Глава 7: Глава 7

Пэнси Паркинсон, давно научившаяся выгодно обыгрывать свои мопсовидные черты, буквально излучала уверенность. Та пропитывала каждое её движение: манеру говорить, походку, позу, которую она принимала во время беседы. Темноволосая слизеринка находилась в квартире Гермионы всего каких-то полчаса, но уже распоряжалась так, словно договор аренды был оформлен на её имя.

Гермиона хотела бы официально заявить, что не принадлежала к женщинам, которые ревновали к представительницам собственного пола. Она ведь не завидовала Лаванде Браун, когда та удовлетворяла свои потребности с бойфрендом Гермионы, с которым встречалась уже год. Так почему же ей завидовать женщине, которой не посчастливилось переспать с Драко Малфоем и которая любезно вызвалась опубликовать правду Гермионы в стремительно набиравшей популярность газете?

Наблюдая, как Пэнси готовится к интервью и командует своей широко распахнувшей глаза помощницей, расставляя всё по местам в квартире Гермионы, она могла с достаточной уверенностью определить причину этих отвратительных приступов зависти.

Синдром упущенной выгоды.

Что было нелепо, ведь за свои неполные двадцать четыре года Гермиона успела сделать больше, чем большинство людей за целый век: встречалась со звездой квиддича международного уровня, помогла победить Тёмного Лорда, получила докторскую степень в области нейробиологии, установила настоящие взаимовыгодные отношения с британской монархией — и это лишь малая часть внушительного списка её достижений.

Учитывая все обстоятельства — а под «обстоятельствами» Гермиона подразумевала неверного бывшего парня, никчёмного бывшего лучшего друга и агрессивно настроенное бывшее общество, — она считала, что справляется просто блестяще.

Но Пэнси Паркинсон порхала по гостиной так, словно её дела обстояли намного лучше, чем просто «хорошо». Она выглядела человеком, искренне любившим собственную жизнь, даже когда раздражённо рычала по поводу «позорно устаревших» методов конкурентов.

Именно этого, как поняла Гермиона, она и боялась упустить.

Возможности любить собственную жизнь.

Или, точнее, любить её вопреки всем присутствовавшим в ней неудобствам.

— Можно подумать, им никогда прежде не отказывали, — проворчала Пэнси, разглядывая новую гору писем, прибывших тем утром: вялые мольбы изданий, которым Гермиона отказала накануне вечером.

— Полагаю, отказ от Гермионы Грейнджер ранит несколько сильнее, — заметила её помощница Карли.

Она заканчивала приготовления к короткой фотосессии, о которой Гермиона заранее ничего не знала, но на которую согласилась после одного-единственного бескомпромиссного взгляда Пэнси.

— «Пророк» предложил мне пять тысяч галлеонов за эксклюзивное интервью.

Малфой развалился на её диване, положив щиколотку одной ноги на колено другой, и читал экземпляр «Гордости и предубеждения», поля которого Гермиона густо исписала заметками об условиях возникновения любви, экзистенциальных затруднениях, мешавших союзу двух людей, и обстоятельствах, при которых романтические отношения становились по-настоящему невозможными.

Маленький — хотя на самом деле довольно высокий — белобрысый засранец явился вместе с Пэнси, не удостоив Гермиону даже простого приветствия. Его взгляд изучил каждый уголок квартиры с таким выражением, которое можно было назвать эталоном аристократического осуждения.

Немного обеспокоенная тем, что Малфой обнаружит скрытые между строк её пометок интимные подробности характера, Гермиона прикусила щёку и лишь затем ответила:

— Мне они вообще ничего не предложили.

Серые глаза оторвались от третьей главы.

Гермиона точно знала, где он остановился, поскольку её многослойные выделения так подробно разбирали фразу мистера Дарси «но недостаточно хороша, чтобы нарушить мой душевный покой», что по ним можно было написать диссертацию. Страница буквально светилась под приглушённым сиянием стоявшего рядом торшера.

— О. Если бы я это знал, мой отказ был бы сформулирован значительно жёстче, — произнёс Малфой и снова опустил взгляд к книге.

Гермиона сжала кулаки у бёдер, чтобы не вырвать роман у него из рук.

— Малфой, ты остаёшься вежливым даже тогда, когда пытаешься кого-нибудь оскорбить. Сомневаюсь, что твой «жёстко сформулированный» отказ сумел бы взъерошить хоть чьи-нибудь перья.

В углу столовой, временно превращённом в фотостудию, Пэнси замерла.

— Грейнджер, — вздохнул Малфой, переворачивая страницу, — когда состоятельный человек — по-настоящему состоятельный — говорит «жёстко сформулированный», он подразумевает угрозы.

Гермионе понадобилось мгновение, чтобы осознать смысл сказанного.

А затем:

— Ты угрожал бы крупнейшему магическому изданию мира из-за того, что они не собирались мне платить?

По иронии судьбы, это был бы самый романтический поступок, который кто-либо когда-либо ради неё совершал, даже если намерения Малфоя объяснялись скорее чувством долга богатого засранца, чем романтической привязанностью.

— Да.

Он произнёс это с той же непоколебимой уверенностью, которую Гермиона всё утро наблюдала у Пэнси.

Сидя за обеденным столом, Гермиона возмущённо задохнулась.

— Почему?

Малфой пожал плечами, перевернул ещё одну страницу и пробежался взглядом по заметкам на полях.

— Что тут скажешь? Я горячий сторонник равенства в оплате труда.

Вспыхнувшее раздражение заставило её пальцы — но не ногти, поскольку все они были изгрызены в ожидании гостей — выбить резкое стаккато по деревянной столешнице.

Только до неприличия богатый мужчина мог разозлить её своими благими намерениями.

— Справедливости, а не равенства.

Малфою, вероятно, ни разу в жизни не приходилось задумываться о разнице между этими понятиями.

По крайней мере, это возражение заставило его положить книгу на журнальный столик и полностью развернуться к ней. Он прочистил горло одним преувеличенно театральным кашлем, улыбнулся и укоризненно произнёс:

— Не Левиосá, а Левиóса.

У бывшей девушки Малфоя вырвался недостойный звук, подозрительно напоминавший сдавленный смех, но он не шёл ни в какое сравнение с возмущённым вздохом Гермионы.

— О, прошу прощения, что одиннадцатилетняя я не желала стать жертвой случайного заклинания лишь потому, что один бездарный мальчишка не умел, чёрт побери, слушать!

Палец с коротким ногтем обвиняюще ткнул в сторону Малфоя.

— И, возможно, некоторым…

Она снова указала на него.

— …бездарным детям следовало внимательнее ко мне прислушиваться, потому что тогда…

Ещё один тычок.

— …они не занимали бы вечно второе место и не оказывались бы в больничном крыле из-за незнания того, как приближаться к чёртовому приручённому гиппогрифу!

Комнату наполнило лишь совершенно недостойное пыхтение Гермионы, лицо которой после словесной атаки на Малфоя приобрело почти фиолетовый оттенок.

Он слегка покачивался на диване.

Медленно моргнув, молодой лорд Малфой открыл рот, несомненно собираясь нанести ответный удар.

Но не издал ни звука.

О боже, — катастрофизировала Гермиона. — Я всё испортила.

Паркинсон встанет на сторону бывшего парня, Малфой побежит к прессе с кошмарным рассказом о пережитом, а Гермиону снова изгонят — ещё до того, как она успеет распаковать все вещи.

Карли, слишком юная, чтобы помнить выходки, с которыми обычно ассоциировали троих остальных присутствующих, и потому слегка напуганная, осторожно приблизилась к кипевшей от злости Гермионе.

— Мы готовы начинать, когда пожелаете, мисс Грейнджер.

Малфой издал неопределённый звук — резкий, сдавленный, нечто среднее между скулежом и хрюканьем. Однако прежде, чем Гермиона успела его высмеять, он поднялся и направился к Пэнси, а кончики его ушей покрывал подозрительный румянец.

Гермиона прищурилась, но позволила усадить себя в зелёное бархатное кресло — скорее из-за не проходившего страха, что она непоправимо его разозлила, чем из настоящего сожаления о своей вспышке.

Пэнси расположилась прямо напротив, облачённая в модный пастельно-розовый костюм и подозрительно вежливое выражение лица.

Настолько подозрительное, что Гермиона начала потеть.

Это было настоящей катастрофой, поскольку собранный ею стильный наряд — кофта с золотыми пуговицами и широкие брюки — состоял преимущественно из бежевых и кофейных оттенков.

Поправляя верх, Гермиона нервно рассмеялась:

— Здесь немного жарко из-за такого количества людей.

Она многозначительно посмотрела на Малфоя, который по собственной инициативе навис над тремя женщинами, словно назойливый дементор: серьёзный, бледный и каким-то образом высасывающий из Гермионы жизнь без всякого физического контакта.

Малфой фыркнул, глядя сверху вниз на стремительно покрывавшуюся испариной Гермиону.

— Ты не знаешь охлаждающих чар? Уверен, что даже этот бездарный ребёнок…

Он снова фыркнул.

— …на втором курсе достаточно внимательно слушал на заклинаниях, чтобы их выучить.

Гермиона улыбнулась, но в её улыбке не было ни капли тепла.

— Малфой, я признательна, что из чрезмерной драматичной осторожности ты решил сопровождать мисс Паркинсон, однако, думаю, мы, женщины, вполне справимся сами.

Она указала рукой на дверь.

— Можешь идти.

Вежливое выражение лица Пэнси едва заметно дрогнуло. Об этом свидетельствовало лишь крохотное движение бровей.

Они с Малфоем обменялись нечитаемыми взглядами, и его светлая бровь тоже дёрнулась, словно они общались с помощью какого-то тайного кода.

Стоя сбоку от Пэнси с пером в руке, Карли пристально следила за несуществующей пылинкой на полу.

Вернув на место цивилизованную маску, Пэнси рассмеялась — её смех совершенно не подходил столовой Гермионы и скорее принадлежал зачарованному лесу.

— Так вот что он тебе сказал?
Всё тело Малфоя дёрнулось в сторону подруги.

— Да, Пэнс, потому что это правда.

— Грейнджер, — изысканное выражение по-прежнему не покидало лица Пэнси, но тон изменился, став каким-то… тревожным. — На самом деле он хотел сказать, что владеет значительной долей «Паркинсон Пресс». Настолько значительной, что присутствует на многих моих интервью и следит, чтобы я не публиковала всякую дрянь.

Малфой поник и поспешно выпалил:

— Да…

— Ты издеваешься, Малфой?

Не успел он выдать какое-нибудь жалкое оправдание, построенное на жадности, вине или великодушии, как Гермиона уже вскочила и ткнула пальцем в середину его — очень твёрдой — груди.

Малфой застыл под её натиском, и отсутствие реакции, нежелание отвечать за свои поступки разъярили её ещё сильнее. Гермиона надавила так, что кончиком пальца смогла почувствовать учащённое биение его сердца.

— Следовало догадаться, что у тебя есть какой-то злой умысел, ты… ты, змея!

Его взгляд не отрывался от пальца, который в данный момент наверняка оставлял синяк на грудине. Вероятно, Малфой уже представлял, как поручит адвокатам подготовить иск о домогательствах.

Обладай Гермиона Грейнджер хоть каплей здравого смысла, она бы внимательнее задумалась над значением его молчания. Отсутствие у Малфоя готового ответа как минимум слегка настораживало.

— Как ты посмел меня обмануть?

К первому пальцу присоединился второй.

— Блейз рассказал, что я там буду? Это было ваше маленькое тайное пари? Ставка на то, сколько времени тебе понадобится, чтобы избавиться от маленькой грязнокровки…

Драко двинулся.

Стремительно.

— Не смей…

Он сильнее подался грудью навстречу её пальцам, а губы исказились в оскале.

— Никогда не произноси этого слова при мне, Грейнджер. Никогда.

Обе его руки поднялись и осторожно обхватили её ладонь. С куда большим терпением, чем Гермиона считала возможным для мужчины, на которого кричали, он отвёл её воинственно выставленные пальцы.

Малфой сделал один размеренный шаг назад.

Затем второй.

Развернулся и вышел из квартиры Гермионы, не произнеся на прощание ни единого слова.

Её рука по-прежнему оставалась поднятой, а пальцы указывали в пустоту.

Рядом хрипло пробормотали:

— Он ушёл, да?

Несмотря на потрясение от внезапного бегства Малфоя и стремительно накатывавшее сожаление о собственной вспышке, Гермионе хватило присутствия духа ответить:

— Да, похоже на то.

— Ох, ради всего святого… Сядь, Грейнджер.

Чья-то крепкая рука обхватила её предплечье и потянула обратно в кресло.

Теперь на лице Пэнси не осталось даже намёка на притворство. Губы поджались, а проницательный взгляд намертво пригвоздил Гермиону к месту.

Трёх женщин окутала неловкая тишина.

Возникшая пауза позволила Гермионе, выражаясь словами её психотерапевта, «проанализировать и перенаправить».

С анализом всё было просто и логично. Гермиона переутомилась, а её печально известный темперамент заставил слишком поспешно сделать выводы. Хуже того, она сорвалась перед женщинами, от которых зависела помощь в переписывании сложившейся вокруг неё истории.

Но самым ужасным было то, почему она так поступила: разум настолько привык к ядовитому общению с Малфоем, что даже не допустил возможности, при которой они не ссорились, или мира, где его побуждения не были порочными.

С перенаправлением всё обстояло сложнее. Несмотря на многочисленные достижения и глубокие знания о работе человеческого разума, Гермиона оставалась до унизительного неразвитой в области социального интеллекта.

— Он для меня несколько… болезненная тема, — призналась она, теребя шов на брюках.

Нога Пэнси метнулась вперёд и пнула Гермиону по голени.

— Прошу прощ…

— Перестань ёрзать.

Словно только что не оставила на ноге Гермионы синяк, Пэнси открыла кожаную папку.

Разумеется, розовую.

— И не извиняйся за свою травму. Вы с Драко продолжали бы говорить друг другу «прости» даже после смерти.

Точно.

Травма.

Двух минут вдали от Малфоя оказалось достаточно, чтобы разум Гермионы снова смог дышать.

А вместе с этим дыханием пришёл новый прилив стыда.

Годы она изучала сложную природу горя и его влияние на принятие решений. Годы исследовала глубины собственных кошмаров и то, как они продолжали воздействовать на основы её личности.

И всё же она отказала Драко в том самом снисхождении, о котором когда-то умоляла для себя.

— Возможно, мне и не нужно извиняться за травму, но за свои поступки извиниться необходимо.

Она начала вставать.

Пэнси подняла ладонь.

— Сиди.

— Нет, я…

— Сядь. Обратно.

Гермиона села.

Пэнси протянула сложенный лист Карли, которая по-прежнему была заворожена несуществующим пятном на деревянном полу.

— Через пять минут он приползёт обратно. Тогда и сможете ползать друг перед другом на коленях.

Прежде чем Гермиона успела объяснить все причины, по которым Малфой совершенно точно не собирался возвращаться, дверь открылась.

Он вошёл и осторожно прикрыл её, стараясь не шуметь.

Когда Малфой повернулся и Гермиона увидела его лицо, то окончательно поняла, насколько сильно всё испортила.

Окклюменция затуманила его глаза, окутав новым слоем серого и сделав ещё темнее.

— Прошу прощения, — объявил он, не обращаясь ни к кому конкретно, и сел за кухонный островок. — Я не хотел выходить из себя.

Он вышел из себя?

Гермионе стало стыдно.

— Нет, Драко.

Она подалась вперёд, надеясь, что серьёзность тона и обращение по имени заставят его взглянуть на неё.

Не заставили.

— Я повела себя невероятно опрометчиво. И даже если всё это было подстроено, интервью для Пэнси — самое малое, что я могу сделать после твоей помощи на торжественном вечере.

Его челюсть напряглась, но взгляд по-прежнему оставался прикован к окну и подёрнут дымкой безразличия.

Не думая — что, похоже, становилось главной темой сегодняшнего дня, — Гермиона потянулась к нему, хотя сама не понимала, чего именно хотела.

Но её намерения не имели значения.

Драко резко отшатнулся в кресле, словно в него выстрелили.

Гермиона немедленно отдёрнула руку и снова мысленно себя отругала.

Разумеется, человек, переживший пытки, не захочет, чтобы к нему внезапно прикасались.

Что бы ни произошло на торжественном вечере, какое бы перемирие они ни заключили короткими ласковыми прикосновениями, в реальный мир оно не перешло.

Наверное, так было даже лучше, решила Гермиона.

Никакой путаницы для прессы.

И никаких нарушенных ею границ.

Она ограничилась словами:

— Мне действительно очень жаль. Клянусь, это больше не повторится.

Если что-то и произошло, то её извинение лишь сильнее разбередило рану: глаза Драко потемнели ещё на один оттенок.

Пэнси закатила ледяные голубые глаза.

— Вы оба жалкие. Мы можем уже начать интервью? Я хотела бы выпустить его завтра, пока интерес публики не угас.

Разглаживая складки на одежде, появившиеся из-за нервных движений, Гермиона почти взмолилась:

— Пожалуйста, давайте.

Она не подозревала, что меньше чем в метре от неё Драко Малфой чарами приклеил собственные ступни к полу, пытаясь побороть желание рухнуть перед ней на колени и молить о прощении.