Глава 4: Глава 4

Драко Малфой.
Май 2004

Встреча с Гермионой Грейнджер после пяти лет разлуки оказалась ближе всего к религиозному откровению, которое когда-либо переживал Драко Малфой.

Впрочем, к загадочной женщине, стоявшей к нему спиной и выглядывавшей из-за колонны, наблюдая за гостями приёма, Драко подошёл именно потому, что в её силуэте — ширине плеч, изгибе шеи, в том, как мантия ниспадала вдоль тела, — было что-то, напоминавшее девушку, которую он убедил себя, что больше никогда не увидит.

Когда потрясение прошло, его захлестнуло другое чувство — ужасное, издавна преследовавшее его семью: собственничество.

Жестокое, всепоглощающее собственничество вонзило в него зубы, стоило Гермионе подтвердить, что никто не знает о её появлении, и в её обычно непреклонном взгляде промелькнула тревога.

Нечто зловещее внутри Драко вцепилось в этот проблеск тревоги и закричало, требуя всё исправить. Не позволить никому больше его увидеть.

И это — защитить единственную заметную слабость Гермионы от жадных паразитов, называвших себя политиками, — стало его миссией.

А потом она сбросила мантию, и его миссия едва не сменилась куда более гнусной целью: утащить её домой и приковать к своей кровати, чтобы больше никто и никогда не увидел её в таком греховном платье.

Уже много лет ни одна женщина не вызывала в нём такой жалкой, ревнивой реакции. И той женщиной тоже была чёртова Гермиона Грейнджер.

Он наблюдал, как она вошла в зал суда в маггловском костюме, свободно сидевшем в плечах из-за потерянного во время войны веса. С высоко поднятой головой. С яростным блеском в глазах.

Она посмотрела на него лишь однажды, всего на долю секунды, но этот взгляд обещал: всё будет хорошо, потому что она сама позаботится, чтобы всё стало хорошо.

И Драко пропал.

Пришлось стиснуть зубы, чтобы не выпустить наружу рвавшийся из груди стон.

А закованные в цепи руки он был вынужден переложить на колени, чтобы журналисты не запечатлели его неистовый стояк.

Однако тот стояк не шёл ни в какое сравнение с тем, что возник в ту секунду, когда мантия Грейнджер соскользнула с её тела.

Драко был весьма благодарен себе за то, что выбрал для вечера самую свободную из своих ниспадающих мантий — из упрямого протеста против матери, настаивавшей на более облегающем наряде, способном привлечь внимание присутствующих незамужних ведьм.

Нарциссу Малфой ожидало неприятное пробуждение, когда она поймёт, что единственная женщина, за которой Драко намерен ухаживать, — магглорождённая Гермиона Грейнджер.

Либо она получит внуков-полукровок, либо вообще никаких.

Назвав Гермиону божественной, он имел в виду не только то, что она выглядела прекрасной — хотя так оно и было!

Нет.

Он имел в виду, что она заслуживала поклонения. Что её образ следовало запечатлеть на витражах и поместить в каждом окне Министерства, в каждом классе Хогвартса, в каждой витрине Косого переулка.

Она звонко рассмеялась — ещё одно её качество, достойное почитания, — и посмела назвать его повесой, словно последние десять минут его мозг не перестраивал себя в орган, единственной целью существования которого было доставлять ей удовольствие.

То же самое случилось в зале суда много лет назад, и Драко потребовалось целых два года, чтобы распутать завязавшиеся узлом нейронные цепи. Сначала он был убеждён, что она будет жить долго и счастливо с Уизелом, а затем — что больше никогда её не увидит, после того как она бесследно исчезла.

Новый беспорядок в голове распутать уже не удастся.

Драко знал, что изменился навсегда.

Появление Поттера поколебало её уверенность, нарушило контроль над эмоциями, и Драко захотелось унести Гермиону прочь, провести ладонями по волосам и лицу, шепча обещания отомстить за неё.

Вместо этого он ограничился слегка провокационным замечанием, позаботившись, чтобы газеты выставили зачинщиком именно его.

Затем появилась Уизли женского пола, и Гермиона смягчилась — а следом за ней смягчился и Драко, осознав, что присутствие этой женщины не угрожает душевному равновесию Грейнджер.

Весь вечер стал упражнением в том, чтобы соразмерять собственные эмоции с чувствами Грейнджер: обостряться, когда ей требовалась защита, и притупляться, когда она явно справлялась сама.

Едва заметные прикосновения, которых ещё вчера Драко не позволил бы никому, кроме матери, стали центром его притяжения.

Она стала центром его притяжения.

Нежное прикосновение к бицепсу — и перед глазами всё плыло.

Палец касался запястья — и кровь вскипала.

А когда с её губ сорвалось его имя — Спасибо, Драко, — оно прозвучало молитвой.

Прощением, о котором он давно убедил себя, что больше не заботится, но которое, получив, оказался необратимо изменён.

И Мерлин, её улыбка!

Он был весьма рад, что сразу после этой маленькой выходки она поспешила к лифтам и не увидела, как он остался стоять с отвисшей челюстью, запинаясь и залившись краской.

К нему поднялся репортёр. Драко всё ещё словно прирос к полу наверху лестницы, а журналист уже требовал объяснить, что, чёрт возьми, сегодня происходило.

Драко — само воплощение изящества — открыл рот, собираясь сказать:

— Приятель, я и сам, мать его, понятия не имею.

Но вместо слов с губ свесилась ниточка слюны.

Ему пришлось выложить кругленькую — хотя далеко не такую приятную глазу, как Гермиона, — сумму, чтобы стереть это происшествие из памяти журналиста.

На следующее утро их лица красовались во всех крупных изданиях, а ещё через час личный кабинет Драко был заставлен рамками с запечатлёнными мгновениями вечера.

На самом видном месте, посреди стола, стояло зацикленное изображение Гермионы: она улыбалась ему, благодарила, а картинка обрывалась прямо перед тем, как она поворачивалась и уходила.

Драко смотрел на неё уже полчаса, когда до сознания наконец достучалась череда лёгких ударов в дверь.

Все рамки, кроме стоявшей на столе, исчезли в тот самый миг, когда в кабинет вплыла его мать.

Светлые волосы собраны в безупречную причёску, спина прямая как палка, уши и шея украшены драгоценностями в непристойно ранние десять утра — Нарцисса Малфой воплощала всё, чем, по мнению общества, должна быть чистокровная жена.

И разительно отличалась от ведьмы, о которой Драко фантазировал всю прошлую ночь.

— Драко, — поприветствовала она сына, опускаясь в одно из кожаных кресел напротив него. — Как прошёл вчерашний вечер?

Драко знал, что она уже видела газеты, но решил ей подыграть.

— Прекрасно, мама. Ты была права, заставив меня пойти.

Ещё одним счастливым событием он обязан матери, осознал Драко.

— «Прекрасно»? Какая высокая похвала, учитывая, что прошлый вечер ты назвал — цитирую — «совершенной потерей времени», которая заставила тебя «желать, чтобы сам Волдеморт воскрес» и избавил от «пытки слушать очередную пустоголовую дурочку, рассуждающую о своих способностях вести хозяйство».

Драко не вздрогнул при имени Тёмного Лорда. Не вздрагивал с тех пор, как вернулся после шести месяцев в Азкабане — опьянённый пережитой травмой и вооружённый знанием, что оставшуюся жизнь его будут преследовать и другие ужасы, не связанные с безносым костлявым психопатом.

— Похоже на правду.

Он всё ещё жадно впитывал движущееся изображение, снова и снова переживая миг, когда Гермиона подарила ему широкую улыбку.

Нарцисса двинулась быстрее, чем когда-либо прежде, — даже быстрее, чем в тот день, когда бежала от Волдеморта, таща за собой Драко и недовольного Люциуса, — и схватила рамку.

Драко рванулся вперёд, готовый оглушить её, если она хотя бы оставит пятнышко на стекле, но мать лишь подняла палец.

— Ты за ней ухаживаешь?

Ответ прозвучал мгновенно.

Непоколебимо.

— Да.

Один голубой глаз дёрнулся.

— И как именно начались эти новые отношения?

— Мы встретились на вечере и нашли общий язык.

— Значит, вы снова сошлись… — Нарцисса посмотрела на изображение, а затем подняла взгляд на сына. — Вчера?

— Да.

Возможно, прежнему Драко было бы неловко от столь стремительного развития отношений и очевидного осуждения в материнских глазах.

Но Драко, принадлежавшего Гермионе, это почти не заботило.

— И она… согласилась на столь внезапное ухаживание?

Ни секунды колебаний.

— Согласится.

Прогресс уже был.

Она назвала его по имени.

Драко.

Не «Малфой».

Без тени презрения, вызванного прежними проступками — проступками, за которые он будет извиняться всю оставшуюся жизнь.

Нарцисса поджала губы, а затем процедила:

— Это плохо кончится, Драко.

Её слова влетели в одно ухо и вылетели из другого.

— Нет, мама. Всё закончится именно так, как ты всегда хотела: твой единственный ребёнок женится.

— Мой дракон… — Нарцисса вздохнула. — Наша семья причинила ей зло. Ужасное зло. Возможно, она способна простить тебя, но полюбить? Это слишком многого от неё требовать.

В словаре Гермионы не существовало понятия «слишком много».

Если кто-то и мог справиться с труднейшей задачей — полюбить его, — то Драко не сомневался, что это Гермиона Грейнджер.

При поддержке галеонов в семейных хранилищах, обаяния, отточенного почти за двадцать четыре года жизни, и решимости, которой он прежде не испытывал никогда, Драко станет неудержим в погоне за самой выдающейся ведьмой поколения.

— Тебе незачем об этом тревожиться. Если она мне откажет, я перейду к следующей.

Лжец, — усмехнулось внутреннее «я».

Если Гермиона ему откажет, к следующему вечеру он велит вырыть себе могилу.

Нарцисса тоже не поверила, но, заметив появившуюся в сыне опасную резкость, лишь протянула:

— Что ж, хорошо.

Драко не нравилось, как она смотрела на фотографию, — словно рассчитывала вероятность его успеха по ширине улыбки Гермионы.

— Теперь можно вернуть мою фотографию?

Нарцисса снова задумчиво промычала, но поставила рамку на стол, развернув изображением к нему.

Её сын расслабленно откинулся в кресле и жадно проследил за повторяющимся мгновением — раз, другой, — а затем перевёл внимание на единственную женщину, которая — пока что — знала его разум лучше, чем он сам.

Драко сложил руки на красном дереве стола.

— Мама.

Очередное задумчивое мычание.

— Да, дорогой?

— Я пропал.

— Да, дорогой.