгкое раздражение.

Гермиона не оценила этого тона, поскольку из всех участников ситуации именно она имела право выражать недовольство.

— Прошу прощения за те невероятные неудобства, которые причинил тебе полученный мной вопилер. Возможно, если бы она не кричала на меня, мне удалось бы разобрать хоть что-нибудь сквозь её акцент.

Гермиона вовсе не намеревалась разговаривать с ним, словно с трёхлетним ребёнком, который только учил алфавит.

Нет, тщательно отчеканенные слова полились сами собой — будто её внутренняя гениальность поняла, что имеет дело с тупоумным скоплением клеток, притворявшимся несправедливо красивым и хорошо одетым мужчиной.

Очевидный намёк на собственную умственную неполноценность Малфоя ничуть не задел.

— Какой именно был акцент? Французский? Итальянский? Немецкий? Дай мне хоть что-нибудь, от чего можно оттолкнуться, дорогая.

Глупая стайка бабочек, которую слово «дорогая» — протяжное, произнесённое непристойно низким голосом и всё так же медленно — отправило в её живот, помогла Гермионе понять, как этому идиоту удалось заманить столько женщин.

Но, несмотря на растущее желание подчиниться низменным биологическим потребностям, она не сдавалась.

— У тебя есть женщина в каждой стране, Малфой? Это цель всей твоей жизни?

Оскорбления по поводу чистокровного воспитания и неодобрения покойного отца уже давили на язык, однако Гермиона пообещала ему — и самой себе, — что сможет оставить всё это в прошлом. Поэтому она впилась зубами в раздражавший кусок плоти, пока не почувствовала вкус меди и желание унизить в нём абсолютно всё не ослабло.

— Были, Грейнджер.

Его улыбка откровенно над ней насмехалась.

— Кажется, я только что сказал, что у меня больше нет нескольких… любовниц, как назвала бы их ты.

Гермиона не упустила того, как в конце слова скривились его губы, будто он попробовал нечто отвратительное.

— И ты чудесным образом — без намеренной игры слов — превратился в мужчину, преданного одной женщине?

Он торжественно кивнул.

— Да.

Самое быстрое слово за весь их разговор.

Уверенное.

Безоговорочное.

Сначала Гермиону охватило недоверие, затем — горечь, подозрительно напоминавшая рев…

Нет.

Она даже не станет рассматривать такую возможность.

Однако мазохистские наклонности всё же победили, и Гермиона спросила:

— И кто же эта счастливица?

Плечи Малфоя опустились, когда он издал долгий, страдальческий вздох.

— Спасибо, Грейнджер. Я уже умирал от желания…

— Гермиона?

Дверной проём заполнила мужская фигура.

До ужаса, до боли знакомая.

Рон.

Сдавленный звук — то ли всхлип, то ли судорожный вдох, Гермиона не могла точно сказать, поскольку тело уже перешло в режим «бей или беги», — едва не сорвался с её губ.

Её тело всегда было чёртовым предателем.
К сожалению, он почти не изменился — разве что плечи стали возмутительно широкими. Вероятно, преимущество полноценного питания и наличия времени на тренировки.

Всё остальное осталось прежним: рыжие волосы, слегка падавшие на глаза, россыпь веснушек на переносице, привычка сутулиться и словно сжиматься, когда он нервничал.

А вот реакция Гермионы на его появление заметно изменилась.

Когда-то её ночами мучили кошмары. Они мучили и теперь, если быть честной, однако их содержание со временем стало другим. В первые годы после побега из волшебного мира сновидения попеременно разыгрывали сценарии, в которых Гермионе приходилось снова встречаться с Роном или Гарри.

Поначалу Гермиона из снов либо цепенела, либо падала на колени, либо осыпала их проклятиями, пока не задыхалась и не просыпалась — в поту, с криками или судорожно хватая воздух.

А иногда всё происходило одновременно.

Но Гермиона, отсутствовавшая пять лет, не сделала ничего подобного.

Она просто смотрела.

Прочистила горло.

Дважды моргнула — и оба раза на внутренней стороне век вспыхнула картина его голой задницы, зажатой между чужих ног.

Затем улыбнулась.

Вежливо, не показывая зубов.

Без тепла, но и без ярости — разительный контраст с её реакцией на Гарри.

Подтверждение того, что именно его предательство причинило ей самую глубокую боль.

— Мистер Уизли, чем могу помочь?

Голос не дрогнул.

А даже если бы дрогнул, его заглушило бы звериное рычание второго незваного гостя.

— Да, Уизел, чем мы можем тебе помочь?

Голубые глаза неверного бывшего опустились к зловеще поднимавшемуся из кресла Малфою. Тот встал так, чтобы заслонить Гермионе почти всю фигуру Рона.

Будь у Малфоя загривок, подумала она, шерсть на нём сейчас непременно встала бы дыбом. Будь у него морда, та наверняка исказилась бы в оскале, а с обнажённых клыков стекала бы слюна.

Мужчины.

Гермиона закатила глаза.

Какая глупая мальчишеская вражда.

— Что ты здесь делаешь, Малфой?

Рон больше не сутулился. Очевидно, присутствие соперника заставило его выпрямиться во весь рост, и широкие плечи почти касались обеих сторон дверного проёма. Он был примерно на дюйм выше Малфоя, но убийственное выражение в глазах Драко сводило на нет любое физическое преимущество.

Соревнование по измерению членов.

Восхитительно.

Гермиона снова закатила глаза.

Прежде чем она успела отчитать обоих мальчишек и потребовать, чтобы они покинули кабинет, поскольку ей пора на несуществующую встречу, Малфой открыл свой огромный поганый рот.

— Что ж, Уизли, если тебе непременно нужно знать…

Губы Малфоя растянулись в ухмылке, и желудок Гермионы ухнул к самым ступням.

— Я её б…

Она заметила блеск в его глазах.

Самодовольство.

Увидела, как рот формирует остаток слова, начиная со слога, подозрительно похожего на бой.

— Благодетель! — выпалила Гермиона, не желая позволять Малфою загнать их в яму, из которой она уже не выберется. — Он мой благодетель.

Голова Малфоя так резко повернулась к ней, что Гермиона готова была поклясться: она услышала хруст.

Рон же по привычке, которая за пять лет нисколько не изменилась, лишь непонимающе смотрел на них двоих.

— Благодетель в чём, Миона?

Миона?

Гермиону едва не стошнило.

Раньше он всегда произносил это имя так нежно, почти мурлыкал.

Хотя теперь, когда она задумалась, скорее скулил.

Он попытался назвать её так даже в тот момент, когда она застала его трахающим Лаванду Браун.

«Миона, подожди… Я… Всё не…»

— Не твоё дело.

— Её политической кампании.

Гермиона впилась взглядом в Малфоя, представляя, как теперь уже её воображаемая шерсть встаёт дыбом. Как зубы впиваются ему в яремную вену, чтобы он наконец перестал разговаривать.

Рон, как всегда остававшийся непроходимым идиотом, безмолвного разговора не заметил.

— Благодетель в чём?

Гермиона взглядом бросила Малфою вызов ответить.

Практически пообещала применить «Аваду», если он хотя бы приоткроет рот.

Она уже понятия не имела, чего ожидать от его ответов.

Он пытался создать впечатление, будто они встречались?

Были деловыми партнёрами?

Распутными политическими союзниками?

Должно быть, Малфой стремился умереть, потому что всё-таки начал открывать рот.

Ноздри Гермионы раздулись.

Глаз задёргался.

— Э-э… Миона? — Рон робко шагнул в комнату, проявляя непостижимую заботу — как он смеет! — поскольку сейчас Гермиона, вероятно, напоминала человека с самым тяжёлым запором в мире.

— Миона? — беззвучно повторил Малфой, а затем фыркнул.

Бровь Гермионы снова дёрнулась.

— Он политический благотворитель, который поддерживает моё возвращение в правительство.

Из груди Рона вырвался облегчённый вздох, и Гермиона страстно пожалела, что не сказала что-нибудь другое — хотя бы затем, чтобы не видеть, насколько жалкое облегчение отразилось на его лице.

Малфой, судя по всему, разделял её чувства.

Он двинулся к Рону и остановился так близко, что носки их обуви почти соприкасались.

— Да. И сейчас у нас очень важная встреча, поэтому будь так добр и пошёл нахер.

С силой, которой, по мнению Гермионы, могли обладать исключительно профессиональные спортсмены, Малфой вцепился в переднюю часть мантии Рона, приподнял его и выставил за дверь так быстро, что тот едва успел возмущённо залепетать.

После чего захлопнул дверь прямо перед его покрывшимся красными пятнами лицом.

Гермиона уставилась на Малфоя с открытым ртом.

— Зачем ты это сделал?

Улыбку, красовавшуюся на его лице, точнее всего можно было назвать самодовольной до омерзения.

— Сделал что?

— Не притворяйся идиотом, Малфой.

Гермиона вскинула руку, указав на место, которое только что занимал её бывший парень.

— Зачем ты его так прогнал?

Малфой странно на неё посмотрел. Между бровей появилась складка.

— Ты сейчас серьёзно?

Возможно, Рон всё-таки не был самым глупым мужчиной в комнате.

Гермиона ничего не ответила, лишь скрестила руки на груди.

— Ты можешь честно сказать, что хотела оставаться с этим…

Малфой провёл ладонями по лицу.

— Ты хотела, чтобы он был здесь? Если да, я прямо сейчас найду его и приведу обратно.

Разумеется, Гермиона не хотела видеть здесь Рона. Его короткое двухминутное появление — вполне соответствовавшее его результатам в постели — в сочетании с недавней встречей с Гарри заставит её в ближайшие недели возвести стены окклюменции на небывалую высоту.

— Неважно, чего я хочу.

Малфой открыл рот, собираясь возразить, но Гермиона подняла палец.

— Мне необходимо поддерживать определённую репутацию. Если он побежит к прессе и разболтает о твоём помутнении рассудка, я буду выглядеть женщиной, которая не способна цивилизованно общаться с бывшим парнем.

— О твоей репутации позабочусь я. Никогда из-за неё не переживай.

Два широких шага — и Малфой оказался у края её стола. Теперь их разделяли лишь два с половиной фута красного дерева.

— Ты. Хотела. Чтобы. Он. Остался?

Возможно, на этот раз Гермиона и ответила бы, но мозг зацепился за то, как отчётливо он произносил каждое слово, и следующие несколько мгновений был занят исключительно воспроизведением того, насколько невероятно низким стал его голос в конце.

Малфой, должно быть, принял её ошеломлённое молчание за ответ, потому что отшатнулся на шаг.

— Да чтоб тебя…

Бледные пальцы скользнули по ещё более светлым волосам.

Малфой резко развернулся, и на мгновение Гермионе показалось, что он уйдёт, ничего не объяснив.

Но у самой двери он бросил последний взгляд через плечо и процедил сквозь зубы:

— Я заставил его уйти, потому что его присутствие тебя напугало. И пусть это длилось всего секунду, я не мог смотреть, как ты возводишь стены ради мужчины, который не заслуживает таких усилий.

Он ушёл прежде, чем Гермиона успела сказать, что на самом деле вовсе не хотела видеть Рона Уизли в своём кабинете.